Текст книги "Великий Кузнец 4 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 25
Таков закон

Элиас, разумеется, не отказал. Он лишь кивнул, его глаза на мгновение блеснули тем самым любопытством учёного, которого заинтересовала новая задача.

– Разумно, – произнёс он, поднимаясь из-за стола и направляясь к одному из многочисленных шкафов, уходящих в потёмки под самым потолком. – Брать вершину, не исследовав основание – верный путь к катастрофе. Особенно в магии. Земля и вода… фундаментальные стихии, такие же, но и отличные от огня и воздуха. Каждая из них требует иного восприятия. Хотя мы теперь и знаем, что огонь – это составная стихия, но сути дело не меняет…

Он не стал рыться наугад. Его длинные, сухие пальцы с лёгкостью скользили по корешкам, будто он помнил расположение каждой книги в этом хаосе. Через пару минут он вернулся к столу, держа в руках два не слишком толстых тома.

Первый он положил передо мной. Переплёт был из грубой, почти шершавой кожи тёмно-коричневого цвета, украшенный простым тиснёным орнаментом из переплетающихся корней и камней. Название, выведенное выцветшими серебряными чернилами, гласило: «О дыхании камня и покое земли: первые шаги для одухотворённого ума».

– Основание геомантии, – пояснил Элиас. – Старый труд, но один из самых ясных. Автор, маг по имени Торвальд Рагнарссон, был практиком, а не теоретиком. Он учит не поднимать горы, а слушать, что говорит тебе камень под ногами. Чувствовать его плотность, возраст, память и даже состав. Без этого любой заговор земли будет грубым и опасным насилием.

Вторую книгу он положил рядом. Её переплёт был из синеватой, гладкой кожи, напоминавшей поверхность спокойного озера. Орнамент – струйки и волны. Название: «Ручьи и родники: введение в акватику для сухопутных».

– А это базовые принципы гидромантии. Автор, судя по стилю, последовательница школы Севера. Акцент на текучести, адаптивности, терпении. Вода не ломает препятствие, она его обтекает, или точит тысячелетиями. И всегда находит путь к своей цели. Принцип, полезный не только в магии.

Я взял обе книги. Они были тяжёлыми, плотными, пахли старым пергаментом, пылью и словно чем-то ещё: одна – неподвижным холодком глубины, другая – лёгкой сыростью ручья.

– Огромное спасибо, магистр Зольник, – сказал я искренне.

– Не стоит благодарности. Возвращай в целости, – он махнул рукой и принялся раскупоривать один из моих свёртков с чаем. – А пока… попробуем этот твой гостинец.

Мы заварили чай в простом глиняном чайнике, который Элиас поставил на небольшую жаровинку с тлеющим угольком. Аромат сушёных ягод и мяты быстро наполнил кабинет, смешиваясь с запахом старых книг и металла. Элиас налил по чашке. Напиток получился насыщенного янтарного цвета, с приятной, чуть терпкой кислинкой. Сергей остался стоять на страже, вежливо отказавшись от того чтобы присесть и попробовать чай вместе с нами.

Мы пили чай, беседуя о вчерашних событиях, о теории магии огня и льда, о том, как будет распространяться наш трактат. Элиас высказал осторожный оптимизм, но предупредил, что любое новое знание, особенно столь фундаментальное, встретит сопротивление. Я согласился. В этот момент уши людоволка отреагировали как антенны, вскоре в дверь кабинета старого алхимика постучали.

– Войдите, – сказал хозяин дома, даже не оборачиваясь.

Дверь открылась, и на пороге предстала знакомая фигура в тёмно-синем мундире с золотым шитьём: капитан Дорн. Он выглядел усталым, под очами его залегли тёмные тени, но осанка по-прежнему была безупречной, а взгляд острым и собранным. Он бегло окинул взглядом комнату, встретился глазами со мной и Сергеем, кивнул, а затем его взгляд устремился к Элиасу.

– Надеюсь, не помешал, учитель, – его голос, обычно твёрдый и командный, сейчас звучал с почтительной теплотой.

– Адриан, – Элиас жестом пригласил его войти. – Ты как нельзя кстати. Как раз пробуем новый чай. Присоединяйся.

Дорн вошёл, его взгляд скользнул по книгам, лежащим передо мной, но комментировать это он не стал.

– Спасибо, – сказал офицер, принимая из рук Элиаса наполненную чашку.

Он пригубил, оценивающе подержал вкус во рту и кивнул.

– Хорошо. Согревает и бодрит. То, что как раз и нужно в моём сегодняшнем графике.

Капитан сел, отпил ещё немного и вздохнул, будто сбрасывая с плеч часть груза.

– Я зашёл не только проведать старого друга и учителя, – начал он, ставя чашку на стол, лицо приняло официальное, деловое выражение. – Хотя и это тоже. Но есть служебный вопрос. После вчерашнего… инцидента, я счёл нужным освежить в памяти некоторые правовые аспекты, тем боле, что я буду обязан отразить в отчете так называемые «временные артефакты». В частности, я поднял законы и указы, касающиеся создания и оборота магических артефактов на территории королевства.

Элиас медленно отпил из своей чашки, его лицо оставалось спокойным, но в глазах появилась настороженность.

– И каковы выводы, капитан? – спросил он тихо.

Дорн выдохнул, его плечи слегка опустились. В его голосе прозвучала не искренняя досада, а скорее усталое принятие неизбежного.

– Выводы, увы, неутешительны. Я проверил все своды, подразделы, сноски и судебные прецеденты. Законодательство королевства в области артефакторики, хоть и архаичное, но вполне определённое. Если вкратце, то любое лицо, создающее магические предметы с целью их последующего отчуждения (продажи, обмена, дарения), либо создающее предметы, которые по своей природе могут быть отнесены к категории «оружия, доспехов или инструментов усиления», обязано зарегистрироваться в Королевской Гильдии Артефактов.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.

– Это влечёт за собой уплату вступительного взноса, ежегодной гильдейской пошлины, а также обязывает вести учёт создаваемых предметов с последующей уплатой соответствующего налога с оборота. Также необходимо предоставлять отчёты о деятельности. Исключений для… временных артефактов, или для предметов, представляющих собой нечто новое, закон не предусматривает. Если это магический предмет, созданный руками человека ил любой другой расой и несущий в себе активное или пассивное зачарование – он подпадает под регулирование. Таков закон.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Даже Сергей у двери насторожился, уловив напряжение.

Элиас не спешил с ответом. Он спокойно допил свой чай, поставил чашку на блюдце с мягким звяканьем. Затем он откинулся в кресле, сложил пальцы перед собой и устремил на капитана свой проницательный взгляд. Не на меня, а именно на Дорна.

– Адриан, ты знаешь, как я отношусь к подобным вещам, – начал он, и его голос звучал ровно, но в нём слышалась стальная твердь. – Я не люблю покидать это жилище. Эти стены – моя крепость и моя лаборатория. Я терпеть не могу бюрократов, их бумажки, их тупое следование букве, а не духу. Мне физически некомфортно, почти невыносимо находиться в толпе людей, под чужими взглядами. Шум, суета… это мешает думать.

Он перевёл взгляд на меня. Его глаза, обычно погружённые в свои мысли, теперь смотрели на меня с неожиданной ясностью и… доверием.

– Однако, – продолжил Элиас, – я не намерен нарушать закон. Особенно после того, как ты, Адриан, лично за меня побеспокоился, ведь ко мне сейчас не ломится толпа этих бюрократов с требованием платить пени за то, что я не зарегистрировался у них заранее. Это я ценю и у меня есть предложение.

Он снова посмотрел на Дорна.

– Могу ли я, как частное лицо и исследователь, выдать нотариальную доверенность, перепоручив все вопросы регистрации, отчётности и взаимодействия с Гильдией Артефактов своему ученику и соавтору? – Он кивнул в мою сторону. – Яру Громову. В вопросах, касающихся практического применения моих теоретических изысканий, а также в вопросах ремесла и коммерции, я склонен доверять его здравому смыслу и осмотрительности полностью. Во всех решениях, которые ему предстоит принимать от моего имени в этой области, он будет иметь мою полную поддержку.

Я замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Это было огромное доверие и не менее огромная ответственность. Я даже не был его учеником в формальном смысле, мы были скорее коллегами по исследованию. Но Элиас, кажется, видел ситуацию именно так.

Капитан Дорн задумался. Он снова отпил чаю, его взгляд скользил между Элиасом и мной, оценивая, взвешивая. Наконец, он кивнул, коротко и чётко.

– Такая возможность законодательством предусмотрена, – сказал он. – Доверенность, заверенная у нотариуса либо… у должностного лица, имеющего право на такие действия, коим я, как капитан королевской стражи и являюсь, будет иметь полную юридическую силу, ведь ему уже есть двенадцать? При условии, конечно, что сам доверитель, то есть вы, Элиас, подтверждаете её добровольность и ясность ума.

Он посмотрел на старого учителя и продолжи:

– Я готов лично засвидетельствовать и заверить эту доверенность прямо сейчас. И в случае любых вопросов со стороны Гильдии или казны, подтвердить, что вы действуете по своей воле и доверяете молодому человеку.

Алхимик почти незаметно улыбнулся уголками губ.

– Что ж, тогда на том и порешим.

Решили быстро. Элиас взял чистый лист бумаги, чернила и перо. Его почерк, обычно мелкий и заковыристый, сейчас был на удивление разборчивым. Он кратко изложил суть: он, Элиас Зольник, проживающий по такому-то адресу, настоящей доверенностью уполномочивает Яра Громова (с указанием моего полного имени и примерного места жительства на хуторе) представлять его интересы во всех вопросах, связанных с регистрацией, отчётностью и коммерческой деятельностью в Королевской Гильдии Артефактов и сопутствующих инстанциях, со всеми вытекающими полномочиями. Подпись, дата.

Капитан Дорн, достав из внутреннего кармана мундира небольшую печать и флакончик с сургучом, скрепил документ официальной печатью стражи и своей личной подписью как свидетеля и заверяющего лица. Теперь этот листок, пахнущий чернилами и горячим сургучом, обретал силу закона.

Быстро допив свой чай до дна, капитан встал. На его лице снова появилось выражение сосредоточенной деловитости.

– Ну, а теперь мне пора, – сказал он, надевая треуголку. – Удачного дня, учитель. Яр, удачи тебе с новыми обязанностями и будь осторожен в гильдии: там водятся свои акулы, только в бархатных камзолах.

Он уже направился к двери, но на пороге обернулся.

– А, да. Встретил я вас, можно сказать, по пути. Направляюсь расставлять дополнительные посты вокруг Ржавых Ключей. Там сейчас… происходят некоторые разборки. Идёт дележ той части пирога, что раньше принадлежала Корвину и его «Ворону». Местные крысы почуяли слабину оставшихся крох банды и бросились драться за наследство. – В его голосе прозвучало отвращение. – Грязная, шумная работа. Рассказал бы больше, но это уже служебная тайна, да и время не ждёт.

Он кивнул нам последний раз, и его шаги быстро затихли на лестнице.

В кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием уголька в жаровинке. Я смотрел на лежащую передо мной доверенность, на два учебника по магии, и чувствовал, как груз будущих дел и ответственности материализуется у меня на плечах. Теперь, кроме регистрации кузни «Алая Подкова», мне предстояло в ближайшее время посетить ещё и Королевскую Гильдию Артефактов. Ещё одно учреждение, ещё один слой бюрократии, новые лица, новые правила.

Элиас наблюдал за мной, его лицо было непроницаемым.

– Не бойся, – сказал он вдруг, и в его голосе не было ни насмешки, ни пафоса. – Бумаги – они только бумаги. Идеи, знания… вот что важно. А с остальным, я уверен, ты справишься. Ты уже не раз доказывал, что способен на большее, чем кажешься.

Он взял чайник и долил мне в чашку. – Выпей. А потом бери книги и отправляйся к своим делам. У меня тоже есть чем заняться. Новые идеи не ждут.

Глава 26
Улыбка

В подземной темнице, вырубленной прямо в толще пирамидальной скалы, царила вечная, неподвижная сырость. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным запахами: застоявшейся воды, проступившей сквозь каменные швы, ржавого металла решёток, прогорклого пота и страха, въевшегося в сами стены. Здесь не было ни дневного света, ни ночных звёзд: лишь вечный полумрак, нарушаемый тусклым желтоватым сиянием магического кристалла в фонаре у поста стражи.

Камера Корвина была особой: маленькая, круглая, как колодец, выдолбленная на отшибе от общих карцеров и камер. Стены, грубо обработанные кирками, были влажными на ощупь, кое-где поросли склизким, белесым мхом, мерцавшим в полной темноте слабым фосфорическим свечением. Пол, утоптанный тысячами шагов предыдущих узников, был холодным камнем, на который даже не бросили соломы. В углу стояло ведро для нужд, его металлический запах смешивался со всепроникающей сыростью и создавал тошнотворный букет. Единственная дверь (массивная, обитая кованым железом, с маленьким, забранным крест-накрест толстыми прутьями окошком на уровне груди взрослого человека) была закрыта на тяжёлый механический замок снаружи.

Корвин сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене. Он не спал. Его массивная фигура, лишённая привычной кожанки и оружия, одетая лишь в грязную, простую рубаху и штаны, казалась меньше, придавленной этим каменным гробом. Его единственный зрячий глаз, тёмный как безлунная ночь за монолитами, был открыт и неподвижно уставлен в темноту перед собой.

Он отсчитывал время по смене стражников за дверью. За сегодняшние сутки (или то, что он считал сутками) их сменилось уже четыре пары. Первая была бодрой и разговорчивой – утренняя смена, обсуждавшая вчерашний скандал в таверне. Вторая – более молчаливая, обеденная, ворчавшая на свою долю. Третья – вечерняя, зевающая и потягивающаяся. И вот сейчас, за дверью, стояла ночная. Он слышал их редкие перешёптывания, прерываемые зевками, ленивое переминание с ноги на ногу.

«Ночь», – констатировал он про себя.

Днём его водили на допрос. Не в пыточную (капитан Дорн, как выяснилось, таких методов не шибко одобрял, стараясь применять лишь в крайних случаях), а в маленькую, аскетичную комнату с деревянным столом и двумя стульями. Сначала вёл дело молодой лейтенант, желторотый птенец с горящими глазами и явным желанием сделать карьеру на таком громком деле. Корвин молчал. А когда всё же открывал рот, то отпускал такие скабрёзные, грязные шуточки про жену лейтенанта, его мать и сестёр, описанные с похабной, изощрённой точностью бывалого обитателя портовых кабаков, что молодой офицер краснел, бледнел, сжимал кулаки и в конце концов, не выдержав, вышел, хлопнув дверью. Это было забавно. Это была маленькая, жалкая победа в этом полном провале.

Потом пришёл он, сам капитан Дорн.

Он вошёл без стука, и комната как будто наполнилась другим воздухом: холодным, чистым, разрежённым. Он не был слишком уж высоким или чрезмерно мускулистым, но в его прямой спине, в спокойном, усталом взгляде глаз цвета старого железа, в каждом размеренном движении чувствовалась непреложная, неколебимая сила. Он сел напротив, положил перед собой папку с бумагами, сложил руки на столе. И просто начал говорить. Без угроз, без крика, без похабщины. Он называл факты, имена, даты. Места встреч Корвина с разными лицами, даже суммы переведённых денег. Он знал слишком много и неожиданно для заключенного напротив.

И пока он говорил, Корвин, против своей воли, мысленно переносился в узкий, вонючий переулок Ржавых Ключей. Он представлял себя там, во всеоружии, с парой острых ножей, с арбалетом за спиной, со всеми своими грязными трюками: песок в глаза, удар ниже пояса, яд на лезвии. А напротив – этот капитан, в своём синем мундире, без единого оружия, стоящий ровно и спокойно. И Корвин, к своему собственному ужасу, понимал: даже в этой, самой благоприятной для него фантазии, у него будто бы нет ни единого шанса. Не потому что Дорн был непобедимым бойцом (хотя, возможно, для него и был), а потому что в нём была та самая, абсолютная иерархия силы, против которой уличная грязь и жестокость были словно бессильны. Он был как скала, о которую разбиваются волны. В нём веяло тем самым благородством, прямотой и светом, которые Корвин презирал, которым не доверял, считая лицемерной ширмой. Но глядя на усталые, честные глаза капитана, слушая его чёткий, лишённый пафоса голос, бандит чувствовал, как где-то глубоко внутри, в тех потаённых уголках души, что он давно замуровал камнями цинизма, крови, грязи и злобы, что-то шевелится. Что-то болезненно щемящее, тёплое и беззащитное.

Он вспомнил свою сестру. Не ту, что стала женой пропойцы и умерла в нищете, оставив ему на воспитание Васю, «Крота». А ту, что была в детстве – девочку с косичками, которая делила с ним последнюю краюху хлеба в голодную зиму, которая прикрывала его своим телом от побоев пьяного отца, которая пела тихие песенки, когда он не мог уснуть от страха. Её лицо, стёршееся в памяти годами, вдруг проступило сквозь туман прошлого – бледное, с большими серыми глазами, полными заботы. В глазах капитана Дорна, в этой невозмутимой, строгой честности, было что-то от той заботы. Скорее не к нему лично, конечно, а к закону, к порядку, к людям в целом, к чему-то большему, чему сам Корвин перестал верить ещё подростком.

Он не проронил ни слова на том допросе, но и шутить не стал. Он просто сидел и молчал, слушая, как капитан методично раскладывает перед ним карту его собственного краха. В конце Дорн откинулся на спинку стула.

– У меня нет много времени на вас сегодня, Корвин. У меня еще много дел, особенно из-за стычек между другими бандами за вашу долю. Но у вас есть время подумать: подумайте о том, что ждёт вас (виселица, топор палача), подумайте о ваших людях, о вашем племяннике. Василии, кажется? – Капитан встал, его тень на мгновение закрыла тусклый свет фонаря в комнате. – Я вернусь завтра. Решение за вами.

И ушёл, оставив Корвина наедине с охраной и с нахлынувшими мыслями.

И вот теперь, в ледяной сырости одиночной камеры, он думал. Сидел на холодном камне, слушал, как за стеной шуршат и пищат крысы, и думал.

Молчать? Гордо уйти на виселицу, унеся тайну имени нанимателя с собой в могилу? Но зачем? Ради какой чести? Честь – для дворян, для рыцарей, для таких, как Дорн. У бандита из Ржавых Ключей нет чести. Есть выгода. А выгоды в смерти – ноль. Барон Лествицы его не спасёт. Напротив: если подумать, то такой провал, да ещё и с вмешательством капитана Дорна…

Барон постарается замести следы. И самый надёжный способ – устранить того, кто знает его имя. Корвин был не дурак. Он понимал: его смерть в тюрьме – вопрос времени, даже если он будет молчать. «Несчастный случай», «самоубийство», «внезапная болезнь» – способы найдутся. Хотя сейчас его и держали в особой камере, куда еще фиг доберешься, через множество дверей под тщательным присмотром стражников, но это не может продолжаться вечно.

А если заговорить? Сдать барона. Согласиться на сделку с правосудием. Это не спасёт от тюрьмы, конечно. Каторга, рудники, лесоповал – это на долгие годы. Это ад, но это жизнь. И не только его жизнь. Он мог бы… попытаться выторговать что-то для своих ребят. Особенно для Васьки-дурака. Мальчишка горячий, глупый, но абсолютно злой или потерянный. Каторга его, может, и сломает, но и научит, остепенит. А там… Время – великий лекарь и великий организатор побегов. Война, амнистия, эпидемия, смена власти… Шансы, пусть мизерные, но есть. Главное – выиграть время и остаться в живых.

Мысль о сделке, сначала казавшаяся дикой, предательской по отношению к своему же криминальному кодексу, начала обрастать логичными, прагматичными доводами. Он даже почти представил, как завтра скажет капитану Дорну: «Ладно, вы меня достали. Я всё расскажу». И увидит в этих усталых глазах не торжество, а просто удовлетворение от выполненной работы…

И в этот самый момент, когда мысль уже почти созрела в решение, стало тихо.

Совершенно, абсолютно тихо.

Корвин, погружённый в свои размышления, сначала не осознал. Потом его взгляд машинально метнулся к щели под дверью. Оттуда всегда пробивалась тонкая полоска жёлтого света от фонаря в коридоре и доносились звуки: покашливание, шарканье сапог, бормотание. Сейчас полоска света была на месте. Но звуков не было. Никаких. Даже привычного, едва уловимого скрипа кожаных ремней доспехов, даже дыхания.

Его единственный глаз прищурился. Инстинкт, отточенный десятилетиями в подворотнях, зашевелил волоски на затылке.

«Что-то не так…»

Он медленно, беззвучно поднялся с пола, приняв низкую, готовую к броску стойку, хотя был безоружен. Его слух, обострённый тишиной, ловил малейший шорох. Ничего. Только капающая где-то вода и биение его собственного сердца, внезапно участившегося.

И тогда он понял, что дверь… приоткрыта.

Массивная железная дверь, всегда закрытая наглухо, теперь стояла, отъехав от косяка на пару тонких пальцев. Он не слышал ни щелчка замка, ни скрипа петель. Она просто была открыта. Как долго? Непонятно.

Ледяная волна, не от сырости, а от чистого, животного предчувствия беды, пробежала по его спине. Он сделал шаг назад, прижимаясь к мокрой стене, его глаза впились в узкую чёрную щель между дверью и косяком.

Из этой щели, из темноты коридора, выплыл… силуэт.

Он материализовался бесшумно, как сгустившаяся тень. Невысокий, в тёмном, облегающем одеянии без единого блеска металла или ткани. Лицо скрывала маска. Не грубая, тряпичная повязка, а нечто иное: гладкая, бледная, словно из полированной кости или фарфора, с нарисованной на ней неестественно широкой, застывшей улыбкой. Нездоровой улыбкой, которая почти достигала глазных прорезов – тёмных, пустых дыр.

Корвин замер. Его мозг, привыкший к дракам, ножам и арбалетам, лихорадочно работал. Магия? Нет, не чувствовалось привычного для мага напряжения в воздухе, холодок или запах озона. Неужели просто проворность? Но такого уровня… Он сам когда-то был мастером незаметного приближения, но это… это было как явление призрака.

Маска была повернута к нему и не двигалась. Пустые глазницы, казалось, смотрели прямо в его единственный зрячий глаз.

И тогда подул ветерок. Слабый, едва ощутимый, но леденящий до костей. Он принёс с собой запах… миндаля, кофе и мокрой после дождя земли.

Ветерок коснулся его шеи.

Корвин инстинктивно рванулся в сторону, его рука взметнулась, чтобы защитить горло. Но он был медленным. Медленным от долгого сидения, от сырости, от возраста, от неожиданности, да и просто слишком медленным для этого монстра.

Он даже не увидел движения. Лишь короткую, тонюсенькую серебристую полоску, мелькнувшую в тусклом свете из коридора. Она прочертила в воздухе изящную, смертоносную дугу.

Боль пришла не сразу. Сначала было ощущение лёгкого, холодного касания чуть ниже левого уха. Как будто к коже приложили кусочек льда. Потом – тепло. Струящаяся, быстрая теплота, разливающаяся по шее и плечу.

Корвин попытался вдохнуть, чтобы крикнуть, чтобы броситься вперёд, хоть на что-то. Но воздух не пошёл в лёгкие. Вместо этого из его рта вырвался тихий, пузырящийся звук. Он поднял руку к шее, и его пальцы нащупали тёплую, липкую влагу, обильно сочащуюся сквозь тонкий, аккуратный разрез, перерезавший и кожу, и мышцы, и сонную артерию…

Его зрение начало меняться. Сперва края поля зрения поплыли, затянулись серой дымкой. Потом сама комната накренилась, будто палуба корабля в шторм. Свет из щели в двери расплылся в большое, размытое жёлтое пятно, а тёмный силуэт в улыбающейся маске превратился в неясную тень. Затем жёлтое пятно стало кроваво-красным, потом густо-багровым, и наконец – абсолютно чёрным.

«Сестра, похоже скоро мы встретимся вновь…»