Текст книги "Великий Кузнец 4 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 23
Третья ступенька

Раннее утро в доме барона Лествицы было временем тишины и порядка, нарушаемого лишь размеренными шагами слуг по вощёным дубовым полам. «Солнечный» свет, ещё бледный и холодный, проникал сквозь высокие стрельчатые окна столовой, вытягивая длинные пыльные лучи сквозь воздух, где замерли ароматы воска, старого дерева и слабого, едва уловимого запаха сушёных трав, разложенных в серебряных блюдцах для очищения воздуха.

Столовая была просторной, но не роскошной в вульгарном понимании. Длинный дубовый стол, способный усадить два десятка гостей, сейчас был пуст, если не считать тяжёлого серебряного канделябра в центре и аккуратно разложенных столовых приборов на одном-единственном месте во главе. Стены были обшиты тёмными деревянными панелями. Напротив окон висели два портрета в позолоченных рамах: суровые лица предков барона в доспехах и бархатных камзолах. Один (его дед) был настоящим рыцарем, сражающихся за королевство, другой (его отец) стал баронетом ещё до тридцати и заслужил титул барона на заре своих лет. В камине, огромном, из тёмного гранита, тлели последние угольки от вечернего огня, не давая тепла, лишь добавляя лёгкий запах гари.

Именно здесь, у одного из высоких стульев, отодвинутых от стола, стоял Варфоломей. Он не сидел, стоял навытяжку, как солдат на плацу, хотя его поза и была слегка скованной: сказывались и возраст, и старые раны. Его высокую, худощавую фигуру в простой, но чистой коричневой рубахе и тёмных штанах, заправленных в поношенные, но начищенные сапоги, освещал косой луч. Лицо с седеющими висками и длинным шрамом через бровь было непроницаемо, но в уголках рта и в напряжённых скулах читалась усталость, а в глубине глаз – тревожная озабоченность. Руки, привыкшие к мечу, были сложены за спиной. Он ждал: юный слуга, мальчик лет четырнадцати в ливрее с гербом Лествицы, проводив его, молча скрылся за дверью.

Барон вошёл без стука. Он появился в дверном проёме, и даже утренний, домашний вид не мог скрыть его природной осанки и холодной сдержанной энергии. На нём был тёмно-бордовый шелковый халат, подпоясанный шнуром с кистями, на босу ногу – мягкие сафьяновые туфли. Его каштановые волосы, обычно тщательно уложенные, были слегка растрёпаны, лицо – свежевыбрито, пахло дорогим мысом с нотками кедра. Взгляд его карих глаз, скользнув по ждавшему его телохранителю, был отстранённым, будто он мысленно ещё решал какую-то утреннюю задачу.

– Варфоломей, – произнёс дворянин, его бархатистый голос звучал чуть тише обычного, без привычной проекции. – Садись. Если ты здесь в такой час, значит, пустяками это не пахнет.

Он не ждал ответа, а прошёл к своему месту во главе стола: его движения были плавными и экономичными. Барон взял в руки небольшой, изящный серебряный колокольчик с тонкой, витой ручкой и гравировкой в виде той же лестницы: лёгкое, почти нежное потряхивание – и в воздухе зазвенел высокий, негромкий, но отчётливый чистый звук.

Дверь из буфетной тут же приоткрылась. Вошла юная служанка, неся на большом деревянном подносе завтрак для своего господина. На тонком фарфоровом блюдце с золотой каймой лежали два яйца-пашот, кусочек белого хлеба, подрумяненный на решётке, и несколько ломтиков слабосолёной лососины. Рядом стоял маленький серебряный кофейник и такая же чашка. Запах свежесваренного кофе, горьковатый и насыщенный, смешался с запахами комнаты: дорогое удовольствие. Служанка, стараясь не смотреть ни на барона, ни на стоящего человека, бесшумно расставила всё перед господином, сделала реверанс и так же бесшумно удалилась. Для Варфоломея не принесли ничего: ни еды, ни питья. Впрочем, он и не ожидал подобного.

Хозяин не спеша развернул льняную салфетку, положил её на колени. Его пальцы, длинные и ухоженные, без привычного кольца с рубином (осталось, видимо, в спальне или ждало в кабинете), взяли серебряную ложку. Он не притронулся к еде, лишь поднял взгляд на Варфоломея, ожидая.

Мужчина, всё ещё стоя, сделал лёгкий, почти незаметный вдох. Его низкий, хрипловатый голос зазвучал в тишине столовой, нарушая лишь тиканье маятниковых часов в углу.

– Ваша светлость. Ночью произошли события в Квартале Алхимиков. Дом мага-отшельника Элиаса Зольника был атакован.

Барон не прервал его, лишь слегка наклонил голову, слушая. Он отломил кусочек хлеба, но не стал есть.

– Нападающими были члены банды «Ворона» из района Ржавых Ключей. Во главе с их лидером, Корвином. Цель, судя по показаниям одного из задержанных, – захват самого Зольника, предположительно, как источника магических артефактов, интересующих… определённых лиц. – Варфоломей тщательно подбирал слова, избегая прямых указаний на самого хозяина этого дома, ведь за стенами было полно ушей, в отличии от его кабинета, куда всем кроме дворецкого строга-настрого было запрещено приближаться без особых распоряжений.

Барон Лествицы медленно положил хлеб на тарелку. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах, устремлённых на Варфоломея, появилась ледяная, сфокусированная острота.

– Итог? – спросил он всего одним словом, и его голос потерял бархатистость, став плоским и металлическим.

Телохранитель выпрямился ещё больше, будто готовясь к удару.

– Штурм провалился. Почти вся банда, включая Корвина и его ближайших подручных была захвачена на месте. И захвачена не обычным городским патрулём, а взводом королевской стражи под личным командованием капитана Дорна.

Тиканье часов внезапно стало оглушительно громким. Барон Лествицы замер. Капитан Дорн: это имя было не просто именем офицера, это было имя принципа, неподкупности, железной буквы закона и, что важнее всего, прямого доступа к самым высоким эшелонам власти в пирамиде. Дорн не брал взяток, дорн не закрывал глаза, дорн доводил дела до конца. И, как позже выяснится, Дорн был старым учеником Элиаса Зольника.

Лицо барона оставалось каменной маской, но по нему пробежала тень – быстрое, почти неконтролируемое движение лицевых мышц. Его пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели. Он не сводил глаз с Варфоломея.

– Капитан… Дорн, – повторил барон, и в его голосе впервые зазвучало что-то кроме холодного расчёта: лёгкое, ядовитое шипение. – И он вмешался лично.

– Да, ваша светлость. Взвод действовал быстро и профессионально. Все нападавшие обезврежены, задержаны, раненые, но не серьезно, вовремя получили помощь. Улики собраны. Процесс уже запущен.

В этот момент дверь снова приоткрылась. Та же служанка, решив, вероятно, что барон уже закончил с неприятным разговором, вошла, чтобы унести ненужную посуду и принести десерт.

Барон Лествицы не видел её. Его взгляд был прикован к пустоте перед собой, но внутри него что-то сорвалось с цепи. Годы тренированного самообладания, аристократической сдержанности, холодной игры – всё это рухнуло под тяжестью одного имени: Дорн. В обычном случае, любой провал «Ворона» был неприятен, но управляем. А вот личное вмешательство капитана Дорна, человека, чьё слово имело вес при дворе, чьи отчёты читали порой даже на верхних этажах дворца, – это была катастрофа иного масштаба. Это означало внимание, это означало расследование, которое могло потянуть за собой нити, ведущие гораздо дальше трущоб Ржавых Ключей.

С резким, порывистым движением, которого от него никто никогда не видел и не ожидал, барон схватил со своего прибора нож и со всей силой, с тихим сдавленным звуком ярости он вонзил его в стол.

Тхум!

Звук был глухим, но отчётливым. Острое лезвие прошло сквозь тонкую льняную скатерть, сквозь сукно подкладки и вонзилось в массивную столешницу из дуба. Нож замер, дрожа от удара, а его рукоять торчала, как странный, зловещий памятник провалу.

Служанка, как раз подходившая к столу, коротко и испуганно вскрикнула. Её руки дрогнули, фарфоровая конфетница выскользнула и упал на каменный пол у камина, разбившись с оглушительным, звонким треском. Конфеты мгновенно разбежались по всему серому полу, осколки фарфора разлетелись во все стороны. Девушка застыла в ужасе, прижав руки ко рту, её глаза, уже полные слёз, были устремлены на барона, потом на разбитый кувшин, потом снова на барона.

Варфоломей не дрогнул. Он лишь слегка напрягся, готовый ко всему, но его взгляд оставался опущенным в пол, демонстрируя покорность. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием служанки и тиканьем часов. Запах кофе, горький и густой, заполнил пространство, смешавшись с пылью в «солнечных» лучах.

Барон Лествицы медленно поднял голову. Его лицо было бледным, но не от страха, а от сконцентрированной, ледяной ярости. Его карие глаза, обычно холодные и расчётливые, теперь горели тёмным, почти чёрным огнём. Он смотрел не на служанку, не на Варфоломея, а на торчащий из стола нож, на этот символ его собственной, недопустимой слабости. Он видел искажённое отражение своего лица в полированном лезвии.

– Убери за собой, – произнёс он наконец, и его голос был тихим, но таким острым, что, казалось, мог резать стекло.

Он говорил служанке, даже не глядя на неё.

Девушка, всхлипывая, кивнула и бросилась собирать осколки и конфеты трясущимися руками, её страшно было подумать, сколько это стоит: половину её годового жалования, больше? Всё это она делала в гробовой тишине, под взглядом двух мужчин.

Барон откинулся на спинку стула. Он закрыл глаза на мгновение, и когда открыл их снова, пламя в них погасло, сменившись привычной, ледяной гладью. Но напряжение в его челюсти, в сцепленных на коленях пальцах, выдавало бурю, всё ещё бушующую внутри.

– Потом закончишь, выйди. – приказал хозяин своей служанке.

Девушка не решаясь поднять взгляд спешно покинула помещение.

«Дорн», – снова подумал он, уже спокойнее, аналитически. – «Это меняет расстановку. „Ворона“ можно списать. Они были наёмным и временным инструментом, связь с нами… минимальна. Но Корвин…» – Он задумался, его взгляд устремился к портретам, весящим на стене.

– Варфоломей, – сказал дворянин, и в его голосе вновь зазвучала привычная, неспешная власть. – Что ж, значит, наши методы должны стать тоньше. Уходи, мне надо подумать. Я дам тебе новые инструкции через пару часов.

Варфоломей, не задавая вопросов, молча склонил голову в почтительном поклоне, развернулся и вышел из столовой, оставив барона наедине с остывшим завтраком, вонзённым в стол ножом и тиканьем часов, отсчитывающих время до новой, более опасной фазы этой скрытой войны. Барон Лествицы остался сидеть так какое-то время наедине с самим собой, его взгляд был прикован к лезвию ножа, отражающему бледный утренний свет.

Глава 24
Прикладная магия

Я открыл глаза, и в них ударил яркий свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях комнаты в «Золотом Якоре». Голова была немного тяжёлой. Я потянулся, кости похрустывали. Рядом, на кровати, уже бодрствовал Сергей.

Он сидел на краю, аккуратно разматывая повязку, где вчера была ядовитая царапина от клинка. Я приподнялся на локте, чтобы лучше рассмотреть рану.

– Как себя чувствуешь?

Сергей повернул ко мне своё лицо. Его медные глаза, вчера мутные от боли и яда, сегодня снова светились привычной остротой и спокойной силой. Он фыркнул, коротко, почти по-собачьи.

– Лучше. Зудит, но заживает.

Я присмотрелся к царапине. Вместо страшного почерневшего разрыва с воспалёнными краями теперь была лишь розоватая, чуть влажная полоска свежей кожи, идущая по мышце. Вокруг неё исчезли и отёк, и краснота. Я чуть не присвистнул, впечатлённый этим зрелищем. Конечно, эффект от мазей и обработки ран имел место быть, но обычному человеку понадобилось бы менять пропитанные бинты неделю, если не больше, да ещё и рисковать заражением крови. А тут… все буквально заживало, как на собаке. В волколюде, видимо, сидела не просто выносливость, а какая-то звериная, хищная регенерация. Если у Сергея всё затягивалось за ночь, то что бы творилось с Гракхом, ящером, всё бы затягивалось прямо на глазах? Наверное, царапины у того заживали бы за считанные минуты. Надо будет поскорее почитать энциклопедию по зверолюдям, как будет свободная минутка.

Мы умылись ледяной водой из глиняного кувшина, она взбодрила окончательно. Оделись быстро: я в свои обычные походные штаны и рубаху, под которой чувствовалась знакомая тяжесть и прохлада бронзовой «кольчуги». Сергей натянул простую холщовую рубаху и кожаную безрукавку, скрывавшую остатки повязок.

Спустившись в общую столовую «Золотого Якоря», мы застали уже отголоски позднего завтрака. Воздух был густ от запахов жареного сала, лука, свежеиспечённого ржаного хлеба и варёной овсянки. Горстка запоздавших постояльцев (пара купцов и человек в одежде странствующего ремесленника) неспешно доедали свои порции. Хозяин Олег, массивный и невозмутимый, вытирал широкой тряпкой стойку. Он лишь кивнул нам, увидев нас спускающихся с лестницы.

Мы уселись за свободный стол у окна. Я заказал нам по миске густой овсяной каши с толстыми ломтями сала и луком, и по кружке горячего травяного взвару. Сергей, как всегда, был немногословен. Он ел методично, с тем сосредоточенным, почти благоговейным вниманием, с каким дикий зверь поглощает добычу. Каждая ложка, каждый кусок хлеба уничтожались с максимальной эффективностью, без лишних движений. Его аппетит только усилился после вчерашней потери крови и борьбы с ядом.

Пока я медленно ел свою кашу, согревая ладони о глиняную кружку, мысли невольно возвращались к вчерашней ночи. Картины всплывали чёткими и яркими красками, будто выгравированными кислотой. Бронзвоые марионетки Элиаса, танцующие в полумраке коридора и разящие бандитов призрачным синим дымом. Магия воды и света капитана Дорна. Но больше всего впечатлило другое.

Я закрыл глаза, и снова увидел это: магистр Скалз, высокий и невозмутимый в своём коричневом камзоле, поднял свой малахитовый скипетр. И земля… ожила. Грязь, почва с клумб, камешки с мостовой вздыбились, потянулись вверх, как глиняные щупальца, обвивая ноги, бёдра, торсы бандитов с чудовищной, неумолимой силой. За секунды целая группа вооружённых головорезов была скована по рукам и ногам живыми каменными путами. Это была не грубая сила, а абсолютный, тотальный контроль. Магия не разрушения, а подчинения самой материи.

Именно эта мысль, как искра, зажгла в моей голове целую цепь рассуждений. Мои сегодняшние планы на кузню вдруг показались не просто сложными, а архаичными, нелепыми на фоне такого мастерства.

Мне нужен был новый мановый аккумулятор и «ветрогенератор», как я мысленно его называл. Горизонтальная ось с лопастями, которые ловили бы потоки воздуха, крутились и захватывали из них ману, накапливая её в кристаллической или металлической сердцевине аккумулятора. Текущая модель, вертикальные крутящиеся овалы, была жалким подобием того, что мне было нужно. Её лопасти были грубо выкованы из тонкого бронзы, их форма была далека от оптимальной, вес – слишком велик, чтобы легко вращаться даже при хорошем ветре. Я рассчитывал выковать новые, более лёгкие, аэродинамичные и уже для горизонтального ветряка (классического для моего старого мира). Но ковка… Даже с моими навыками и помощью Гракха это была долгая, кропотливая работа по гибке и вытяжке металла, с постоянным риском перегрева, образования трещин, неточности формы. Одна лопасть – полдня работы. А их нужно минимум три (оптимальное число), а лучше шесть или девять для ещё трех поглотителей маны.

Вертикальные генераторы, даже идеальные, в моём прошлом мире считались и были по факту куда менее эффективными, чем горизонтальные, с их огромными лопастями, поворачивающимися к ветру. Они ловили больше потока, преобразовывали больше энергии, все лопасти (вся их площадь) постоянно были рабочими в отличии от вертикальных. С маной, я был почти уверен, будет примерно то же самое, пусть суть и иная. Тут скорее был важен объем пропущенного воздуха, степень соприкосновения с ним и уровень насыщенности маной этого потока. Моя же текущая модель с вертикальной осью даже в теории не дотягивала бы и до половины потенциала классического «пропеллера».

А маны мне нужно было всё больше и больше. «Кольчуга» была хорошим буфером, но её ёмкости хватало лишь на поддержание базовых артефактов и простейшие эксперименты. «Пирамидка» заряжалась медленно, её хватало ненадолго. Для серьёзных вещей, для создания новых, более мощных перстней (скажем из золота), для зачарования сложных предметов, для экспериментов с теми самыми чёрными адулариями бездны, что лежали у меня в сумке, нужен был источник. Постоянный, мощный и автономный.

И взгляд моего мысленного взора снова упёрся в воспоминание о Скалзе. В его магию земли. Магию, которая могла не просто поднимать камни, но и лепить их, формовать, придавать любую форму. А если так, то почему бы не распространить этот принцип на металл? Огонь (жар и воздух) я уже как-то научился чувствовать, управлять крошечными потоками жара и пламени. Вчера я видел магию воды и исцеляющий свет. Но земля… Земля – это сама материя. Если я смогу хотя бы отчасти освоить этот аспект, понять, как силой воли (духа, маны) заставить металл не просто плавиться в горне, а течь (тут уже нужна стихия воды), изгибаться, принимать нужную форму без молота и наковальни… Это была бы моя личная революция, ведь по-любому другие маги-кузнецы уже додумались до этого. А в моем случае, не нужно было бы выковывать каждую лопасть. Можно было бы создать идеальную, обтекаемую форму одним усилием мысли.

А жар, уже в каком-то смысле моя родная стихия, был бы нужен, чтобы металл стал податливым. Комбинация, синергия – вот к чему нужно было стремиться, а не к грубой силе кузнечного молота.

Решение созрело мгновенно, ясное и неоспоримое. Нужны были знания: основы, фундамент.

Я допил свой взвар, поставил кружку на стол с глухим стуком. Сергей, уже закончивший свою порцию, смотрел на меня вопросительно.

– Всё нормально? – спросил он, уловив мою сосредоточенность.

– Более чем, – ответил я, вставая. – Но нам нужно сделать небольшой крюк перед тем, как ехать на хутор и получать взбучку от Ани за наше опоздание.

Я расплатился с Олегом шестью медяками и, выйдя на шумную улицу торгового квартала, повёл Сергея не в сторону городских ворот, а обратно, вглубь Старого Города. По пути мы завернули на оживлённый утренний рынок. Стоял густой гул голосов, смешанные запахи специй, свежей рыбы, кожи и скота. Я выторговал у одной пожилой торговки, сидевшей под зонтом от солнца, две аккуратные холщовые свёртка с ароматной смесью сушёных ягод шиповника, яблок, тёрна и мяты. Хороший жест вежливости и благодарности, а денежки тем временем таяли прямо на глазах. Чай тут не кофе, но тоже дорогое удовольствие, особенно такой.

Несмотря на вчерашний разгром, дом Элиаса Зольника уже преображался. У сожжённого проёма, где была дверь, теперь стояли два плотника, присланные, вероятно, капитаном Дорном. Они уже сняли обугленные косяки и вовсю работали над установкой новой, грубоватой, но крепкой дубовой двери на временных петлях. Запах гари ещё витал в воздухе, но он уже перебивался свежим запахом стружки и сосновой смолы.

Один из стражников, оставленных Дорном для охраны, узнал нас и кивнул, пропуская внутрь. В прихожей уже не было следов битвы: пол подмели, осколки марионеток и камня убрали. Голубые шарики света по-прежнему висели под потолком, освещая узкий коридор.

Мы поднялись на второй этаж. Дверь в кабинет была приоткрыта. Я постучал костяшками пальцев по косяку.

– Входите, – раздался изнутри знакомый, суховатый голос Элиаса.

Мы вошли. Комната была такой же, как вчера: горы книг, дубовый стол, заваленный бумагами и приборами. Но сам Элиас выглядел… отдохнувшим. Его седые волосы были приглажены, словно он только что умылся, а на лице, обычно измождённом, читалась какая-то странная, почти бодрая решимость. Он сидел за столом, перед ним лежал один из свежеотпечатанных томов нашего трактата «Рождение пламени».

– Яр, Сергей, – кивнул он, откладывая в сторону лупу. – Я как раз размышлял над некоторыми идеями для возможного продолжения… Но это позже. Вы застали меня в хороший момент. Не думал, что увижу вас так скоро. Что-то случилось?

– Всё более-менее спокойно, магистр Зольник, – ответил я, положив на край стола свёртки с чаем. – Небольшой гостинец, в знак благодарности.

Элиас приподнял бровь, взял один свёрток, понюхал, и на его губах дрогнуло подобие улыбки.

– Мило с вашей стороны. Присаживайтесь. Чайник как раз остывает.

Я сел в одно из потертых кресел, Сергей остался стоять у двери, приняв свою обычную стойку охранника: расслабленную, но готовую к движению.

– Я пришёл с просьбой, – начал я прямо, без предисловий. – Вчерашние события… они кое-что прояснили для меня. Особенно меня впечатлило мастерство магистра Скалза. Контроль над материей, стихия земли…

Элиас внимательно смотрел на меня, его острый взгляд будто сканировал моё лицо.

– Скалз всегда был талантливым учеником, – произнёс он задумчиво. – Упрямым, но одарённым. Его связь со стихией земли… да, она глубока. Вы хотите учиться у него?

– Пока что я хочу понять основы, – честно признался я. – Мои собственные… способности, они связаны с изменением свойств материи, как вы должно быть уже поняли. Но процесс этот грубый, требующий огромных затрат маны и времени. Я вынужден полагаться на ручное кузнечное ремесло, чтобы придать предметам форму, прежде чем зачаровать их. Но что, если я смогу совместить одно с другим? Если я научусь хотя бы чувствовать землю, камень, металл, материю не как мёртвую массу, а как нечто податливое, способное к трансформации под влиянием воли… Мои возможности возрастут на порядки.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями.

– И магия воды тоже. Я видел, как вы работали с ней. Это невероятно полезно в ремесле. Охлаждение, очистка, а особенно создание идеальных форм управляя потоком жидкого сплава… Поэтому я и пришёл. Как обычно: я прошу одолжить мне книги. Фундаментальные труды по основам магии земли и воды. Не высшую теорию, а именно основы: как чувствовать стихию, как установить с ней контакт, базовые принципы управления. Как течёт вода, как дышит земля…