Текст книги "После развода мне не до сна (СИ)"

Автор книги: Анна Томченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

А со мной Кирилл разговаривал по-другому.

– Мам, ну неужели у тебя нет сил просто взять и поставить точку?

– Мне без разницы, Кирюх. – Честно призналась я, понимая, что мне действительно без разницы.

Оболочка меня передвигалась, смотрела на все замутнёнными глазами. На приезды сестры, которая шептала:

– Илая, Илая, ну пожалуйста, поговори со мной. Я не должна была.

На приезды родителей, где недовольная мама, упирая руки в бока, взмахивала тряпкой и говорила о том, что прохиндей просочился-таки обратно. Я не знала, что ей ответить. Наверное, она была права.

– Поговори со мной. – Однажды попросил Данила, сидя вечером за столом.

– О чем?

– О нас.

– Нас нет – Честно призналась, не находя сил сопротивляться.

Глупое апатичное состояние мухи, застывшей в янтаре.

– Мы есть. Я и ты. Мы здесь сидим, милая. Я молю тебя. Я очень виноват перед тобой. И дело не в том, что я ощутил на своей шкуре, как это, когда предпочитают тебе другого. А дело в том, что я действительно виноват перед тобой. Ты мне дарила столько всего, что я готов был с ума сойти. А потом я всё это променял.

От его раскаяния становилось горько так, что слезы проступали на глазах.

И тогда я, выдыхаясь, просто повторяла:

– Не надо. Не надо, Данил. И уезжай к себе. Дурацкую идею ты развернул с тем, что можешь жить дома.

Но Данила никуда не уезжал.

А однажды приехал с охапкой пурпурных астр. Они пахли осенью, свежестью и росой.

– Пожалуйста, ну хоть наори на меня. Я тебя прошу, хоть наори на меня.

Но я забрала астры и в вазу с широким горлом с трудом поставила букет.

Почему-то никто не задумывается над тем, что иногда прошлое с человеком, который больно обидел, всё равно в воспоминаниях рождает что-то тёплое.

Так и у меня было. Данила обидел, унизил, растоптал, но астры, которые он дарил мне в самом начале, ни в чем не были виноваты. Мне очень хотелось в какой-то момент забыть обо всем так, чтобы даже не задумываться ни над чем.

Спустя месяц после того, как переехал Данила, я поняла, что не могу даже физически справиться со своими эмоциями. Я совершала подвиг, когда вставала с постели. Мне было одиноко, мне было физически пусто. И во сне я рукой старалась нащупать другого человека. Не того, кто сейчас вломился в мой дом, а того, который оставил после себя аромат цветов из пепла на губах.

Данила не переходил черту. Заботился обо мне, как о ребёнке. требовал, чтобы я поела, и сам накрывал на стол. А мне на всё было наплевать.

– Я билеты в Сочи взял. Давай на восьмое марта слетаем? Ты подышишь морским воздухом. Съездим ещё в Гагры.

Моё молчание было воспринято как согласие. Поэтому накануне праздника Данила посадил меня в машину и повёз в аэропорт. Он очень пытался сделать так, чтобы я хотя бы улыбнулась.

Только улыбка получалась какая-то пришитая, ненастоящая. И делать это было трудно. Да и не видела смысла.

В Сочи пахло морем и сырым весенним воздухом. Мне показалось, что я могу дышать полной грудью. Тяжёлое ленивое солнце, когда вылезало из-за горизонта, освещая гостиничный номер, не дарило тепла. Поэтому, шмыгая носом, я топталась по балкону, пытаясь хоть так словить лучи.

В Гаграх морем пахло сильнее и было теплее. Так, что пальто приходилось расстёгивать.

– А ещё можем съездить посмотреть дачу Сталина.

– Мне без разницы. – Тихо отвечала я, не находя в себе сил проявить хоть каплю интереса.

Но Данила не отчаивался, пытался, старался.

Но даже когда я не реагировала ни на что, я была ему благодарна за то, что он не требовал от меня чего-то, не трепал нервы, а просто был где-то тенью позади.

В какой-то момент любая разведённая женщина понимает отчаяние, которое накатывает именно в разводе, от того, что та другая жизнь оказалась не такой. А ещё отчаяние от того, что уйти из брака невозможно. Потому что тот, кто хочет остаться, будет оставаться всегда.

Так делал Данила, заставляя меня вздрагивать, когда обращался ко мне и когда ненароком дотрагивался. Наверное, чтобы он ушёл, мне надо было самой что-то сделать. Но сил не хватало. Я ощущала себя запертой в коконе из боли и от этого бессильно плакала по ночам так, что Данила, выходя из своей спальни, снова садился на краю моей постели и гладил по спине. Мне казалось, что он вполне готов играть роль Джина. Персонального.

– Хочешь, я тебе салон ещё один открою? Смотри, посмотри, какое помещение.

Здесь полностью стеклянные стены. Идеально. Здесь света будет хватать на сто процентов. Ты представляешь, что можно будет завести цветы, и им будет очень круто. Хочешь? Давай, давай. – Повторял он раз за разом.

Только я, отворачиваясь, тяжело вздыхала и уходила в свою спальню, на островок, который был моим мирком уединения и одиночества.

79.

Илая

В апреле прозвучал провокационный даже не вопрос, а утверждение.

– Мне кажется, тебе необходима помощь. – Сказал Данил, сидя напротив меня за кухонным столом. – С тобой что-то происходит. Мне кажется, тебе необходима помощь. Я, судя по всему, не помогаю.

В его глазах было беспокойство.

Я, закусив губу, качнула головой.

– Да, Дань, мне нужна помощь. – Тихо произнесла я. – Мне очень сильно нужна помощь. Потому что я не знаю, что мне делать. И ты прав – ты не помогаешь. Ты только усугубляешь ситуацию. Настолько, что мне с тобой дышать тяжело.

– Зачем ты так?

Он понимал, о чем я говорю. Он догадывался, что внутри меня все, что было к нему, сломалось, лежало уродливыми обломками. И каждый раз любое прикосновение к этим обломкам делало только хуже и заставляло меня вздрагивать, захлёбываться жёлчью.

– А не зачем, Данил. Просто это правда. Мне очень хотелось бы сейчас посмотреть на то, как ты возвращаешься домой. Как ты мучаешься виной и пытаешься построить новые дороги к семье. Ты знаешь, я бы на это даже посмотрела с какой-то долей сарказма, что ли. А потом бы, словив удовольствие, а так и быть... —Взмахнула рукой. – И сказала бы: ну, хорошо, мы с тобой попробуем заново.

– Илая… – Позвал Данила, вставая из-за стола и подходя ко мне. – Мы уже пробуем заново.

Я посмотрела на него, как на глупого ребёнка, давая понять, что не стоит желаемое за действительное воспринимать. Не стоит думать, что все проходит и когда-нибудь и наша с ним боль пройдёт.

– Тебе нужна помощь.

– Так вот, помоги. – Посмотрев ему в глаза, честно сказала я. – Так вот, помоги, Дань – не насилуй дальше, не души.

Я встала из-за стола и снова ушла к себе в спальню.

Апрель всегда навевал на меня чувство того, что что-то кончается, что-то начинается. Талая вода от вчерашнего грязного снега омывала бортики тротуаров и стояла грязными лужами в рытвинах на асфальте. За городом же пахло сырой землёй и начавшейся просыпаться травой, которая, выбиваясь из-под чёрного дёрна, резала взгляд своей яркостью.

Ещё в апреле очень сильно пахло мимозой и ландышами.

Ну, ароматы цветов – это из-за работы, из-за того, что у нас на витринах зацветали „луковичные: нарциссы проклёвывались, потом мускари.

Я не могла контролировать свою жизнь. Она шла как-то в параллель со мной. И когда я переключалась, глядя на все со стороны, я видела все ту же тень —безмолвную оболочку себя прежней: мерзко похудевшую, потускневшую, с синяками под глазами, которые тщательно скрывал консилер. Только ни одна косметика не добавит блеска глазам и свежести кожи. Нет волшебного средства, которое подарит сияние улыбки.

Мне было пусто без него. Я же взрослая. Я же правильная. Я не малолетка пубертатная для того, чтобы сходить с ума. И по идее я не должна была ничего этого чувствовать. По правильному я должна была тряхнуть плечами и смело идти дальше, строить свою жизнь.

Только мне хотелось обнимать подушку, лежать на боку, поджимая ноги к животу и плакать.

Наверное, именно поэтому с какой-то опаской и осторожностью в гости приезжал Кирилл. Он привозил сладкие десерты. А один раз: особенно вкусные профитроли со сливочным кремом и в шоколадной обсыпке. Мне понравилось. Они были очень к месту, когда я заварила малиновый чай.

Или вот Давид с типичной ему медлительностью и осторожностью задавал вопрос за вопросом.

– Что у вас было в Москве?

– Ничего. – Скрывая улыбку, произнесла я. Потому что не собиралась никого посвящать в подробности своих московских каникул.

– Ты приехала другой.

– Это тебе так кажется. Я приехала точно такой же. Просто ты не заметил.

– Трудно не заметить, когда ты вся угасаешь. Давид смотрел на меня.

– Давид. – Я села напротив сына и покачала головой. – Не надо. Не надо думать, будто бы что-то произошло ужасное в Москве. В Москве все было прекрасно. А потом я вернулась домой в свою обычную жизнь.

– Мам, но так не бывает, что ты просто выключена.

– Бывает. Это происходит от того, когда доходит, что что-то было не так.

– А что было не так?

– Многое. Но что было так и правильно – это рождение троих детей.

И Давид понял, что я говорила про брак. И поэтому он больше не задавал мне вопросов. Он же был очень тактичным и очень правильным.

А Агнесса, которая наблюдала за моим взаимодействием с Данилой, только сильнее расстраивалась. И уже не так сильно тригерил никого ее молодой человек. Уже эта тема ушла на какой-то дальний план. Просто из-за того, что Данила перестал беситься, а я изначально была не против.

Апрель – ещё та нервная девица, когда в середине месяца могут резко случиться заморозки. Или вот, например, когда одной длинной ночью вдруг поднимается ураган такой, что стены, кажется, будто бы ходуном ходят. И тогда в запотевшее окно лезут ветви яблони.

Апрель был прекрасен тем, что просыпалась природа.

А отвратителен тем, что это был ещё один месяц без него.

Я верила в то, что однажды проснусь без давящего чувства в груди и это будет означать, что все закончилось, что на самом деле похмелье от любви прошло.

Но в мае…

В мае нужно было поставить точку.

– Дань. Позвала я бывшего мужа, заходя в его спальню.

Данила посмотрел на меня и как будто бы все понял.

– Нет нет, Илая, нет.

– Прости, но да.

– Неужели ты простить не можешь? Я готов на это. Ты не прощай. Я готов на это. —Данила сделал шаг вперёд, схватил меня за руки и заглядывал в глаза так, что у меня сердце кровью обливалось.

Потому что даже изменника и предателя больно терять.

– Ничего не будет, Дань. И дело не в том, что я не прощаю. Прощаю, Дань, прощаю.

– Я гладила его по щекам. – Дань, прощаю. Пойми меня правильно, Данила, я просто не люблю. Прости, что так случилось. Прости, что ты это слышишь. Но дело не в прощении, а в том, что я, оказывается, больше не люблю тебя.

80.

Данила.

Я не верил.

Я не верил.

– Илая, быть такого не может. Даже если ты сейчас меня не любишь, я сделаю все возможное, чтобы ты полюбила. – Выдал я и посмотрел ей в глаза.

Это же моя Илая..

И астры пурпурные.

Маленькая хрущевка, где мы родили Давида.

Это же моя Илая..

Илая Романова.

– Прости, но нет – Тихо шепнула она и снова погладила меня по щекам.

А я отказывался верить. Это не конец.

– Нет Илая, послушай меня, родная моя, хорошая моя. Послушай меня, пожалуйста, я все, что угодно сделаю. Понимаю, тебе будет тяжело. Я знаю, но меня не нужно прощать. Но я все, что угодно сделаю, чтобы твоя любовь проснулась. Тебе потом будет проще. Я готов на все.

Она опустила ресницы, из-под них хрусталём потекли слезы. У меня внутри было полное осознание того, что я все просрал. Не просто потерял, не просто у меня где-то есть ещё запасной план и туз в рукаве – нет. Я просрал все. Абсолютно все.

– Я готов стараться. Я готов сделать все возможное для того, чтобы ты только почувствовала себя по-другому. Илая, я не шучу. Я действительно готов на подвиги ради тебя.

– Я знаешь, все понять не могла, в чем же была проблема. А проблема в том, что для тебя я оказалась слишком стара. А для него я была маленькой девочкой.

И эти слова упали между нами, словно зачитанный приговор.

– все не так, не так, Илая. – Горечь от осознания того, что я теряю свою жену, пропитала меня всего ядом и потекла по венам, отравляя изнутри. – Все не так. Я тебе точно говорю, что пройдёт время и все изменится, все вернётся на круги своя.

Это не говорит, что тогда я расслаблюсь и буду на все свысока смотреть. Нет, я буду только с каждым днём все сильнее и больше ценить твою улыбку, твой смех и сонный голос по утрам. Я тебе правду говорю: если ты мне дашь шанс – я докажу тебе, что любовь не умирает. Любовь такая, как у нас с тобой – она не умирает.

– А зачем? А зачем мне это, Дань? Зачем? Зачем мне нужно, чтобы ты что-то доказывал? Я устала. Когда ты ушёл, я думала, что не выживу. Я старалась быть смелой, сильной. А по факту мне просто хотелось броситься к тебе на грудь, лупить тебя ладонями и кричать о том, что мне просто больно, больно. А я хотела казаться сильной, взрослой. Такой, чтобы все понимали, что я очень достойная жена неверного мужа. Я не могла себе этого позволить. И сейчас я не вижу смысла в том, чтобы пытаться возродить то, что было разбито. Если бы мне не было так больно, может быть, я продолжала бы тебя любить. Но мне было чертовски невыносимо больно, Дань. Настолько, что в какие-то моменты мне казалось, что я с ума сходила. И как заклинание висело в голове, что ты с другой молодеешь, а со мной стареешь. Можно простить измену. Но тяжело принять человека, который сначала уверял и доказывал мою ущербность, а потом вдруг передумал.

– Нет нет, Илая. – Я с жаром подался вперёд, схватил её, обнял и стараясь запомнить последний раз её такой, какой она всегда была для меня. – Все не так.

Нет. Я точно могу сказать, что все не так. У тебя самые чудесные борщи. И ты по-прежнему самая красивая женщина, которую я когда-либо встречал. Поэтому все не так. Уходя, всегда стараешься сделать по-максимуму больно, чтобы не обидно было. Чтобы у самого не было всепоглощающего чувства вины, которое давило. Я так не думал никогда. Я... Я люблю тебя. Я не хочу без тебя. Мне неприятно. Мне не хорошо. Мне дерьмово. Но я не хочу без тебя. Просто не хочу.

И она дрожала в моих руках.

Так было много лет назад, когда она родила Давида и переживала обо всем. Она дрожала в моих руках так, как иногда дрожала, когда я прикасался к ней.

– Зачем тебе это? Потом ты уйдёшь. все равно уйдёшь. Будет другая. Не Соня, а кто-то другой. И каждый раз возвращаясь, время вместе будет все короче. Потому что, если ты один раз ушёл – привычка уходить останется.

– Ты не права. Нет, я все узнал. Я все понял. Я никогда не встречал никого лучше тебя. Я сделал самый правильный выбор в тот момент, когда женился на тебе, Илая.

Но в её глазах был холод и пустота.

И мои руки опустились. Я сделал шаг неверяще качая головой.

– Нет, нет…

– Прости. – Подняла на меня глаза Илая. – Прости, что не люблю. Прости, что не могу на все закрыть глаза. Прости, что мне так плохо не из-за тебя.

Да, это был приговор.

Я не знал, что с ним сделать.

В конце любого приговора должно быть наказание.

А моё каким было?

Уехать тёмной ночью в квартиру? Начать метаться и сходить с ума? Пытаться поговорить с Кириллом, с Агнессой, с Давидом? Пытаться поговорить с тёщей?

Какое моё было наказание, тогда я не понимал ещё. Я просто сходил с ума от боли, что все закончилось. Брак длиной во всю жизнь оборвался. И виноват в этом был только я сам. Все оказалось кончено. И ничего поделать было невозможно.

Я, как больной, приезжал к её оранжереям и рассматривал, как она поправляет корзинки с цветами на витринах. Я хотел орать: «пожалуйста, пожалуйста, дай мне шанс». И в какие-то моменты, когда она, словно чувствуя мой взгляд, поднимала глаза, свои я опускал. И продолжал метаться по ночам, воя не хуже волка о том, чтобы просто появился шанс – хромой, косой, как моя любовь.

Но ничего не было. Не было ни звонка, не было ни разговора.

Май пах черёмухой. А в самом конце сиренью.

В мае я вдруг понял, что остался один, без неё, окончательно.

И вина давила сильно так, как может придавливать только наказание. И мне было бы проще, если бы в какой-то момент я понял, что со мной ей было плохо, а без меня стало лучше.

Но нет. Наказанием было то, что мы по-прежнему оставались рядом – у нас общие дети, внуки.

Но горьким осознанием между нами висело то, что вместе мы никогда не будем.

81.

Илая

От ухода Данилы, от того, как он сорвался ночью в дорогу, легче не стало. Пустота и одиночество внутри по-прежнему сидели червоточиной, и я могла только загружать себя работой, захлёбываться ночью воспоминаниями, которые накатывали волнами.

Я знала, что это глупо и времени прошло достаточно много для того, чтобы влюблённость рассеялась, но если она никуда не исчезала, страшная догадка посетила в один момент – это была не влюблённость. Это была любовь. Яд, который расходится по телу, делает человека сумасшедшим и невменяемым, делая всё возможное для того, чтобы не дать справиться с этой инфекцией.

И может быть, проще было бы, если бы Данила остался всё тем же мудаком, каким был во время развода, но нет, я понимала, что мы с ним связаны навечно из-за того, что у нас были общие дети, из-за того, что у нас была с ним когда-то крепкая семья. И я осторожно смотрела на то, как он тоже пытается приноровиться к тому, чтобы быть не вместе, но рядом.

Уже сейчас я могла сказать, что через год Даня купил почти развалившийся завод у своего конкурента. Купил и стал его поднимать, чтобы все дети были обеспечены по максимуму.

И ещё через пару лет Давид. немного смущаясь, но признался, что в бизнесе отца теперь он играет одну из ключевых ролей. Я была действительно рада, что, несмотря на болезненный развод, дети находили в себе силы на беспристрастное общение, на поддержку и на участие в жизни отца.

Заглядывая вперёд, я могла сказать, что ещё через пять лет Данила стал выглядеть старше своего возраста: посеребрённые виски стали полностью выбелеными. Чтобы отмотать возраст, он даже в какой-то момент стал гладко бриться, показывая всем, что он ещё ого-го.

И также заглядывая вперёд, я могла сказать, что ещё через пять лет у него появилась не любовница и не жена, но тихая, скромная женщина по имени Алла, которая пекла удивительные сладкие пироги, отправляя их курьерами детям. И самое интересное, что в этот момент ревности не было. Было тихое счастье за то, что хотя бы так у Данилы появилась хоть какая-то привязка в этой жизни. А Алла, смущаясь, как рассказывал Давид, боялась что-либо сделать не так, потому что знала, что и развод был тяжёлым, и вообще всё в наших отношениях непросто. И только спустя несколько лет рискнула прислать на Пасху испечённый кулич. Он был вкусным. А я на её день рождения отправила ей пышную, кустистую аглонему. Это не было похоже на отношения жены и любовницы. Это было похоже на отношения двух женщин, которые волей-неволей, но оказались в этой ситуации и пытались сохранить хрупкий мир, осторожно грея его в ладонях. Потому что понимали, что от поведения взрослых зависит то, как будут чувствовать себя дети.

Также я могла с уверенностью сказать, что ещё через двадцать четыре года, когда Давид позвонил мне и сказал о том, что с отцом случился сердечный приступ, я горько плакала на могиле так, что почти сходила с ума. Плакала от того, что всё закончилось так резко, быстро и непредвиденно. Плакала от того, что дети не находили себе места и внуки растерянно задавали один и тот же вопрос: “а где дедуля?"

Я не ненавидела его. Я относилась к нему как к близкому человеку. А потеря близких – это всегда страшно.

Но это случилось всё намного позже.

А сейчас, когда июнь перевалил за половину, я пыталась найти в себе силы для того, чтобы не скатиться в боль и одиночество. Пыталась и каждый раз не находя, плакала по ночам. Мне кажется, я была настолько обессилена, что Агнесса, понимая это, лишний раз боялась что-либо спросить либо предложить. Но я была уверена, что рано или поздно приду в норму, проснусь одним утром, и всё встанет на свои места так, как должно было быть.

А пока, когда июнь перевалил за середину, я оформляла новую оранжерею в центре города. В пафосном месте, которое славилось не только большой проходимостью, но ещё и дорогими парковками. Салон был небольшим, но безумно уютным. Таким, что по стенам висели орхидеи, а на полу в больших кадках стояли стрелиции Николая. В небольшом закутке, где был мой рабочий кабинет я пересаживала длинную сансевиерию, которой уже и горшок был мал, и цвет она из-за этого периодически стала терять. Пересаживала и ворчала сама себе под нос о том, что все растения как дети. Только что спокойной ночи, уходя с оранжереи, я им не желала.

Но когда за спиной раздалось тихое покашливание, я вздрогнула и, обнимая кадку, резко развернулась.

Костя стоял в дверях, опершись о косяк. Белая широкая рубашка с расстёгнутым воротом оттеняла цвет его загара. Стоял, смотрел, как будто бы пытаясь вспомнить.

А потом, тихо и грустно улыбнувшись, шепнул.

– Привет, маленькая моя.

эпилог

– Со мной уедешь. – Шепнул Костя и, отодвинув мне волосы, поцеловал в шею так, что у меня мурашки побежали снова по спине.

Я приподнялась на локтях и посмотрела на него с сарказмом и грустью.

– Нет – Тихо ответила, понимая, что это всего лишь временная передышка.

Я. как наркоман, снова потянулась за дозой. Но какая же она сладкая была. Как же внутри все наполнилось и исчезло дурацкое чувство одиночества. Особенно в момент, когда я смотрела в его глаза. мне кажется, он меня без слов понимал.

– Со мной уедешь. – Серьёзно ответил Костя на моё провокационное “нет” и медленно встал с кровати. – На полгода, я закрою зарубежные предприятия, и через полгода мы вернёмся домой в Россию. Навсегда.

Я нахмурилась и села на постели, натянула на грудь одеяло.

– Зачем?

– Потому что я так хочу. – Костя обернулся, посмотрел на меня через плечо. —Потому что я не хочу, как эти полгода. Когда с ума сходишь, что что-то сломалось.

Когда нет чувства того, что тебя ждут. Когда отсутствует понимание, что сердце в надёжных руках. Я не хочу больше этого, Илая.

И произнёс он это так честно, что я облизала губы, не зная, что ему сказать.

Костя развернулся, наклонился к кровати и погладил меня по скуле. Медленно пройдясь пальцами вниз к шее.

– Я не хочу так больше. Мне не восемнадцать лет. Я понимаю, что большая половина жизни уже пройдена, но остаток я хочу прожить так, чтобы каждый день видеть твою улыбку. Я хочу, чтобы было так, что сонно и недовольно ты ворчала по утрам. А ещё, может быть, совсем немного радовалась, когда я возвращался со сделки. Я не хочу бездумно и эгоистично, как это бывает в первой половине жизни.

Я хочу иначе: с чувством, с толком, с расстановкой, на честности, верности и чистоте. Никак иначе, Илая. Я думал, чокнусь за эти полгода. Дерьмово было.

Неприятно. Я как будто бы сам себе в ногу выстрелил и наблюдал, как толчками выливается кровь. Я так не хочу. Со мной улетишь.

– Ты не спрашиваешь.

– Потому что я знаю, что ты этого тоже хочешь. – Произнёс Костя, наклоняясь ко мне.

И поцелуй его был сладким, как будто бы мне пять и Парк Победы, где в стороне от памятников стояли лотки и там сахарную вату продавали.

– Со мной поедешь. Я очень этого хочу.

– А дети? А бизнес?

– Дети большие, но ты не переживай – я присмотрю. Да и за бизнесом тоже присмотрю. Надо полгода, сначала в Стамбул, к моим турецким партнёрам. А дальше по списку. А потом домой. Но только вместе, пожалуйста. Я не хочу больше так. Я хочу с тобой. Могу без тебя, но как-то не так, душа не на месте. Сердце не в тех руках. Сердце вообще бесхозное. А я уже старый. Сердцу без хороших рук не выжить долго.

– Ты глупишь. Ты не старый. – Произнесла, улыбаясь.

И так тепло было внутри, как будто солнце наконец-таки греть стало. Так тепло было, как будто я наконец-таки нашла того, кто согреет мое сердце.

Но Костя поморщился и усмехнулся.

– Давай ты сейчас не будешь мои постельные подвиги здесь приписывать к том, что я ещё молод и горяч.

– Вообще-то буду. – Усмехнулась я и, встав на колени, потянулась и положила руки Косте на шею. – Я очень скучала. – И помимо воли всхлип вырвался такой, что Костя сильнее перехватил меня.

– Прости, надо было сразу. Но сразу как-то у нас с тобой хорошо не получилось.

Помада это дурная. Запертый гостиничный номер.

А слезы все равно потекли.

И Костя, притянув меня к себе, сильно обнимал, так, что ребра вот-вот должны были захрустеть.

Но в одном он был лжецом и лгуном – когда говорил, что старый. Ведь через полгода в Россию я возвращалась на пятом месяце беременности. Страшной, опасной беременности. Потому что мне было сорок три и это немного перебор. Но у Кости не было детей. Поэтому я даже не задумывалась над тем, что делать с беременностью. И Костя, глядя в мои глаза, понимая, что это для него, качал головой.

– Маленькая моя. – Вздыхал он позже. – Я бы мог пережить. Мог – Зачем? Если можно не переживать?

Александр Константинович родился богатырём – самый крупный мой ребёнок.

Кирюжа стоял над колыбелькой и качал головой.

– Нет, ну ты посмотри. Ты посмотри на него. Крупный-то какой.

Агнесса хохотала и толкала брата в бок.

– Не сглазь.

Давид с Ксюшей скромно улыбались.

Мы не были с Костей в браке. Но оказалось, что нам не нужны никакие договорённости для того, чтобы просто быть вместе. Но когда родился сын – все изменилось. Я стала госпожой Илаей Новгородцевой. И поначалу было очень странно и непонятно. Но позже я приноровилась. А Костя, качая ночами своего сына, украдкой отводил глаза, чтобы я не видела, как в них собирались слезы.

Его мама, тихая набожная женщина, целовала меня в лоб и умывала святой водой, говоря о том, что так будет намного лучше. А когда мы уезжали домой, она всегда перекрещивала нас.

Это было спонтанно. Но почему-то именно с Костей я вдруг чувствовала, что все как нельзя по-правильному выходит. Только с Костей я и через пять лет ощущала внутри тепло и наполненность. А в моменты, когда он, наклоняясь, тихо шептал “маленькая моя", мне казалось, что ничего в этом мире не сможет изменить того факта, что любовь исцеляет.

Через три года после того, как я родила Сашу, Агнесса вышла замуж. Свадьба была пышной, большой и шумной. И Костя поздравлял с самыми важными словами молодую семью. А Данила в такт его словам кивал, поддерживая. И в самом конце вечера, когда мы уже собирались домой, бывший муж, поймав мой взгляд, осторожно качнул головой в сторону танцпола. Я перевела взгляд на Костю, и он медленно прикрыл глаза, давая мне понять, что это нормально.

– Я рад, что ты счастлива. – Выдохнул Даня, когда мы оказались в танце.

– Спасибо. А ты?

– А я как придётся. Я рад, что у тебя все хорошо – это дорогого стоит.

Я смотрела в глаза своему бывшему мужу и сейчас понимала, что внутри не осталось злости, ненависти. Я, наверное, по-своему продолжала любить Данилу, как отца своих детей. И была очень ему благодарна за то, что дети эти не метались между мамой и папой.

А поздно вечером, когда Костя уложил Сашу, я, вздохнув, опустилась к нему на колени, уткнулась носом в шею, как любила это делать, и спросила:

– А почему так все произошло? Почему вдруг?

Костя тяжело вздохнул и, прижав меня к себе, шепнул:

– Вот все тебе надо логически объяснить. Неужели ты просто понять не можешь, что иногда любимую женщину можно встретить, даже когда уже этого совсем не ожидаешь.

Я улыбнулась.

– Знаешь, иногда своего мужчину можно встретить, даже когда всю жизнь живёшь с чужим.

Костя заправил прядь волос мне за ухо и улыбнулся.

– Маленькая моя. Я буду тебя любить до самого конца. Я тебе обещаю. Красивая моя.

Обещание сдержал.

Конец.