Текст книги "Охота на русскую Золушку (СИ)"

Автор книги: Анна Трефц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 34 страниц)

Маша от меня отвернулась. Уперлась лбом в пыльные доски. А мне до боли в мышцах хотелось подойти и обнять ее. Прижать к себе, коснуться губами ее волос, втянуть носом ее запах. Знакомый, нужный и недосягаемый. Она не моя. Она принадлежит Платону. Или Альберту. Меня мгновенно захлестнула такая ярость, что я едва сдержался, чтобы не схватить ее за плечи и не встряхнуть, как следует. Хотелось развернуть к себе и крикнуть в лицо:

«Ты не можешь! Не имеешь права быть с кем-то! Потому что ты моя! Потому что без тебя я исчезну! Потому что так на небе написано!»

А вместо всех этих правильных слов я сказал самую ужасную глупость. Что-то про важную роль Альберта в истории человечества. И что рядом с ним должна быть безупречная девушка. Хотел ли я обидеть Машу? О да! Так же как она обидела меня тем, что пришла с Алом, что собралась замуж за Каримова и что меня в упор не видит. Я хотел, чтобы она разозлилась. Потому что только злость обнажает душу. Только разъяренный человек не в состоянии себя контролировать. А мне до черта нужно было увидеть, что она прячет внутри. Я все еще надеялся. Я все еще помнил наши отчаянные, не прикрытые стыдом и правилами приличия пьяные поцелуи. Я хотел увидеть, как она чувствует то же что и я!

И не удержался, поймал ее в объятия, притянул к себе, прикоснулся губами к горячему виску. Стоял бы так вечность, сжимая пальцами ее локти, жадно втягивая ее щекочущий душу аромат, словно в последний раз, на память. Она замерла на секунду, а потом задергалась как птица в силках.

– Неужели я так тебе противен?

Вопрос вырвался из самого сердца и повис между нами холодным облачком. Нужно было посмотреть ей в глаза, чтобы увидеть ответ. И я снова не мог решиться. Удивительное дело, рядом с Машей я превращался в тлеющее нечто, не достойное уважения, и даже не пытался сопротивляться. Я с малых лет топал наперекор желаниям разных людей: отца, тетушек, и матери Альберта, учителей, профессоров, командиров, умудрялся противостоять журналистам и даже вооруженным бандитам в Сомали. Но Маша в этот список не входит. Она мой личный Давид, которая завязывает в узел мою волю одним лишь своим изумрудным взглядом. Самым страшным, самым опасным, самым губительным для меня. И вот теперь мне с ним нужно встретиться. Для меня нет ничего сложнее этого. Потому что пока я не увидел ответ, пока не убедился, я могу надеяться. А так…

– Отпусти, пожалуйста, – прошептали ее губы.

А глаза… в глазах тлело что-то. Тоска? Усталость? Ей надоело играть по моим правилам. Она устала от меня. Она хотела совсем другого. Общения, участия, может даже деловых контактов. Но я все испортил. Влез по колено в ее личную жизнь и натоптал в душе грязными ногами. Теперь пытаюсь предъявлять на нее права. С чего бы? Оспариваю их любовь с Платоном? Требую чего-то на основании пьяных поцелуев в ночном клубе? А взамен предъявил голую Флор в своей гостиной. Ал вот хоть и новичок в отношениях с девушкой, но строит их правильно. Опираясь на присущие ему честь и совесть. И такая добрая дружба, как у него сейчас с Машей имеет все шансы перерасти в любовь – прекрасное, скрепляющее чувство. У меня же нет ни чести, ни совести. Дурь одна, обильно сдобренная страстью. Я интересен похожим натурам. Мы с ними сливаемся в бурное целое, а расставание наше всегда взрыв с кучей обрывков грязного белья. Я псих и притягиваю психованных девиц. Ал правильно подметил, что только таких я и затаскиваю в свою постель. Нормальные люди, как Маша от меня быстро устают. Мы с ней из разных вселенных. Из очень далеких вселенных.

Я отступил от нее, с трудом сдерживая опять вспыхнувшую ярость. Теперь не на нее, а на себя. И еще на судьбу, я ведь и сам не рад, что такой негодяй. С дурными намерениями, с дурными поступками. Но побороть себя опять не смог. Попытался задеть побольнее. Наговорил каких-то глупостей, а в ответ получил внятное, чтобы шел от нее ко всем чертям. Разумеется, приличными словами, но от этого ничуть не менее унизительными.

И вот теперь все. Она ушла, а я стоял, закрыв глаза, прислонившись лопатками к пыльным доскам. На поле снова затопали лошади, подгоняемые нетерпеливыми всадниками. Мне тоже нужно было топать. Но куда и зачем? Мой всадник вылетел из седла, и управлять мной некому. Наверное, поэтому я просто пошел, куда глаза глядят. Не по земле, тут я был плотно привязан обязательствами к Альберту и этому стадиону, а метафорически.

– И что ты будешь делать? – Лизи чокнулась со мной. В глазах ее поблескивало подозрение, а в бокале плескалось что-то неприятно-зеленое. Что за коктейль?

Спустя три дня после той игры в поло, она вытащила меня в бар. Я поставил стакан с бренди на стойку, так и не отпив ни глотка.

– Э? – подруга двинула бровью.

– Не хочется. Впервые в жизни.

И я не врал. Меня словно темным пледом накрыла апатия. Ничего не хотелось, ни о чем не думалось, ничего не чувствовалось.

– Эта Маша – та еще штучка, – носик Лизи заострился, глаза превратились в щелки с пышно накрашенными ресницами. И стали похожи на двух многоножек, расползающихся от переносицы к вискам. Ну да, она злилась. А злая Лизи большое несчастье. Все мы помним ее выходку с математиком и пауком.

Мне пришлось быстро собраться, чтобы гнев подруги не пал на невинную Машу. Она ведь, и правда, ни при чем. Живет человек, как хочет, и совершенно не обязан обращать внимание на типа, который шатается рядом и требует к себе особого отношения.

– Ты с Алом говорил?

– У них с Машей ничего серьезного, если ты об этом. Но он намерен пуститься с ней во все тяжкие.

Лизи дернула плечом, хмыкнула и, задрав подбородок, изрекла:

– Ничего у него не выйдет. Ваша Маша холодная как ледышка. Пока у них дойдет до всех тяжких, он поседеет.

Я с трудом подавил улыбку. Маша – ледышка! А еще говорят, что женщины видят друг дружку насквозь.

– Знаешь, мне все это надоело, – подруга решительно поставила ополовиненный бокал и сверкнула глазами так, что сразу вспомнилось, она внучка той самой женщины, которую боялись все алкаши графства Кент и руководитель СССР Хрущев в придачу, – Два моих друга влюбились в одну девицу. Слюни пускаете, смотрите на нее как побитые щенки. И эта девица даже не я! И ладно бы какая-то стоящая была. А то, ну надо же, рандомная русская пизда!

– Эй, полегче! – возмутился я, но в ответ получил лишь ее гневное: «Пф!»

С продолжением:

– И Платон туда же! Платон! Уж казалось бы! Смотреть на вас троих тошно. Водите вокруг нее хороводы. А что в ней такого-то? Она же никто и ничто! Даже сисек приличных, и то нет!

Я хотел было возразить, что есть у Маши сиськи. Вполне приличные. И волосы, чистый шелк. И тонкая шея. И глаза… Но, вообще-то все это не о том. В Маше есть нечто другое… Но Лизи уже усвистала, мотнув напоследок кудряшками и съездив ими мне по носу. Нехорошо вышло. Я действительно последние три дня являю собой жалкое зрелище. С той игры в поло, когда мой друг увез любовь всей моей жизни на старом Вольво нашего дворецкого. Больше я Машу не видел. А Ал, вернувшись под вечер, светился Менорой и, храня загадочное молчание, прошествовал в спальню. Больше мы с ним не общались. Я не хотел знать, что у него с Машей. А он, видимо, прекрасно справлялся сам, раз не искал у меня ни совета, ни поддержки. Я его понимал. Со мной рядом сейчас было так скучно, что скулы сводило. Меня самого от себя тошнило. В этом Лизи права. Я глянул на стакан с бренди, торчащий передо мной на барной стойке немым укором. Нет, алкоголь мне не поможет. Дурь? Тоже мимо. Я уже пытался, чуть не сдох. Маша преследует меня даже в наркотическом угаре. Мы с ней рука об руку до самой гробовой доски. До моей. Она-то даже не знает, что сопровождает меня во всех моих кошмарах по пути в ад.

Возможно, чуть выше облаков раскаялись, потому что у меня в кармане ожил телефон.

– Просьба к тебе, сын, – старший Сеймур был как всегда предельно лаконичен, – Ты ведь знаешь моего хорошего друга Итана Мура?

– Папа он известный продюсер. О нем знают многие, кто с тобой даже не знаком.

– Так вот, его дочь Вивиан завтра прилетит в Лондон. По работе.

– Вивиан Мур?! Завтра в Лондоне?!

Я слишком поздно понял, что в баре вокруг меня разлилась тишина, и десятки поклонников молодой голливудской звезды только что узнали о свалившемся на наш остров счастье. Во избежание расспросов, я поспешно выскочил на улицу.

– Ты мог бы сказать заранее, – укорил я родителя.

– Ты же знаешь этих киношников, скрытные, как японцы. К тому же малышка Вивиан до последнего отказывалась продолжать работу в том проекте. И если бы не ее бурный разрыв с грязным рокером…

– Вивиан рассталась с Кирком Дугласом? Вот черт! Она, наверное, страдает, бедняжка.

– Она уже не страдает, – кажется, отец хмыкнул в своем нью-йоркском пентхаусе, – Она застала мистера Дугласа в одном джакузи с горничной отеля. И судя по настрою Итона, она могла бы стать вдовой еще до свадьбы. Люди из мира кино зачастую переносят бурные страсти с экрана в личную жизнь. Издержки профессии, полагаю.

– Да уж…

Значит, папаша Мур отправил свою знаменитую дочурку развеяться подальше от Лос-Анджелеса. Как можно дальше. Пока он мешает с дерьмом ее бывшего бой-френда. Грамотный ход. Женщинам не стоит видеть мужских драк.

– А пока суд да дело, Вивиан снимется в чем-то таком в стиле Джейн Остин?

– У девочки контракт с Netflix. Она снимается в этих как их… да не важно, у нее всего несколько смен в Дувре. Итан нажал на пару рычагов, чтобы их придумали и включили в производство. В общем, я хотел бы тебя попросить…

Это было лишним. Три года назад мы с Алом целый месяц развлекали в Бате моих престарелых тетушек, выполняя эту печальную обязанность за моего отца, лишь бы он познакомил нас с юной актрисой из популярного сериала. И он познакомил. К сожалению, сердце Вивиан было уже не свободно, так что ни мне, ни принцу ничего не обломилось, кроме пары дежурных улыбок и десятка фотографий с автографами. Но теперь все складывалось на редкость удачно. Просьба отца опекать теледиву на время съемок, а заодно и засветить ее в обществе, показалась мне подарком судьбы. В моем сумрачном существовании появился смысл. И даже начал намечаться какой-никакой план по возвращению себе золотых эполетов альфа самца. И самое главное, во мне снова проснулась надежда сблизиться с Машей.

Глава 12

Маша

Мой куратор по литературе эпохи гуманизма, седовласый профессор Ричард Хьюз изобразил на лице неподдельную скорбь. И я была с ним совершенно согласна. Предмет его я преступно забросила. Пожилой господин покачал головой, и мне отчаянно захотелось убежать из его небольшого кабинета, забиться в самую темную щель, чтобы меня не достал его прожигающий осуждением взгляд. Или хотя бы под стол залезть. Ну да, из необходимых пяти пухлых томов на ранненовоанглийском я осилила только половину первого. А это совершенно недопустимый промах для Оксфорда. Задания кураторов надо выполнять беспрекословно, даже если у тебя десять предметов. Каждый из десяти руководителей выдает студенту на неделю студенту столько материала к самостоятельному изучению на неделю, что нужно отдаться ему полностью душой и телом, забыв о сне и даже о коротких перекусах. И все эти добрые профессора даже не подумают согласовать свои непомерные требования между собой. Да, в колледжах Оксфорда странная система преподавания. Лекций, семинаров или коллоквиумов практически нет. Есть по каждому предмету твой личный руководитель, который и курирует процесс обучения студента. На практике это сводится к бесконечному сидению последнего в библиотеке и самостоятельному штудированию программы. А в конце каждого семестра еще и экзамены. Очень строгие. Не сдал хотя бы один – остаешься на повторный круг. Разумеется платный. А в моем случае просто вылетаешь, потому что никто платить за провалившуюся студентку второй раз не станет. Я могу рассчитывать на продолжение обучения в этом колледже, только если сдам все экзамены на высший бал. Если нет, то стипендию мне не продлят. Так что обучение в Оксфорде по сравнению с учебой в России – адский труд. Я не понимаю, как ее вытягивает Платон, который иногда и имя-то свое с трудом вспоминает. Может так и бродит по кругу первого семестра который год подряд, личным примером воплощая в жизнь знаменитую фразу «Вечный студент». Или вот теперь еще одну «Не хочу учиться, а хочу жениться». При воспоминании о своем горе-женихе лицо мое, наверное, тоже приобрело скорбное выражение. И это совершенно не растопило холодное сердце моего строгого куратора, который из всех добродетелей студента превыше всего ценил усидчивость и усердие.

– Мария, я прискорбно разочарован, – он вздохнул, – Не думал, что столь небольшое задание может вызвать трудности у студентки, которую считают весьма перспективной.

Это он еще не в курсе, на что я так бездарно потратила время, отведенное на изучение бесценных томов с трудами Томаса Мора и прочих исторических деятелей. Ну да, вместо погружения в прекрасные идеи гуманизма я трепыхалась между тремя парнями из Линкольн Колледжа. Стыдно! Стыдно! Стыдно!

Щекам стало еще горячее. Видимо, мой бодрый румянец пришелся по душе профессору Хьюзу, и его поджатые губы тронуло подобие улыбки.

– Молодость, – проговорил он с оттенком мечтательности, – Пора самых смелых и пылких надежд…

Я собралась было развить эту тему, но он тут же пресек мой порыв, сурово сдвинув брови, и сразу сделавшись похожим на своего постаревшего кумира Томаса Мора, если бы тому один сварливый монарх позволил дожить до старости. (Томас Мор, к сожалению, был казнен по приказу английского короля Генриха VIII в 1535 году на 58-м году жизни).

– Дам вам совет, Мария. Если вы хотите, чтобы мечты были не только пламенными, но и осуществимыми, вам пора перейти от грез к делу. Да, девушкам это куда сложнее, но с некоторых пор нас поглотило равноправие. И молодому ученому не пристало витать в облаках, даже если он, к прискорбию, девица.

Я покорно кивнула. Не в моем положении сейчас спорить, что женщины умеют учиться ничуть не хуже мужчин. Доказывать обратное придется не словом, а делом. Надо подналечь на ранненовоанглийский.

Вышла из кабинета куратора я немного приободрённой. Несмотря на то, что к непрочитанным четырем с половиной пухлым томам прибавились еще три. И все к следующей встрече, которую господин Хьюз назначил через 10 дней. А легкую радость я испытывала от того, что могу честно отказаться от свадьбы с Платоном. Ведь это событие никак не вписывается в мой учебный процесс. У меня появился план. Я сделаю вид, что согласна на свадьбу, но не через две недели, как того требует старший Каримов, а после окончания второго семестра. Следующим летом. А там… там все как-нибудь рассосется. Я ведь учиться в Оксфорд приехала, в конце концов, а не замуж выйти.

Платон горячо поддержал мою идею. Ранний брак даже со мной его отчаянно пугал.

– Я тоже скажу, что подготовка к свадьбе сорвет мне написание эссе по экономике.

– Ты знаешь, что такое эссе? – искренне изумилась я.

– Малышка, ты удивишься, но я даже знаю, что такое экономика!

– И что это?

– Пин-код моей карты! – он хохотнул, и, натолкнувшись взглядом на меня серьезную, весело пояснил, – На каждой моей карте экономика одного среднего государства. Так что у меня эта… экономическая карта мира!

Я развела руками. Послушал бы Платона мой куратор по гуманизму, может, перестал бы разглагольствовать о немощи женского ума в науке.

Но потом с нашей идеей что-то пошло не так. Пошло не так ровно в тот момент, когда старший Каримов выслушал наше предложение, а потом поцокал языком. В груди пахнуло холодком, от этого его цоканья.

– Дельно, – согласился видавший виды бизнесмен, в этот раз совершенно трезвый, – Учеба – это хорошо. Надо прилагать усилия. Особенно тебе, Мария. Ты будущее светило науки, и просто обязана иметь диплом Оксфорда. Это корочка хоть и бесполезная, но зато престижная. Тут ничего не скажу. Но год, все-таки перебор. Поженитесь на зимних каникулах. Устроим рождественскую сказку.

Вот так. Только что я официально дала согласие на брак с Платоном. Не через год, а через три месяца! Через три чертовых месяца! Это не летом. Это не забудется и само собой не рассосется!

– А чтобы у вас не возникло дурацких мыслей о разводе, жить будете вместе, – припечатал строгий будущий свекр.

– Но я…

Платон сжал мою руку под столом, призвав не спорить.

– У нас большой дом в Оксфорде. И я хочу, чтобы ты уже сейчас навела в нем порядок, Маша, – прочувственным голосом заявил старший Каримов.

Когда он отключился, я закрыла лицо ладонями. Что я наделала?! С утра я еще была свободна, а теперь? Теперь на меня возложили обязательства. Под которыми я сама и расписалась. Ну не фактически, а формально. Хотя в договорах с Каримовым это, похоже, одно и то же.

– Да что ты страдаешь! – прогундел Платон возле моего уха, – Я же обещал, разделим дом пополам. Ты меня и не увидишь! А тут отличные условия. Бассейн, спа, теннисный корт, сквош в подвале, прислуга и кухарка-француженка.

О, Господи!

– Я не хочу тут жить!

Я вскочила и, наверное, что-то во мне здорово испугало моего будущего яко бы мужа. Потому что он отпрыгнул от меня на метр, даже несмотря на то, что сидел, а не стоял. Вместе со стулом отпрыгнул.

– Мне нравится моя жизнь с подругами! Мне с ними весело! Мне нравится ездить в колледж на автобусе! И у меня, в конце концов, есть парень!

– Чего?! – сощурился Платон, хотя со стула встать все еще поостерегся, – Этот химик?

Ладно, с парнем я немного переборщила. Ладно, не немного. И все-таки. Берти, Ал или Альберт, не важно, приходился же мне кем-то. Другом? Но для настоящей дружбы мы слишком недолго знакомы. Все-таки дружба не рождается как страсть, внезапно. Тогда получается, он мне все-таки парень?

– На парня я не согласен, – мой яко бы жених надул и без того пухлые губы и стал похож на обиженного Недоросля. Коим он и был, если уж на то пошло, – Давай ка у тебя не будет пока парня, Машунь.

– У меня своя жизнь, – отчеканила я, не желая сдавать позиции, – Я, может, и замуж выйду к Рождеству. Только не за тебя. И нам нужно как-то примирить с этим твоего отца. Ведь насколько я понимаю, нам обоим ничего хорошего не светит, если он не откажется от идеи нас поженить?

Про женитьбу в Рождество, я, конечно, просто так сказала, из вредности. Ну, и чтобы не навыдумывал себе лишнего.

Платон показательно вздохнул. Глянул на меня снизу вверх, потому что все еще сидел, теперь как-то не по-мужски обмякнув на стуле, и заявил:

– Тебе плевать на мои чувства. Совсем плевать.

– О чем ты?! Какие у тебя чувства?!

– Я ведь тебя люблю…

Он сказал это так просто, как будто слова сами собой напрашивались в наши отношения.

– Ты любишь меня как пирожное с кремом. Или как перстень дорогой. Или даже как костюм, который тебе идет. Ты все так любишь, Платон. Это не любовь. Это вещизм.

– Много ты понимаешь, – он подобрался и встал со стула, – У тебя же никогда не было ни платья любимого, ни сумки, чтобы разницу почувствовать. Такие как я тоже могут… способны… замутить любовь покруче, чем какой-нибудь нищеброд. Только знаешь в чем беда? Обижать нас не стоит. Мы очень больно обижаемся.

– Ты мне сейчас угрожаешь?! – вот это поворот. Странно, но я даже не разозлилась на него. Мы словно о сделке договаривались. Так оно и было, в сущности, но все-таки происходящее в этой комнате выглядело донельзя странным. Стоим красные, дерганные, обсуждаем возможные риски.

– Предупреждаю, – ответил он почти в стиле киношного злодея, – Я признался тебе, что чувствую. Веришь ты или нет, но это факт. И я терпелив, Машка. Потому что понимаю, я свалился тебе на голову, сломал всю твою жизнь и не могу вот так требовать все и сразу. Но ты уясни, обижать меня не стоит. Никому от этого лучше не станет.

– Чем конкретно я тебя обижаю? Ты ведь понимаешь, что я должна захотеть выйти за тебя замуж. Не продаться, не пойти под давлением, а согласиться на брак по собственному желанию. А до этого ты не вправе от меня требовать ни верности, ни тем более любви.

– Мы только что заключили договор с моим отцом. Я требую уважения, Маша. Уважения к моим чувствам. Хотя бы на этот период. До Рождества. А там, если у тебя получится выпутаться из этого всего, флаг в руки. Если нет, станешь моей женой.

– Ты спятил! – я пошла к выходу, крикнув, не оборачиваясь, – И жить тут не буду. Сам выкручивайся перед отцом.

Я вышла из огромного особняка и бодро зашагала по живописной дорожке к воротам поместья. Шагать предстояло долго. Минут двадцать не меньше. Перед особняком раскинулся обширный парк с прудом и подъездной аллеей.

«Хотя… – энергичная ходьба, очевидно, способствовала генерации здравых мыслей, – Платон прав. Мне стоит закрыть тему личной жизни до Рождества и налечь на учебу. Это пойдет мне только на пользу»

Судьба милостиво подбросила мне последний шанс удержаться на шатком мостике и не свалиться в пропасть, прихватив с собой все свои надежды на светлое будущее в науке. Или хотя бы в культуре. Если я сейчас не одумаюсь, если начну роман с Альбертом, как того требуют разбитое сердце и треснутое самолюбие, то труды Томаса Мора, а так же пухлые тома из других дисциплин, которые мне следует изучить до конца семестра останутся пылиться на стеллажах университетской библиотеки.

Я уже окончательно убедилась, что Марко Сеймур был прав – приглашение нашей московской команды в Оксфордские колледжи было хитрой уловкой, призванной отвлечь нас от работы над проектом. У нас с Лехой на это просто не осталось времени. И сил. А если я начну растрачивать себя на личную жизнь, то потеряю и возможность окончить престижный вуз. И когда-нибудь потом возобновить работу над моей идеей. Мне стоит прислушаться к Платону. Так что никаких парней до конца семестра. Не ради него. А ради себя.

А Берти… Я вспомнила наш разговор после игры в Поло. С того дня моя жизнь изменилась. А ведь еще утром я ехала на стадион, с желанием его разоблачить. Выяснить, с какой целью он врал мне всю неделю. Ладно бы действительно был дворецким и пытался выставить себя аристократом. А то ведь ровно наоборот. Почему? Боялся, что я брошусь ему на шею только потому, что у него есть титул и деньги? Но если так мне не доверял, зачем вообще набивался в друзья? Однако к концу игры все эти вопросы и ответы на них потеряли свою актуальность. После нашей ссоры с Марко за трибуной. Теперь мне было решительно плевать на намерения Берти. И на его вранье. Я ведь хотела с ним расстаться. Вырваться из того чужого для меня мира пыльных традиций и средневековых отношений. Ради Марко еще могла бы потерпеть, но ради любого другого, даже миляги Берти – увольте. Хотя в тот день он вовсе не казался мне таким уж милым. Он ведь обманывал меня, и едва не выставил на посмешище. И до сих пор даже не извинился за очевидную подставу.

Команда Линкольн колледжа одержала непростую победу. И после игры Берти предложил нам отметить ее в баре с друзьями. Разумеется, Марко и Лизи были так же приглашены. Как и еще полстадиона сочувствующих зрителей, которые оказались друзьями и родственниками игроков. Я пожелала вернуться домой. Чтобы избежать уговоров Лизи, на которые та нацелилась, я бодро заявила, что хочу переодеться во что-то более уместное. Берти намерился было отыскать старую Вольво, на который мы приехали, но Марко заявил, что позвонил дворецкому и попросил пригнать его автомобиль. Нормальный, на котором не стыдно ездить потомку аристократического рода, на которого смотрит вся страна. Последнюю часть фразы я не совсем поняла, но видимо, она была для внутреннего пользования. Во всяком случае, Лизи хихикнула, Берти смутился до алых щек и с обидой посмотрел на приятеля. А тот почему-то на меня. С каким-то холодным вызовом. Мол, вот тебе настоящий Альберт. Ты же хотела аристократа! Как будто я и правда хотела. А не он себе это выдумал.

Тем временем служащий парковки подогнал к нам то, что Марко назвал достойным автомобилем для аристократа. Я ничего не понимаю в машинах. Но эта… этот спорткар всеми своими начищенными до блеска деталями сообщал окружающим, что стоимость его непомерно высока. Настолько запредельна, что я даже придумать такую сумму не в состоянии. Оробела ли я перед дорогой вещью? Нет. Ни один мускул не дрогнул. Полная апатия. Ведь я не собиралась продолжать отношения с их мирком old money. Я к нему не относилась и не стремилась в него попасть. Как раз наоборот. Так что я смело шагнула к этой… к этому шедевру автопрома. И тут случилось странное, Марко зачем-то первым, раньше Берти подошел и открыл передо мной дверь. Она поехала не вбок, а вверх. Он подал руку, чтобы я оперлась на нее и села на низкое сидение со всей возможной элегантностью. Берти и Лизи топтались позади. А я глянула в светло-синие глаза любимого мужчины, скользнула по его губам и снова встретилась с заметно потемневшим взглядом. Солнце наверное спряталось за тучу, поэтому такой эффект с его радужкой.

– Прошу, – голос его словно треснул. И кадык взбунтовался, заходив вверх вниз как поршень.

Чего он добивается? Что хочет показать? Или напомнить о нашем разговоре? И о моем обещании порвать с его великосветским другом? Так ведь я ничего против не имею.

Проигнорировав его помощь, я со всей возможной элегантностью плюхнулась на низкое сидение. И замерла в нем, ужасно изогнувшись, но при этом выпрямив спину и уставившись перед собой. Макушку саднило, до того яростно он сверлили ее взглядом. Наверное, даже прожечь пытался, потому что в какой-то момент волосам и правда стало нестерпимо горячо.

– Увидимся! – наконец-то Берти опомнился и, подойдя к машине, пожал руку своему другу, а потом сам закрыл дверь с моей стороны.

Я едва поняла, что мой спутник сел за руль, и автомобиль двинулся с места.

Какое-то время мы ехали молча. Наверное, гнетущая тишина давила Берти на плечи. И поделом ему. Мне же с каждым метром пути дышать становилось все легче и легче. Я уезжала от Марко Сеймура. Разбитая, побежденная, но все еще живая. Возможно, даже способная к возрождению. Как легендарная птица Феникс. Почему бы и нет. Меня переполнял нездоровый оптимизм. Словно эйфория, после чудесного спасения от неминуемой гибели.

– Нам надо поговорить, я полагаю, – наконец изрек он, сосредоточенно глядя на дорогу.

Я поняла, что едем мы вовсе не к моему дому. А куда-то вглубь Англии. Прочь от стадиона и от Оксфорда.

– Да, – я согласилась.

Вообще-то в мои планы не входила беседа с Берти на его территории. Я хотела расстаться с ним как можно комфортнее для себя, чтобы сразу зайти в подъезд своего дома, а не ехать после нашего не обещающего быть приятным разговора в долгой гнетущей тишине.

– Куда ты меня везешь?

– Это красивое место, – он улыбнулся, все так же не повернувшись в мою сторону, – Я хотел бы объясниться с тобой именно там.

Печаль… Все-таки гнетущей тишины на обратном пути не избежать. Ладно, сам виноват. Если у него оптимистичный настрой на наш разговор, это не значит, что и у его собеседницы такой же. В конце концов, пора преподать этому Берти урок, чтобы в следующий раз не думал только о себе.

Мы проехали еще несколько километров, раза четыре свернули с основной дороги на второстепенную, пока не очутились на лесной тропе. Низкая спортивная машина поползла, ударяясь пузом о землю, по неглубокой колее между высокими гладкоствольными деревьями. Я плохо разбираюсь во флоре, возможно, это были буки. Но больше меня занимало другое: способен ли Берти заменить шину, если она проколется. Ведь насколько я понимала на такой дороге это лишь вопрос времени.

– Мне тут нравится, – тихо проговорил горе-шофер, предвосхищая конечный пункт нашего путешествия, – С пригорка открывается чудесный вид на старое поместье.

Машину сильно мотнуло на ухабе. Я поневоле задумалась, стоит ли хотя бы один чудесный вид таких испытаний? Пальцы мои болели от напряжения, с такой силой я уже некоторое время цеплялась за кожаное сиденье. И вот, наконец, мы были вознаграждены. Скрипя от возмущения всеми своими начищенными деталями, спорткар с нами на борту взобрался на небольшой пригорок. С которого действительно открывался чудесный вид на живописный луг. За ним угадывался пруд, окруженный плакучими ивами и цветущими кустарниками, а чуть в стороне от зарослей высился старинный особняк, больше похожий на дворец. И эта картинка могла бы сойти за дивную акварель талантливой жены викария, если бы не была моим личным кошмаром. Потому что дом этот я прекрасно знала и снаружи, и даже изнутри.

– Ты издеваешься?

Я обернулась к Берти, который наблюдал за моей реакцией с ангельской безмятежностью. Это он решил вывести меня на чистую воду?! Он?! Меня?!

– Подумал, что тут вполне уместно покончить со всеми секретами, – ответил он, ничуть не смутившись.

– У меня нет от тебя секретов, – Я пожала плечами, – Я не скрывала от тебя, кто я, как меня зовут, и где я живу.

– Марко сказал мне, что ты скоро станешь хозяйкой этого поместья, – Берти кивнул в сторону особняка Каримовых.

– А мне господин Сеймур поведал, что ты аристократ в седьмом поколении. И что такая девица как я непременно испортит твою репутацию.

Он лишь слегка сдвинул брови. Оказался совершенно непробиваемым. Потом и вовсе лучезарно улыбнулся.

– Не обижайся на него, пожалуйста. Он просто выполняет свои обязанности. Марко начальник моей службы безопасности.

– Твоей? Службы? А ты кто? Наследный принц?

– Ну…

По его слегка покрасневшим скулам я с ужасом поняла, что не далека от истины. Впрочем, кое в чем, Берти поспешил меня успокоить:

– Не наследный…

Странно, но хранимая внутри правда, вырвавшись на свободу, никого не покалечила. Наоборот, словно острым клинком вспорола пузырь между нами. Мы стали ближе. Раньше я не могла сказать почему, но чувствовала, Берти мне чужой. Какой-то далекий. Вроде бы стоит рядом, пожимает руку, заглядывает в глаза, но как будто мы с ним через пленку общаемся. Я его не до конца понимаю, да и он меня тоже. И вот теперь разделяющая нас ложь и недосказанность исчезли. Он шагнул ко мне, взял за руку, отыскал глазами мой взгляд. И я задохнулась, насколько он стал ближе. Стальной, защитный, стал мягким и обволакивающим. Теплым.

– Поговорим?

Я зачарованно кивнула не в силах разорвать нашу связь. Связь двух людей, проникающих друг в друга, смешиваясь, как вода из разных стаканов. Теперь мы станем другими. Оба. И только сейчас я поняла, что мы с Марко никогда так откровенно не заглядывали друг другу в глаза. Несмотря на жаркие поцелуи и разделенный номер в отеле, мы с ним все так же далеки как в день нашей случайной встречи. Я ничего о нем не знаю, хотя, казалось бы, прочла всю информацию о нем в сетях и собрала все сплетни. Наверное, и он обо мне тоже ничего не знает. И заглядывая ему в глаза, я неизменно натыкаюсь на умело выстроенный барьер. Как и он на мой. Я скрываю свою любовь. А что скрывает от меня он? С Берти же все теперь не так.