Текст книги "Хождение по трупам"

Автор книги: Анна Оранская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

Глава 2

…Сон алкоголика короток и тревожен. И в подтверждение этой истины снится мне в коротком дневном забытьи все та же самая карусель, которую часто себе представляю, – безумная карусель, на которую не слишком сложно купить билет и встать в очередь желающих прокатиться с ветерком. А очередь двигается быстро – потому что то один, то другой наездник выбывает из игры.

А лошади – простые и некрашеные для начинающих, золоченые и расписные для более проворных игроков – то тащатся медленно, то несутся вскачь, каждая в своем темпе. Седоку ведь только кажется, что это он ею управляет – на самом деле все наоборот. И даже покорная изначально лошадка может вдруг ожить и выкинуть какой-нибудь трюк – встать на дыбы, к примеру, сбросив седока себе под ноги, или упасть на колени, кинув его через голову под свои копыта и копыта бегущих следом. И все, что может седок, – это быть максимально готовым к неожиданным поворотам и не расслабляться, даже когда лошадь медленно тащится по прямой.

Здесь даже рассчитывать нельзя ни на кого. Вернее, можешь по желанию начинать игру вместе с командой сподвижников, но чья-то лошадь едет быстрее, а чья-то – медленнее, кто-то получает больше очков и призов за победы на промежуточных этапах, а кто-то – меньше, и карусель пробуждает даже в дружественных седоках зависть, и в итоге каждый оказывается сам за себя. И когда погибает один, остальные точно так же движутся дальше – смерть товарища не говорит им, что надо бы спешиться и сойти с дистанции, – просто ему не повезло, вот и все. Да и сойти с дистанции уже нельзя: карусель тебя не отпустит, ты принадлежишь ей, и, даже если продержишься очень долго и соберешь максимальное количество очков и призов, отказаться от продолжения игры все равно не удастся. И будешь скакать дальше, и рано или поздно…

И прогнозы, и теоретические выкладки в этой игре – дело неблагодарное. Можно сколько угодно рассуждать о том, что вот с тем наездником надо бороться так, а этого можно обойти на крутом повороте, а тот должен испугаться борьбы и отстать, а с этим следует потягаться в самом конце – но на деле любой из них может сыграть не по правилам, может подкупить остальных, или просто вытолкнуть тебя из седла, когда поравняешься с ним, или покалечить неожиданным и резким движением твою лошадь. И бесполезно взывать к честности, к английскому джентльменскому понятию “фэйр плэй” – здесь игра идет на деньги и на выживание, и ждать благородства и честного соперничества, рассчитывать на то, что твои коллеги-конкуренты будут вести себя по-джентльменски, как минимум, глупо. С такими мыслями тут долго не протянешь.

А мне снится, что лошадь подо мной – красивая, изящная, вырезанная мастером, как и подобает игроку со стажем, выигравшим не один заезд у опасных соперников, – шла еле-еле и вдруг понесла, и я вцепляюсь судорожно в деревянную гриву, и трещат ломающиеся ногти, и пальцы, побелевшие от напряжения, начинают уставать. И хватка слабеет, и я уже не контролируя ее совсем – я просто жду почти равнодушно, устав от страха, когда же она кончится для меня, эта гонка. И думаю про себя с горечью, что я так рассчитывала все, обдумывала тактику, пыталась проникнуть в психологию соперников, столько боролась, но вот все кончается и для меня. И держусь уже машинально, просто потому, что не могу позволить себе разжать пальцы, проявляя безволие, – но знаю, что хватит меня ненадолго, и вот-вот…

И лошадь моя то сигает через бог знает откуда взявшуюся яму, то перемахивает через секунду назад отсутствовавший на моем пути забор, и вдобавок сама пытается от меня избавиться, и стараются ей помочь мои конкуренты. И эта безумная помесь скачек с родео близка к завершению – и мне почти все равно, когда именно она закончится…

– Доброе утро, Олли…

Медленно открываю глаза, не понимая, откуда этот голос и где я вообще. И обнаруживаю, что лежу в нашей с Корейцем спальне на огромной королевской кровати, и в комнате темно от задернутых плотных штор, за которыми то ли ночь, то ли утро, а в углу сидит, светясь сигарным огоньком, кто-то незнакомый мне, чужой, неизвестно как оказавшийся тут.

Галлюцинация? Может, зеленые черти появились, пришли побеседовать со мной, посоветовать пить побольше, чтобы они почаще составляли мне компанию? Но сигары курить галлюцинациям не идет – слишком материально это для них.

“А может, Кореец? – мелькает спасительная мысль. – Кому еще?” А голос я не разобрала спросонья. Хочу спросить: “Это ты, Юджин?” – но в горле сухо, и ком стоит. А этот молчит, и, видимо, это совсем не тот, о ком я думаю.

А значит, сон был в руку – значит, это откуда-то взявшийся Ленчик, решивший не дожидаться нашей встречи или расслабивший меня специально, намереваясь появиться неожиданно и завершить наше знакомство. Даже не приходит в голову, что ему сначала от меня нужны деньги, а потом уже моя жизнь, – и почему-то уверена, согласно своему сну, видимо, что у него пистолет в кармане, а может, и в руке уже, и сейчас все кончится.

И отмечаю только, что этого я совсем не боюсь. Это странно, и я копаюсь в себе под его молчание, вяло рыщу дрожащими руками в том хламе, который свален сейчас в моей не очень хорошо соображающей голове, в заржавевших от пьянства и кокаина винтиках и колесиках, и пытаюсь понять, что там заело. Но все они в порядке вроде, функционируют исправно, с поправкой на состояние, – по крайней мере знаю, кто я, и где я, и что происходит в моей жизни. Так почему же я не боюсь хоть чуть-чуть? Потому что не протрезвела? Нет ни малейшего сомнения в том, что заснула я, прилично накачавшись, и, хотя сейчас вроде не пьяна, поразительной трезвостью мысли тоже не отличаюсь. Но дело не в этом. В чем же тогда – нечего терять разве? Молодость, красоту, богатство, будущее – не жалко?

Странен такой внутренний монолог, когда в комнате сидит чужой человек-полуневидимка, лица которого не разглядеть в этом мраке, как ни старайся. Но я тем не менее продолжаю, словно его и нет здесь, – представляя, что это как бы мое право на последнее желание перед смертью, на последнее слово, и он мне его дарует и потому молчит. И говорю себе немного удивленно, что нет, и вправду ничего не жалко – жалко только, что не успела все же разобраться с Ленчиком, хотя и пыталась, жалко, что этот пидор добрался до меня раньше, чем я до него, жалко, что не успела расплатиться за Яшу и Корейца, да и вообще жалко проигрывать после стольких усилий. Но я ведь знала, что рано или поздно все кончится – забыла об этом на год с лишним и снова вспомнила, когда убили Яшу. Так что..

Шарю рукой по столику у постели – и, обнаружив какую-то емкость, запускаю в нее пальцы, нащупывая полурастаявшие кусочки льда. И когда один из них оказывается в моем рту, смачивая горло, растапливая ком и возвращая дар речи, сразу становится легче и осознанней, и той же рукой нажимаю на кнопку, находящуюся в стене в пределах досягаемости. Шторы разъезжаются, впуская в комнату свет, и постепенно проявляется все, как на опущенной в раствор фотографии, – и проявляется совершенно незнакомое лицо метрах в десяти от меня. На первый, беглый взгляд ничем вроде не примечательное – и, видимо, последнее лицо, которое я вижу в свей жизни. Не могу сказать, что хотела бы в такой момент увидеть какого-нибудь голливудского красавчика или, не дай бог, глуповатую Мону Лизу, – да и какая разница, какое лицо у этого человека, важно, зачем он пришел.

А он все молчит. Было бы это кино, он бы сейчас пытался своим молчанием вселить в меня ужас и готовился бы, уничтожив меня морально, произнести заученный наизусть обвинительный монолог. А у меня под подушкой оказался бы пистолет, и я выхватила бы его в тот момент, когда он заканчивает речь, – в кино всегда в решающий момент говорят слишком долго, вместо того чтобы сразу стрелять, – а он бы выхватил свой. И один из нас выстрелил бы чуть быстрее – кто именно, это уже сценарий бы определил, по которому один из нас был бы плохим, а другой – хорошим. Но в кино все проще, а в жизни все непонятней, ну а в этой игре, из которой я выйду сейчас, хэппи-энды случаются редко, если вообще бывают. Добро побеждает зло на каком-то этапе, но в итоге само оказывается побежденным – хотя, с другой стороны, такие категории, как добро и зло, здесь отсутствуют в ярко выраженном виде, уж слишком они перемешаны.

– Какого черта вы здесь делаете и кто вы, черт возьми, такой? – спрашиваю так же киношно и почему-то, как это ни смешно, жду в ответ такой же голливудской реплики: “Я твой самый страшный кошмар”. Но этот то ли кино не смотрит, то ли актер хреновый, потому что говорит в ответ:

– Пришел, чтобы побеседовать с вами, Олли. Вы же не отвечаете на звонки. Что мне, по-вашему, оставалось делать?

– И о чем ж вы хотели побеседовать? – спрашиваю с меньшей уверенностью в голосе, потому что наконец понимаю, что это не Ленчик и не его человек, это вообще американец, говорящий на чистом, без акцентов и примесей, языке.

– О Джиме Ханли – моем партнере…

– О ком? – переспросила, думая, что ослышалась.

– О Джиме Ханли. Я Рэй Мэттьюз, партнер Джима, – вспомнили, мисс?

Не поверишь – со мной чуть истерика не приключилась, приступ нервного смеха. Я-то решила, что это киллер пожаловал и сейчас нажмет на спусковой крючок – и готова была к тому, чтобы достойно принять смерть. А это частный детектив оказался – наглый, надоедливый тип, утомивший мой автоответчик, и теперь вот пробравшийся каким-то образом в охраняемый забором, решеткой и камерами дом, и спрашивающий с сарказмом, помню ли я его.

– Вы нарушили закон о частной собственности, мистер Мэттьюз, так что убирайтесь, пока я не вызвала полицию. И вообще, каким образом вы здесь оказались – вы что, сквозь стены проходить умеете?

– Что-то вроде того, мисс. – Вот непробиваемый тип, мало того что наглый, еще и жутко самоуверенный вдобавок и хамоватый. – А насчет полиции… Поверьте, что то, зачем я пришел, очень важно и для меня, и для вас…

Он смотрит на меня внимательно и изучающе – никуда не торопясь, явно зная, что никого я не вызову сейчас, – тут он может и ошибиться – и наконец обнаруживаю, что лежу абсолютно голая поверх одеяла, чуть раздвинув ноги. Видно, перед тем, как отключиться занималась любовью сама с собой – и в той позе и заснула.

Ну что ж, увидел – так увидел, меня от этого не убудет, и нет в этом ничего такого, что бы меня смущало. Но все же чуть меняю положение, подсознательно переворачиваясь на бок, и чуть сгибаю в колене одну ногу, принимая позу менее стыдную и дерзкую, но более красивую и изящную.

– Хватит пялиться на меня, мистер. Или вы все же пришли, чтобы полюбоваться мной? Не видели до этого голых женщин?

– Видел, Олли, и в достаточном количестве, для того чтобы признать, что вы лучше большинства. И потому, возможно, стоите того, чтобы ради этого забраться в ваш дом. Но я пришел по другому делу.

Вот скотина: “возможно”! Но не могу не признать, что ответ хороший. Медленно встаю, понимая, что никуда он не упрется пока, а мне надо привести себя в порядок, потому что разговаривать с мужчиной спросонья я не привыкла, кто бы ни был этот мужчина. Одежда рядом, но какой смысл прикрываться, когда он уже все видел?

– Мне надо в душ, мистер Мэттьюз, так что, каким бы срочным ни было ваше дело, минут сорок минимум вам придется подождать. Сварите пока кофе – отплатите мне за сеанс подсматривания.

Он все еще не отводит глаз от меня и моего тела и только замечает, когда я прохожу мимо него, направляясь в ванную:

– Нет, я ошибся – вы лучше подавляющего большинства, мисс.

– А с чего вы взяли, что я мисс, а не миссис? Разве оттуда, где вы сидели, можно было это разглядеть? Или вы провели гинекологический осмотр, пока я спала?

В душе хорошо – такое ощущение, что вода вымывает все плохие мысли и алкоголь. Вид у меня, кстати, вполне нормальный – косметика не смыта, я заснула не умывшись, нанося вред своей коже, но сегодня это оказалось даже кстати. Не хотела бы чтобы кто-то видел меня без нее, и не потому что это некрасиво, а потому что слишком интимно: обнаженное лицо более стыдно, чем раздвинутые ноги. И более беззащитно, и более открыто. А сейчас мне надо только губы подкрасить, а так все на уровне, вот разве голова болит.

Черт, часов нет поблизости – без них и не вспомню даже, во сколько примерно я заснула. Знаю, что сегодня двадцать второе февраля, утром у меня был разговор с Эдом, в десять, а где-то в двенадцать получила послание от Ленчика – и выпила потом, и, полагаю, просидела часа три, ожидая звонка Дика, который так и не позвонил, сволочь, и полагаю, что потом часа два проспала. Выходит, сейчас около шести вечера, не больше.

Как, интересно, этот тип пробрался в дом? Ну можно что-то нахимичить с фотоэлементом и открыть ворота, но там же камеры кругом и сигнализация, которую я включила? Не через забор же он перелез – высоковато, да и датчики там должны быть, и все те же камеры выслеживают окружающее пространство. Но если он смог, то и Ленчик сможет – с которым у меня завтра в 15.00 должна быть встреча, а к ней мне еще надо бы подготовиться и вечером пить особо не стоит, потому что завтра надо быть в прекрасной форме.

Старательно растираюсь – не люблю вытираться после душа, но иначе халат будет прилипать к мокрому телу, демонстрируя его, а для делового разговора это лишнее. А впрочем, какое у него ко мне дело, мать его фак?! И с чего он взял, что оно и для меня важно?!

– Вы в порядке, Олли? – слышу из спальни.

– А вы хотели предложить свои услуги? Может быть, сделать массаж? – интересуюсь язвительно, выходя.

– Кофе готов, – сообщает он мне в ответ, показывая, что не караулил меня тут, а занимался делом. Доверяет, значит, – хотя в его положении я бы не была такой уверенной: вызови я полицию, ему бы долго пришлось объяснять, что он тут делает. Но он знает, что вызывать я никого не буду, – неужели и в самом деле пришел меня шантажировать, как я и предполагала? Ведь была мысль, что боком мне выйдут услуги Ханли, – но я в них нуждалась, верно?

Сажусь на большой кожаный диван в гостиной второго этажа, наполнившейся запахом кофе. Молодец Мэттьюз – сахарница на столе, и молочник, и коробка с сигарами рядом со мной, и обрезалка с зажигалкой, и даже пепельница. Делаю глоток, в последний момент вспоминая об американской привычке пить либо безкофеиновый кофе, либо варить предельно слабый, так что кажется, что воду пьешь. Для здоровья полезно, конечно, и я сама пила кофе без кофеина, когда все было нормально, но последние два месяца варю себе только жутко крепкий – и только колумбийский, потому что в разных ароматизированных сортах крепость не так чувствуется. Однако он, оказывается, сварил так, как мне нравится, – чувствуется, что не стал экономить мои запасы, и во рту привычная для колумбийского кофе кислинка и ощущение крепости.

Выпиваю не спеша чашку, выжидаю минуту, не соблаговолит ли он протянуть руку к кофейнику и налить мне еще – но он не двигается, развалился в кресле напротив, и смотрит на меня, и продолжает курить мою сигару. Что ж, придется самой себя обслужить – но как только чуть наклоняюсь вперед, он тут же поднимает кофейник, наполняя мою чашку.

– Вы очень заботливы, мистер Мэттьюз, – замечаю все в том же язвительном тоне. – Может, заодно смешаете мне “драй мартини” – и можете и за собой поухаживать.

Он вдруг качает отрицательно головой, говоря мне, что пить с утра не очень полезная привычка, и хотя в другой ситуации он бы не отказался, но сейчас не будет и мне не советует – а к тому же разговор у нас долгий, и, когда он закончится, мы вполне можем пропустить по стаканчику-другому.

С “утра”? Рехнулся он, что ли? В первый раз с момента пробуждения смотрю на большие часы у стены, сделанные в современной манере, но со старомодным маятником, на которые люблю смотреть, размышляя на всякие философские темы – о быстром и одновременно медленном течении времени, об относительности и бренности всего сущего. И с удивлением отмечаю, что стрелки застыли на десяти. Но десять вечера быть никак не может, слишком уж светло за окном, – неужели встали? Не забыть бы батарейки сменить, а то так и буду удивляться. И вдруг вижу, что маленькие настольные часы ровно столько же показывают, и даже в моем безумном состоянии понимаю, что двое часов одновременно встать не могут – если только инопланетяне не объявили Земле войну и не остановили каким-то образом все работающие от батареек приборы.

Значит, сейчас десять утра двадцать третьего февраля – это при том что последнее событие, которое я четко помню, а именно получение письма от Ленчика, имело место в полдень двадцать второго. Ничего себе – почти сутки выпали из жизни, а я даже не зафиксировала ничего. Неприятная новость – показывающая, что я не просто постепенно теряю контроль над собой и ситуацией, но уже потеряла его почти совсем.

Неудивительно, что я сейчас трезва – столько проспать! Хотя кто его знает, чем я вчера занималась – может, просидела полночи со стаканом и легла пару часов назад. Черт, у меня же встреча с Ленчиком через пять часов!

– Итак, мистер Мэттьюз, – поднимаю на него глаза, отвлекаясь от своих мыслей и зная, что должна выпроводить его как можно скорее и наедине с собой определиться с дальнейшим поведением в отношении Ленчика. – Что же вы от меня хотите? Я имела дело с вашим партнером, Джимом Ханли, но не имела дел с вами и не собираюсь. Я сказала вам по телефону, что мне нужен Джим – и я жду его звонка, как только он появится. Так что, в принципе, вы можете уйти – на меня голую посмотрели, сигарой я вас угостила, кофе вы выпили. А когда приедет Джим, мы с ним обсудим то, что мне надо с ним обсудить.

– Джим не приедет, Олли, – и наглые глаза его серьезнеют, и лицо застывает в гипсовой маске. – Он не приедет и вам не позвонит. Его убили…

– Как убили?! Кто, когда?! – выпаливаю, не в силах больше сдерживать эмоции, пораженная этими словами не меньше, чем известием о смерти Стэйси. И перед глазами появляется гигантская чугунная копилка, в которой лежат связанные со мной смерти и в которую весомой монетой падает еще одна.

– Ночью первого февраля, как я полагаю. Труп нашли в багажнике его собственной машины около центрального госпиталя – прямо на стоянке. Обнаружили только пятого утром – с пулевым ранением в голову. Стреляли в упор. Видимо, заставили лечь в багажник, приставили пистолет к виску и…

Первое февраля, Лос-Анджелес, Сентрал Хоспитал. Та самая больница, в которую, по газетным сообщениям, привезли раненых Ленчиковых людей – их привезли тридцать первого: двоим оказали помощь и они уехали, а один остался. Что, черт возьми, делал там Ханли?! Неписаный наш с ним контракт давно истек, киллера он нашел – так что он делал там? Вертится какая-то мысль, но нельзя сейчас размышлять – иначе этот Мэттьюз поймет, что я что-то знаю.

– Это ужасно, мистер Мэттьюз. Это и вправду ужасно. Мне очень жаль – Джим был приятным человеком. Но чем я могу вам помочь? Он действительно выполнил одно мое задание в начале января – но восемнадцатого или девятнадцатого числа мы произвели окончательный расчет и расстались…

Кажется, он не верит мне. Да, я же и в самом деле встречалась с ним еще один раз после того, как рассчиталась, – звонила ему в офис, он мне перезвонил, и я попросила о встрече, веря в то, что он поможет мне найти киллера. И мы встретились на следующий день после встречи с Ленчиком, двадцать первого, – и все, больше никаких контактов.

– Я вспомнила, мистер Мэттьюз, – в последний раз я видела Джима двадцать первого. Мы посидели днем в ресторане, я получила консультацию, которую хотела от него получить, и уехала. Больше я ему не звонила, и он мне тоже. Наше дело закончилось. Джим предлагал еще поработать на меня, но мне это не требовалось, о чем я ему и сообщила. Больше я ничего вам сказать не могу.

– А чем занимался Джим по вашей просьбе, Олли? Кстати, зовите меня Рэй – а то я зову вас по имени, а вы меня так официально. Чем именно он занимался?

– Ну, во-первых, вы, наверное, уже об этом знаете – коль были партнерами. А если нет – я не могу ответить на ваш вопрос, потому что это мое личное дело и я не собираюсь о нем рассказывать. К тому же Джима убили через две недели после того, как он выполнил ту работу, которую я ему поручила, – какое это убийство может иметь к ней отношение?

– Самое прямое, Олли, – после той работы, которую он делал для вас, Джим ничем серьезным не занимался. Так, копался в бумажках, помогая мне в одном расследовании. И до вас ничего такого не было – обычная мелкая работа, да и та весьма нечастая. Он не сказал мне ничего конкретного – только то, что обратилась молодая красивая и очень богатая женщина с просьбой проследить за какими-то ее знакомыми и кое-что о них узнать. И в Нью-Йорк, по его словам, он летал за этим же – потому что эти ваши знакомые, к которым вы проявили столь пристальный интерес, были из Нью-Йорка. Восемнадцатого января он сказал, что вы с ним рассчитались – и отказались от дальнейшего сотрудничества, но Джим полагал, что с вашей проблемой работы хватило бы для нас двоих.

А двадцатого вы позвонили в наш офис, оставили сообщение на автоответчике – я прослушал его потом, голос у вас был такой странный, не слишком трезвый и, мне показалось, взволнованный. Вы очень хотели, чтобы он вам перезвонил. После встречи с вами он мне ничего не сказал – он умел хранить секреты, Джим, хотя я бы все вытянул из него, если бы знал, чем это может кончиться. Но у меня хватало своих дел, как раз подвернулась непыльная, но хлопотливая работенка: одна женщина просила проследить за ее мужем, справедливо подозревая, что у того есть постоянная любовница, и собрать достаточно доказательств, чтобы их хватило для подачи на развод с отсуживанием солидной суммы…

– Это очень познавательно, Рэй, но ко мне не имеет никакого отношения…

Но он непробиваем – и так же размеренно и методично излагает дальше.

– …и Джим мне помогал. После вашего звонка в наш офис – и после вашей встречи с ним – он вел себя непонятно, нервно, суетливо. А тридцать первого позвонил мне на мобильный – я не приехал в контору, был занят в городе – и, кажется, был взволнован, но мне было некогда, и я не обратил внимания. Он сказал только, что, кажется, подвернулась работа с прежним клиентом – имея в виду вас – и завтра нам надо поговорить, как убедить вас в том, что вам необходимо, чтобы мы на вас работали. Джиму очень нужны были деньги: у него сын в этом году собирается поступать в университет, а значит, надо иметь деньги для взноса минимум за пару семестров – и он был счастлив, что можно заработать. Но мне было не до него. Если бы я знал, я бы бросил все дела и примчался в офис… А потом уже было поздно…

– Чем я могу вам помочь, Рэй? – повторяю тупо. – Я все вам рассказала. Почему вы пришли ко мне – разве его убийство не может быть связано с прежними делами? А может, это тот самый уличенный в измене муж – или любой из уличенных с вашей помощью мужей и жен, компромат на которых вы находили? Я же так понимаю, что ваша работа состоит в основном в том, чтобы копаться в грязном белье, а это мало кому нравится. И что вы хотите мне сказать, что муж, потерявший на разводе большие деньги, не может нанять киллера, чтобы отомстить – не сразу, а через какое-то время? Поверьте, Рэй, мне жаль Джима и я сочувствую вам – и если хотите, я могу дать вам какую-то сумму для передачи его семье, ну… тысяч пять, к примеру, потому что Джим попросил за работу меньше, чем я готова была заплатить. Но это все…

– А что, вы думаете, я делал все это время? Я проверил все наши дела за два года, все продумал и изучил – смерть Джима никому не была нужна. К тому же грязную и рисковую работу обычно брал на себя я – Джим был тихим парнем. И я понял, что это связано с вами, но у меня не было вашего телефона – и я бы вас не нашел, если бы вы сами не перезвонили в наш офис.

Видите ли, Олли, – Джим оказался у этого госпиталя потому, что решил снова заняться вашим делом, в надежде, что вы потом заплатите за проделанную работу, хотя вы и не нанимали его заново. Я достал списки тех, кто лежал в госпитале, но не нашел ничего подозрительного, кроме одного факта. Накануне в госпиталь поступили раненые русские из Нью-Йорка, которых кто-то хотел превратить в решето, – а Джим как раз летал по вашим делам в Нью-Йорк, откуда, по его словам, были те люди, за которыми вы просили проследить. Сами люди были в Лос-Анджелесе, а он летал в Нью-Йорк – улавливаете? И еще: он был слегка напуган, когда улетал туда и когда прилетел оттуда, словно он уже кое-что знал о тех, кем вы интересовались, а в Нью-Йорке узнал еще больше, и ему совсем не нравилось то, что он узнал. Мне так показалось, и его жене – она мне рассказала, что он был сам не свой с середины января. Вы видели Джима, он был мирный парень, совсем не крутой, но и не трус – несколько лет назад он отделал полицейским фонарем двух здоровенных негров, которые обкололись настолько, что им захотелось поколотить копа, – так что состояние растерянности было для него непривычным. Сейчас поздно говорить о том, что я виноват, что не спросил его, в чем дело, не хотел показывать ему, что вижу его волнение…

– Ну и? – спрашиваю, наконец прерывая его затянувшееся молчание, связанное, видимо, с самобичеванием и внутренними укорами.

– А это значит, что вы просили его последить за очень и очень серьезными людьми, и именно эти серьезные люди, угрожавшие вам, с ним и расправились. Они могли заметить его еще раньше, когда он за ними следил, а когда увидели в госпитале, узнали и пристрелили как собаку.

– Но мне никто не угрожал, Рэй, – отвечаю устало, показывая, что ничего не скажу. – Вы извините, но у меня сегодня важное дело.

– Я знаю, что у вас важное дело и уже заканчиваю…

– Что вы хотите сказать?!

– Я хочу сказать, что вы оказались в паршивой ситуации, Олли, – и когда нанимали Джима, еще не знали, насколько она паршивая, потому что не знали, с кем имеете дело. Ситуация паршивая, поэтому вы очень много пьете и нюхаете кокаин – я ведь пришел сюда еще в семь утра, просто не хотел вас будить и осмотрелся слегка. У вас зеркало со следами кокаина на столике в спальне, и стаканы с запахом джина по всему дому, и ведерко для льда, бутылки и стакан у кровати. Вы не похожи ни на алкоголичку, ни на наркоманку – значит, проблемы у вас недавно, примерно с того времени, как вы наняли Джима…

– Вы слишком много себе позволяете, Рэй! – произношу с искренним возмущением, потому что этот факинг Шерлок Холмс бьет в самую точку. – Мы поговорили – а теперь сделайте одолжение и покиньте мой дом…

– Помогите мне, Олли. Просто скажите мне, кто эти люди, и я уйду. В таком бизнесе, как наш, нельзя прощать убийство партнера. Когда убивают партнера, надо послать к черту все дела и заниматься только этим делом – до тех пор, пока не найдешь убийцу. Иначе ты просто не можешь себя уважать…

– Я все понимаю, но я устала слушать ваши оскорбительные предположения по поводу меня и моих проблем, придуманных вами…

– И еще одно, – заявляет он, словно не слышал меня. – Вот этот листок, который лежал на столике в спальне. Конверт от “Федерал экспресс” с нью-йоркским адресом – адресом аэропорта, замечу, – и листок, из которого следует, что кто-то хочет получить с вас пятьдесят миллионов…

Ну разве я могла после этих слов его отпустить? Я просто замолчала, и не возмущалась больше, и не оскорблялась – и, если честно, вообще не знала в тот момент, как себя вести, курила и думала про себя, что глупо уже отпираться. Пошли я его сейчас подальше – и он продолжит копать сам и наверняка обратится в полицию, пусть лишь ради того, чтобы кое-что уточнить, и, если полиция узнает, что убили работавшего на меня Ханли и что мне кто-то угрожал, это уже будет плохо. А если еще и узнает, что кто-то требует с меня пятьдесят миллионов – сколько бы я ни отпиралась и ни твердила, что мистер Мэттьюз все придумал, только дурак не сопоставит этот факт с убийством Стэйси, и найденной на ее теле запиской с теми же сами цифрами, и самим фактом нашего близкого знакомства. И тут притянут меня, и мне придется выдать Ленчика, а если я выдам Ленчика, то он выдаст меня – и насчет того, кто я на самом деле, и кто мой муж, и откуда у меня деньги, и про Кронина тоже. И сразу станет ясно, кто послал к Ленчику киллера, – да даже и без этого я снова сяду, и уже не на десять дней, а, в лучшем случае, на десять лет.

Так что же мне делать-то? Рассказать ему все? И взять при этом слово, что он не будет обращаться в полицию за помощью? Но, с другой стороны, что он может сам-то сделать? Один против Ленчика и его банды, с которой он прилетит сюда сегодня, – что он сделает? Тем более что Ленчик после обстрела и смерти троих его людей вести себя будет по-другому – он должен понимать, что нанятый мной киллер заказ до конца не выполнил и ходит где-то рядом, а значит, Ленчик будет предельно осторожен. И особенно опасен – потому что бык, может, вычисляет плохо и мыслит не лучше, но уж пострелять-то способен, особенно если человек кажется подозрительным.

А смерть Ханли, конечно, на них. Вдруг вспомнила, что когда во время последней беседы с Ленчиком сказала ему, что знаю, кто есть кто, то есть кто он и кто его люди, и где они живут в Эл-Эй, и даже снимки их показала – у него в полиэтиленовых глазах мелькнуло что-то. И только сейчас понимаю, что он догадался, кто сделал эти снимки и кто их пас – наверное, пару-тройку раз Ханли попадался им на глаза, просто они не знали, кто он, а тогда, в ресторане, Ленчик вспомнил и допер. И он или кто-то из его людей увидел Джима, когда тот появился в госпитале, а дальше все было просто.

Что он хотел там узнать, интересно, и почему был уверен, что проделанная им работа так мне понравится, что я его снова найму? Хорошо хоть, не пытался меня шантажировать, понимая, что это Джо выполнил мой заказ, что результат заказа в морге и в одной из палат этого госпиталя. И все же – что ему там было надо? Пытался узнать, куда поедут Ленчик и его люди после больницы? Проследить, что они будут делать? Хотел мне передать их новый адрес?

Все равно этого я уже не узнаю. И не узнаю теперь, куда делся Джо: я же через Ханли его нашла и со смертью Джима отыскать уже не смогу. Так что выходит, что зря я его только нанимала и с таким нетерпением ждала, что он вот-вот выполнит мой заказ, – даже в тюрьме думала только об этом, говоря себе, что бог с ним, что я здесь, главное что я отомщу. А теперь выходит, что лучше было бы его не нанимать – потому что бессмысленная его стрельба привела к тому, что погибли три человека, смерть которых ничего не меняла. Кроме того, Ленчик в отместку убил Стэйси – и наверняка хочет и моей смерти, а с убийством тюменца у него вообще руки развязаны: кто теперь проконтролирует его и узнает, забрал он у меня деньги или нет? Никто, особенно если учесть, что он теперь обязательно должен меня убрать – и ради мести, и ради бешеного дохода в пятьдесят миллионов.