Текст книги "Хождение по трупам"

Автор книги: Анна Оранская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

– В общем так, Олли, – вот список счетов, на которые ты должна будешь перевести наследство мистера Цейтлина. Никаких вопросов это вызвать не должно – ты просто вкладываешь деньги в эти компании и предприятия. А то, что несколько из них лопнут вскоре – это уже случайность, правда? Тебя никто ни в чем не заподозрит – тем более что твои потери от лопнувших компаний составят максимум пять миллионов…

Я не специалист в банковских операциях, но понимаю, что они хотят таким образом деньги обналичить: создали под меня фирмы, те лопаются потом и деньги уходят с ними в небытие, то есть в карманы подельников. Умно…

– А что касается тех, которые останутся, ты становишься их вкладчиком, или пайщиком, или партнером, как тебе будет угодно. Но оставляешь право распоряжаться своей долей за руководством компании. Это тоже распространенная практика – ты ведь не обязана в этом разбираться, ты же молодая, красивая женщина, Олли, – и никто тебя не обвинит в том, что ты доверилась проходимцам. Тебе просто надо будет подписать несколько бумаг, я тебе их отдам, как только деньги придут в движение…

– Слышь, ты говори нормально, – перебивает его Ленчик. – Че, по-русски не можешь?

Ага, значит не доверяет он Виктору – и так как не понимает всех этих специальных терминов, его это тревожит. Удастся ли только воспользоваться его недоверием? Подумаем, господа, подумаем…

Виктор оглядывается на него виновато, бормочет, что просто не хотел привлекать к себе внимание, Леонид же сам знает, как к русским относятся, и все такое. Но тот сидит с каменной рожей, показывая, что он здесь главный и все должно быть так, как он велит.

– Дальше, Олли. Тебе надо подписать поручение одной финансовой структуры насчет покупки акций – то есть ты доверяешь им право играть на бирже, используя твои капиталы. Ты слышишь, Олли?

Молчу, не глядя на него, и Ленчик взрывается, забыв, видно, как я давала ему отпор, понижая при его людях.

– Слышь, тебя спрашивают?! Оглохла, что ли, в натуре?

– Фильтруй базар, Леня! – отвечаю тихо и жестко. – А с пидором этим я разговаривать не намерена, пусть быстро выкладывает, что надо, и валит отсюда – а то у меня ощущение, что я за одним столом с опущенным сижу. Он, кстати, в рот-то берет у братвы твоей? Язык у него уж больно рабочий…

Ленчик смеется вдруг – глаза злые, но смеется, показывая неумело, что я его совсем не задела. Задела, Ленчик, я же вижу – и совсем не хотела этого, ты сам виноват. Знаю, что меня ненавидишь, что готов разорвать – но терпишь ради дела, предвкушая долгожданную расплату. А пока не рад, что пришел с Виктором сюда, – не рад, что забыл, что я могу быть мягкой и вежливой, а могу быть и злой. Да, я знаю, что где-нибудь в Москве люди твои бы уже увезли меня куда-нибудь подальше и резали бы на части ножами – не сомневаюсь, что с удовольствием, – но ты не в Москве, так что терпи, братан, даст бог, недолго тебе осталось терпеть.

– Олли… – с обидой и возмущением начинает Виктор, но тут Ленчик его обрывает:

– Ладно, кончай базар. Давай по делу…

А я не смотрю уже ни на того, ни на другого – чуть отодвинувшись от стола и закинув ногу на ногу, погружаюсь в созерцание собственных ногтей, искусным маникюром превращенных из обычной и к тому же очень незначительной детали человеческого тела в броскую мою характеристику. А потом медленно поднимаю глаза.

Виктор красный весь, лоб вспотевший, руки дрожат – не ждал от меня такой реплики и не ждал, что Ленчик его заткнет, не давая сохранить лицо, показывая, что с репликой моей согласен и что Виктор для него особого значения не имеет. А на Ленчика тянуть ему слабо – ему уже хода назад нет, и если он до этого верил в свою исключительность и незаменимость для Питерского и его корешей, то теперь, кажется, осознал, кто он в их глазах.

– Да я все сказал, – шепчет подавленно. – Там в бумагах все есть. И про деньги, которые в Нью-Йорке, и про те, которые здесь. На все пятьдесят миллионов. Все расписано.

– Ну ладно, иди, Витек, мы тут потрем еще, – великодушно отпускает его Ленчик, и смотрит на меня, когда тот уходит.

– Ты мне еще раз скажешь, чтобы я фильтровал базар, я тебе…

– Не надо разговаривать с мной невежливо – и проблем не будет, – замечаю спокойно, пытаясь исправить ошибку, показать Ленчику, что все в порядке, я его опасаюсь, хотя пытаюсь это скрыть, и готова все отдать. – Да еще при этом петухе, который скурвился за лавэшки и всех сдал. Яше он зад лизал, у тебя в рот берет – а ты его сажаешь со мной за один стол…

– Короче, ты поняла?!

– Я-то поняла – хотя должна добавить, что все эти документы ксерокопирую и вместе с теми бумагами, о которых упоминала вчера, отдаю на хранение адвокату с пометкой: вскрыть в случае, если что-то со мной произойдет. Не пугаю, но гарантия мне нужна – предупреждаю.

У Ленчика вдруг такое выражение появляется на лице, что вид его вызывает жалость. Недоумение, злоба, непонимание, нерешительность – целый букет. Вроде отдал бумаги, без которых перевод денег невозможен – и опять все против него может обернуться. Представляю, как он меня сейчас называет про себя – но это его личное мнение, я к нему равнодушна.

– Все на понт берешь – не устала?

– Да какие понты, Леонид? Я должна быть уверена, что как только вы получите деньги, то меня оставите в покое. Ты же умный человек – и Виктора этого прицепил, заставил на себя работать, и частного детектива вычислил, и догадался, кто я такая, чья я жена, – и понимаешь, что без гарантий я ничего делать не буду, и пугать меня без толку, потому что моя смерть для вас есть потеря денег.

Лесть к месту оказывается, он расслабляется на глазах, обмякает на стуле, расползаясь по нему.

– Кстати, у меня просьба есть – готова заплатить еще миллион налом, если пидора этого твои люди кончат при мне. Чего такой падле жить? Ты же в авторитете – неужели не найдешь ему замену? А миллион – хорошие бабки, тем более что доля его тебе остается.

Ленчик смотрит на меня заинтересованно – значит, роль Виктора я явно переоценила. Значит, он только помогает наладить схему, а там можно и без него обойтись. А может и так собирался его вскоре убрать – чтобы не ляпнул никому ничего. Даже Ленчику понятно, что тот, кто предал раз, предаст и в другой – а тут еще за это миллион предлагают. И хотя внешне лицо его непроницаемо, я вижу эту заинтересованность – и как потом ей на смену приходит озабоченность. Спасибо Корейцу – такой непробиваемой маски, как у него, я в жизни не видела, и время понадобилось, чтобы начать понимать, что там, под ней, и потому и Ленчика сейчас вижу насквозь. Догадываясь, что он задумался, как убить двух зайцев: ему надо придумать, как меня убрать после передачи денег и при этом нейтрализовать каким-то образом мой компромат и как Виктора убрать и еще деньги с меня получить. Выходит, если он хочет еще миллион, то Виктор должен умереть первым – но он же нужен пока!

Ладно, думай, Ленчик, ломай пустую свою голову. Ты же не знаешь, что я вам ничего не отдам – вот и успокойся насчет меня и строй пока планы, будет чем заняться.

– И последнее, Леонид. Вчера мне ФБР продлило срок подписки о невыезде – они все еще проявляют ко мне пристальный интерес. В такой ситуации переводить пятьдесят миллионов – это и себя подставлять, и вас. Да и понятно, что если примут меня, вас-то я вложу тут же. Это, конечно, в падлу – но ты же был готов меня вложить, сам пугал – какие уж тут понятия?..

– А не боишься, что если сдашь меня, я им статейку покажу, которую тебе давал, – да за Вадюху Ланского поговорю, и за Корейца?

Господи, какой же ты дурак! Веришь ведь, что я записывала разговоры, а значит, знаешь, что тебе вышка будет светить, – да и глупо просто садиться в тюрьму, не говоря уже об электрическом стуле, когда такие бабки в кармане.

Я не отвечаю. Просто смотрю на него без всякого выражения. И жду. И дожидаюсь.

– Ну ладно. Три дня…

– Пятнадцать.

– Неделя.

– Леонид, я же не шучу – да и хреново с ФБР шутить. Я же предупредила: не веришь мне – проверь, у тебя же наверняка связи на высшем уровне.

– Я проверю, – обещает грозно, довольный тем, как я ему подыграла. Идиот – да какие у тебя на хрен связи могут быть? Ты б посмотрел на себя, бычина. Хотела бы я знать, кто его короновал в Союзе и за какие заслуги? – Ладно, на десятый день приезжаешь сюда, десятого марта, днем. Отдаешь бумаги подписанные Витюхе, еще раз с ним все обговариваешь – и вперед.

– Лучше не здесь, Леонид, – говорю быстро, потому что мне очень надо это сказать, потому что тут меня столько раз видели, что запомнили мое лицо давно, и не надо чтобы нас тут опять видели вместе, тем более в свете того, что может произойти потом. – Бар есть один в Даун-Тауне, неподалеку отсюда, адрес сейчас скажу – не хочу тут все время мелькать, вдруг пасут меня. И лучше вечером встретимся, в девять, скажем, или в десять. О’кей?

Он выслушивает мою речь и про адрес тоже и не отвечает, но ясно, что согласился, и уходит, не прощаясь, первый – то ли задевало его на первых наших встречах, что я уходила первая, опуская его в глазах корешей, то ли человек его опять в зале и опять будет смотреть, что я буду делать дальше. Чего мне делать – домой, и все дела…

…Так быстро эти дни пролетели до очередной встречи с Ленчиком, что даже толком не отложились в памяти. Рэй мотался целыми днями, утром уезжал и поздно вечером приезжал – не знаю точно, чем уж он там занимался, – и пару раз я выезжала по его совету в город, чтобы показать Ленчику на тот случай, если он следит, что я тут и никуда не делась, все в порядке со мной.

У меня только первый день отложился в памяти, следующий после встречи, – когда встретилась наконец с Мартеном. Приехала на студию, и он улыбался мне, и был весь из себя, такой счастливый от моего приезда и нашей встречи, что я сразу почувствовала фальшь. И так неестественно выглядело накануне, что он отговаривает меня от выходов из дома, уверяет, что мне нужен отдых и все никак со мной не может встретиться, что я уже напрямую ему сказала: завтра, мол, буду на студии во столько-то и хотела бы его видеть, потому что есть разговор, – и только тогда назначил рандеву. Причем в ресторане в городе – но я почувствовала подвох и приехала-таки в офис.

И он, конечно, шокирован был моим появлением – но куда уже деваться? А там суета царила, человек пять абсолютно новых, неизвестных мне людей звонили по телефонам, распечатывали что-то на принтерах, компьютерные клавиши мучили. Причем один из них в моем кабинете сидел – он удивленно приподнял брови, когда я распахнула уверенно дверь и застыла на пороге, – в моем, который обставили в соответствии с моими пожеланиями, сделав “под меня” черно-белым и легким, с немассивной мебелью, стеклянным столиком в углу и металлическими полками на стенах.

– Я тебе все объясню, Олли! – услышала сзади. Увидела, обернувшись, Мартена – и улыбнулась в ответ сдержанно. Пошла за ним в его кабинет, выслушивая дружеские упреки насчет того, что не предупредила его, и лицемерную заботу о моем здоровье.

– Итак, Боб?.. – спросила, сев, закурив и глядя ему в глаза. Уже тот факт, что я закурила, ему должен был показать, что я очень серьезно настроена – раньше я его, некурящего, уважала и курила только в своем кабинете, ему приходилось терпеть, только если он сам ко мне заходил. А тут взяла сигару, не спросив даже из вежливости, не против ли он, – и демонстративно выдохнула дым в его сторону длинной струей, думая, что так бы повел себя ты, чтобы без угроз показать, каково положение. Только вот Мартену я угрожать не могла – и глупо, и незачем.

– Да вот совершенно случайно предложили один проект, Олли, буквально вчера – как раз собирался тебе рассказать и с тобой посоветоваться…

Ну да, “вчера”, потому и люди новые уже появились, и человек сидит в моем кабинете. Я так думаю, что они здесь были и когда я заезжала несколько дней назад – я просто не заходила никуда, поговорила две минуты с секретаршей и уехала.

– Короче, к нам обратились одни люди – солидные бизнесмены, – пожелавшие вложить деньги в кино. Им понравился наш первый фильм, и я встретился с ними и рассказал, какой у нас есть замечательный сценарий и кого планируется пригласить на роли, и они заинтересовались – вот и пришлось нанять людей, чтобы в срочном порядке подготовить им все бумаги, бюджет и все остальное.

– К кому это “к нам”, Боб? Я почему-то думала, что совладельцы студии – это мы с Юджином и ты, или я что-то забыла?

– Все так, Олли, – я имел в виду – ко мне. Я как раз хотел тебе позвонить, чтобы все обговорить, а тут ты мне позвонила. Я очень беспокоился за тебя, ты же знаешь – не хотел тревожить попусту, ведь у тебя столько проблем. Тем более что пока все под вопросом – и до окончательного решения еще далеко.

Я сразу поняла все. Он пришел к выводу, что со мной связываться стремно, и решил пойти другим путем. Славу за наш первый фильм все равно он взял себе – кто знает, что сценарий и деньги дали мы с Корейцем? И видно, нашел инвесторов – он уже не раз заикался на эту тему, просто речь шла о том, что часть суммы – их и часть – наша, большая часть, – и теперь хочет по моему сценарию сделать кино, к которому я уже отношения иметь не буду. И так он вытеснит меня, и, случись что со мной, арестуй меня ФБР, студия как бы и ни при чем, всегда можно сказать, что ко второму фильму я отношения не имела, никаких бумаг не подписывала, так что он не мафиозен и абсолютно чист.

– Неужели они готовы дать пятьдесят миллионов, Боб? – спрашиваю с деланным удивлением, уже начиная подозревать, что он, пользуясь моей фамилией, еще и наши деньги туда хочет вложить, полностью либо частично. Ведь были же у меня подозрения – и вот теперь они подтверждаются. И мне, достаточно жесткой и циничной, знающей уже, что такое предательство, знающей, в какой стране я живу и какие здесь принципы, все же становится очень неприятно. Хотя бы из-за того, что без нас бы Мартен хрен поднялся – а теперь снимает сливки и вдобавок хочет забрать себе все, что принадлежит нам. Если бы он мне честно сказал, что лучше бы я отошла от дел, потому что надо работать дальше, надо развивать успех, и мне бы лучше забрать свои деньги, я бы согласилась, потому что он был бы прав. Или сказал бы, что мы с Корейцем не должны ничего вкладывать, но, как совладельцы студии, получим долю от проекта – проявляя понимание и уважение ко мне – это было бы еще нормально. Но похоже, что он отчетливо видит, что я в серьезной беде, – и не воспользоваться этим для него просто грех.

– Да, скорей всего.

– И не требуют войти в число совладельцев или основать новую студию? Щедрые же у тебя инвесторы, Боб…

– Да, да, они деловые люди, сознают, с кем имеют дело. Ты пойми, Олли, – тебе надо отдохнуть, мы снимем этот фильм, вся прибыль студии будет поделена согласно нашему договору, и ты получишь приличную сумму как сценарист. Вернее, как соавтор сценария.

– Разве я давала согласие на внесение изменений, Боб?

– Нет, конечно нет. Но ты же знаешь, что это необходимо, что у нас свои сценаристы, которые…

– Я так понимаю, что ты, в любом случае, планировал согласовать все со мной, верно, Боб?

– Ну конечно, Олли, разве может быть иначе – мы же партнеры!

Да, твою мать, мы партнеры – и цену нашему партнерству я вижу. Но, несмотря на то что все мои вопросы были очень серьезными, задавала я их относительно мягко – опасаясь, что, может, я и в самом деле что-то понимаю неверно, и отталкивать его мне не хотелось: все-таки еще ты с ним завязался, и для нас с Корейцем это был единственный деловой партнер и просто хороший знакомый, и именно он нас выводил старательно в голливудский свет. И с Диком он мне помог – можно было бы сказать, что именно он подтолкнул меня под этого самого Дика лечь, но ложилась-то я сама.

И потому я разговор увела в сторону – решив, что время по-настоящему решительных вопросов еще не пришло, хватит с него того, что услышал, – и так уже надоело кивать в ответ на его заверения, что человек в моем кабинете оказался случайно и через десять минут его там не будет, что мне необходим тайм-аут после всех этих проблем и он ждет, что через месяц я подключусь к работе, и все такое. Кивала – думая, что будь на моем месте американец, он бы вел себя по-другому, особенно из-за кабинета, священного и неприкосновенного места, посягновение на которое может быть приравнено к смертельному оскорблению.

– Кстати, никак не могу найти Дика, – пожаловалась деланно, сменяя тему. – Звоню ему по всем телефонам каждый день – но мобильный не отвечает, а в офисе в Вашингтоне то секретарша, то помощник уверяют, что он мне перезвонит, – и никакого результата.

И чуть наклоняю голову, отводя глаза, и поправляю волосы, показывая тем самым что смущена и расстроена этим обстоятельством.

– Так он здесь, в Лос-Анджелесе, – слышу неожиданный ответ. – Я с ним только вчера разговаривал. Может, он просто не успел тебе перезвонить?

И Мартен явно счастлив, что я перевела стрелки, и видит ясно, что Дик меня интересует в данный момент больше, чем студия, и уже начинает набирать телефон, когда я говорю ему, чтобы попробовал сам договориться с ним на ланч, но чтобы не говорил, что я там буду, хочу, мол, сюрприз сделать.

Он подмигивает мне, довольный, и включает интерком, чтобы я слышала все, и представляется секретарше, и через пару минут слышу голос моего порфироносного любовника.

– Дик, какие планы на ланч? Хотел встретиться с тобой – я плачу.

Вот лучший способ, чтобы на твое приглашение ответили согласием, магическая формула, одинаково действующая на богатых и бедных – нет, на богатых сильнее, потому что они более экономны.

– Если только завтра, Боб, – слышу ответ. – Завтра в час – о’кей?

– Да, прекрасно. Кстати, мне звонила Олли – искала тебя…

– Знаешь, не говори ей ничего, Боб. Я попытался решить ту проблему, о которой она просила, – выяснилось, что… Короче, извини, но я не могу вмешиваться в такое дело – и если ты хотел переговорить по этому вопросу…

– Нет, Дик, совсем по другому!

– В общем, я попросил, чтобы ее со мной не соединяли. Не надо, чтобы она об этом знала, – и я надеюсь, что все ее проблемы разрешатся, – но я просто не могу позволить себе оказаться впутанным во все это. Я хотел ей помочь – но что скажут мои избиратели, если вдруг все обернется не так? В общем, не телефонный разговор, Боб, – кстати, мой помощник напоминает, что завтра я занят, оказывается, целый день, так что давай перенесем встречу, о’кей? Я тебе сам перезвоню…

В трубке отбой, и Мартен смотрит на меня виновато – чувствует вину за то, что сосватал мне этого Дика, и неудобно, что тот при мне и его послал подальше, и наверняка злится, что из-за меня пошатнулась связь с влиятельным человеком, и наверняка думает, что теперь-то меня можно кинуть легко и без последствий.

А у меня на лице холодное выражение, а потом я приподнимаю одну бровь, цинично улыбаясь, показывая, что вижу, какие дружеские у них отношения.

– Кажется, он даже не пытался ничего сделать – а, Боб?

– Кажется да. О, политики – ненадежный народ, Олли.

– Я знаю, Боб. А в принципе, мне ничего от него не было нужно…

Задумалась, не передать ли через Боба намек на то, что наше совокупление запротоколировано камерой и лучше ему пойти мне навстречу, – но решаю, что нет, потому что он, во-первых, сам неизвестно когда с ним встретится, а во-вторых, побоится что-либо передавать от меня.

– Просто он так добивался моей благосклонности, проявлял такое усердие, чтобы заполучить меня в постель, что я подумала, что он мне кое-чем обязан…

Правильно сказано, ровно столько, сколько надо, – пусть сам делает выводы.

– Ты извини, Олли, куча дел. Может, отменим ланч – мы ведь все равно уже поговорили, а у меня столько работы…

– Конечно, Боб, держи меня в курсе, как идут дела… – И вышла под заверения в вечной дружбе и сотрудничестве, и, когда села в машину и уже завела ее, заметила, как крепко вцепилась в руль “Мерседеса”, и отъехала чуть-чуть, и встала, закуривая, чтобы успокоиться, увидя, как дрожат руки. Поганые твари – и Мартен, и Дик! Но Мартена еще можно понять: бизнес должен идти вперед, да мог бы поставить меня в известность, но о нем отдельный разговор. А вот Дик – это точно тварь. Причем не сомневаюсь, что он даже не пытался мне помочь – вопреки тому, что сказал Мартену, – и, наверное, даже не собирался этим заниматься. И вдруг ловлю себя на мысли, что в первый раз меня вот так вот использовали. Обычно я сама заманивала мужчин в постель, помня о том, что я жрица, – и знакомясь с кем-то и принимая, например, от почти незнакомого человека предложение приехать в гости, прекрасно понимала, чего он хочет. И сама этого хотела в силу своего призвания – опять же прекрасно понимая, что и оргазма я не испытаю, и встречаться с ним больше не буду, хотя ему на девяносто девять процентов этого снова захочется.

Но ни разу я не отдавалась никому по расчету, а могла бы и подарки поиметь хорошие, и деньги, причем не в плату за секс, а в качестве помощи. Да и хватало людей, которые искренне хотели сделать для меня что-нибудь материально-приятное, – но я так же искренне отказывалась. И пусть многие из тех, с кем я спала, думали, что используют меня, – на самом деле я использовала их и после первого раза с легкостью от них отказывалась за ненадобностью.

Я подпитывала их спермой уверенность в собственной привлекательности. Как женщина, накладывая крем или поедая по утрам якобы полезную мешанину из овсянки и воды, чувствует, что становится от этого красивей, так и я день изо дня ела этот салат красоты, приготовленный по одному и тому же рецепту и отличающийся лишь незначительными добавками – курагой, изюмом или грецкими орехами. И за общим пресным вкусом отличий одного от другого уже не замечала. Но кожа от этого салата становилась нежной и чистой, волосы густыми и блестящими, тело стройным и упругим, и каждый раз, съедая салат, я забывала о нем, делая утром новый, – как забывала и своих так называемых любовников. А потом, наевшись досыта, я сказала себе, что с меня довольно, и теперь я и так достаточно красива и могу себе позволить есть только самые вкусные и изысканные блюда.

И только трижды в жизни я отдавалась мужчине, чтобы что-то получить: во-первых, с Крониным, которого мне необходимо было соблазнить, чтобы толкнуть на сделку и уничтожить таким образом. С его телохранителем, чтобы расслабить его и найти способ как-то избавиться от него, что, опять же, удалось. И с Диком – чтобы спас меня от ФБР.

Но если первых двоих я в постель заманивала сама – что бы они там ни думали, – то Дику я отдаваться совсем не хотела и сделала это вынужденно, понимая, что этого он хочет и это лучший способ заручиться его поддержкой. Ни удовольствия не было – какое, к чертовой матери, от него удовольствие?! – ни интереса не было. И одного раза, казалось бы, было достаточно, но он ведь толкнул меня и на второй – заранее зная, что не сделает ничего, и также зная, что шума я поднимать не буду, а если и подниму, кто мне поверит, к тому же мне от этого шума будет только хуже.

Выходило, таким образом, что он использовал меня, – и так как впервые в жизни со мной такое приключилось, чтобы меня использовали, то когда я это осознала, ощутила прилив ярости и ненависти. Он внутри оставался, конечно, хотя распирал меня всю, грозя выплеснуться – потому что ладно бы кто-то использовал Олю Сергееву, юную, наивную развратницу, так нет, использовали Оливию Лански, и этого простить было никак нельзя.

Нет, он за это должен ответить, ублюдок! И даже думать не надо – сегодня же пошлю ему пленку на адрес офиса, чтобы понял все, и сам позвонил, и приполз, гнида, и сделал то, что мне нужно. И, приняв решение, резко стартовала, направляясь домой, и уже минут через сорок, пока видеомагнитофоны производили на свет еще одну копию – оригинал с минимум парой копий надо пока оставить себе, – уточняла у Мартена адрес офиса Дика. Нервными движениями повырывала все ящики из стола в кабинете в поисках большого конверта и, когда один из ящиков вывалился, разбрасывая бумаги, пнула его злобно. И ухватилась за найденный конверт, и начала адрес писать большими дергаными буквами, процарапав и надорвав плотную бумагу, и скомкала его с силой, кинув в сторону, и схватилась за второй. И только тогда спохватилась, сказав, что надо взять себя в руки, что стыдно себя не контролировать, и ящики ни при чем, равно как и конверты, и ломать ручку в тысячу долларов в платиновом корпусе тоже негоже.

Но тем не менее крышку хумидора, ящичка для сигар, откинула резко, выхватила толстую “Дабл Корону”, быстро сорвав обертку и, торопливо щелкая обрезалкой, неровно откусила кончик. И сунула было ее в рот, беря в руки коробок с длинными спичками, но потом вытащила обратно и посмотрела брезгливо – сказав себе, что курить такую сигару все равно что пить коктейль из грязного или надколотого стакана. И это помогло – опустила ее аккуратно в корзину для бумаг, достала другую, неспешно развернув – и закурила, медленно-медленно втягивая в рот дым и выдыхая, не пропуская его в горло и легкие. Когда только начала курить сигары, никак не могла понять, как можно ими не затягиваться, хотя и затягиваться ими могла с трудом, чересчур крепки. Потом уже у тебя узнала, что надо просто ощущать вкус и аромат дыма, пробовать его и отдавать, насыщая им окружающее пространство. Успокаивающий процесс – спокойный, размеренный, расслабляющий. Курить сигару быстро глупо, это как есть деликатес на бегу, не ощущая ничего, уж лучше сломать ее сразу.

“Ну что дергаешься? – спросила себя. – Забыла, что во взвинченном состоянии серьезных шагов делать не стоит? Да и, в конце концов, он тебе не так уж срочно нужен сейчас – не дай бог придет время, когда без него никак не обойтись. Например, если тебя арестуют еще раз, вот тогда и отправишь ему сразу две копии, и в местный офис, и в вашингтонский. А сейчас чего ты этим добьешься? А если секретарша вскроет конверт и посмотрит – так оно и будет, скорей всего, не может же она боссу отдавать конверт бог знает от кого и с непонятным содержимым. Да его еще раньше охрана прощупает, заподозрит, что там взрывчатка: взрывчатое вещество в конверте, срабатывающее в тот момент, когда конверт вскрывают, номер не новый и хорошо известный. А они все должны проверять – мало ли кому придет в голову убрать их босса, да просто идиот какой-нибудь, коих в Америке полным-полно, решит ему сделать вот такой сюрприз безо всяких на то причин. А тебе надо, чтобы это попало лично ему в руки, и только ему, – так что не гони, остынь и подумай лучше, что делать дальше”.

И я остыла, поклявшись себе, что он за это ответит. Конечно, выходит, что слишком многих я собираюсь призвать к ответу – но почему бы нет, с другой стороны? И уж если корабль мой пойдет ко дну, куда приятней забросить абордажные крючья на вражеские корабли и утопнуть спокойно вместе с ними.

Остаток дня занималась тем, что размножала пленку и упаковывала кассеты в конверты – и надписала адреса двух офисов Дика, и двух лос-анджелесских телекомпаний, и двух газет, чтобы хоть где-то да заинтересовались в случае чего полученной информацией. И все это аккуратно запихнула в секретный сейф. Вместе с еще одним конвертом, содержащим предоставленный мне Ханли список Ленчиковых людей, с указанием имен, фамилий и нью-йоркских адресов, копии документов, врученных мне Виктором для перевода денег, и кассету с совсем другим содержанием. Ее я записала чуть раньше, установив камеру на треногу, поправив парик, подкрасив губы и сев в кресло, полагая, что должна выглядеть не хуже телеведущих, которые читают новости. И так же по-деловому, официально начала рассказ – о том, кто убил Яшу и кто его сдал убийцам – при этом не обговаривая, каков был мотив убийства, упоминая лишь банальный рэкет. И как эти убийцы вышли на меня, и как убили Стэйси и Джима Ханли. И – заключая – что, находясь под подозрением ФБР, не могу обратиться к правоохранительным органам за помощью, и короткая обвинительная речь в адрес хваленой американской демократии, и вывод – в случае моей смерти или исчезновения прошу винить во всем тех-то и тех-то. Фак ю, Америка, – примерно так, только чуть посдержанней.

Так что вот такой день выдался – сильное разочарование сначала, продуманная и серьезная работа потом. Дала видеомагнитофонам отдохнуть, убрала подальше видеокамеру с треногой и долго-долго лежала в ванной, размышляя над тем, что, может быть, стоит несколько оттянуть начало операции в надежде, что ФБР меня в течение марта не примет и подписку не продлит. А десятого сказать Ленчику, что опять вызывали меня туда – могу, кстати, встретиться с Бейли у него на глазах, пусть понаблюдает сбоку, как я демонстративно беру у Бейли визитку, и увидит, кто это такой. И потому до конца марта следует выждать – и вот тогда…

– Ну, как дела?

Я вздрогнула даже, настолько ушла в собственные мысли и, признаться, едва не заснула в горячей воде.

– Опять подглядываешь, Рэй? – улыбнулась, едва не нахлебавшись от неожиданности воды. И, не раздумывая, выложила ему все, что было со мной за этот день – потому что любая мелочь могла сыграть роль. И про моего партнера Боба Мартена, и про конгрессмена Дика, которого записала на камеру в той самой комнате, в которую Мэттьюз ворвался с пистолетом, заслышав мой оргазменный крик.

– Ты опасный человек, Олли. – Он улыбнулся в ответ, и я впервые заметила, что улыбка у него очень приятная. И что он вообще мне нравится – потому что та грусть, которая звучала в его голосе, когда он рассказывал мне о семье, больше не являлась никогда, и никогда больше он не был так печально многословен, и вел себя он как уверенный в себе и нашей победе человек. И эта уверенность – в сочетании с его наглостью, при мне проскальзывавшей очень редко, потому что он понял, что со мной не надо так, – притягивала меня, равно как и его понимание.

И еще нравилось чувствовать на себе его взгляд, пытающийся прорваться сквозь взбитые сливки пены, которые обволакивали меня, делая похожей на вкуснейший десерт. Так, наверное, смотрит ребенок, у которого нет с собой денег на пирожное, выставленное в витрине кондитерской: он говорит себе, что завтра должен захватить несколько монеток. И мечтает, как медленно и со вкусом будет есть – сначала аккуратно слизывая крем, а потом не спеша надкусывая то, что под ним, – и картина такая яркая, что у него даже кончики пальцев становятся липкими, словно он и в самом деле только что насладился десертом его мечты.

И Мэттьюз наконец отводит взгляд, заставляя меня усмехнуться, и так нейтрально присаживается на бортик ванной.