Текст книги "Хождение по трупам"

Автор книги: Анна Оранская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

И я еду не спеша, тем более что с шоссе приходится свернуть, значит, скорость волей-неволей надо сбрасывать. И вижу, как они едут за мной, и то ли мне показалось, то ли и вправду – на улочке, по которой проезжала, увидела “Чероки”, и фары выхватили силуэты внутри…

– Могу я угостить вас чем-нибудь, офицер, – вас и вашего напарника? – спрашиваю, остановившись перед своими воротами, выйдя из машины и приблизившись к их “Шевроле”. – Кофе, пиво или что-нибудь покрепче?

Тот, кто разговаривал со мной, смотрит на напарника – и я чувствую, что он бы с радостью зашел, надеясь наверняка, что может получит чего-нибудь повкуснее. Мало ли на что способна такая вот богатая девица – тем более что сама наговорила комплиментов. Но на двоих им, естественно, ничего не обломится, это он понимает, даже если считает себя покорителем женских сердец и тех мест, что пониже сердца, – и потому в ответ гордо качает головой:

– Может быть, в другой раз, мисс. Только будьте поосторожней за рулем и не гоняйте так…

С видимым огорчением пожимаю плечами и въезжаю в ворота, и только тогда они трогаются с места, посигналив мне напоследок. Что ж, все прошло классно. Уверена, что им будет о чем потрепаться во время сегодняшнего дежурства – все какое-то разнообразие в скучной рутине службы, – но начальству они об этом не доложат, ведь тогда им придется признать, что покинули трассу, чтобы проводить какую-то миллионершу до ее особняка. Да и даже если доложили бы, начальство их обо мне ничего не знает – пусть допрашивала меня полиция и подозревает в том, что я имею косвенное отношение к убийству Стэйси, пусть я на подозрении у ФБР, но это вовсе не значит, что и у тех и у других нет никаких других дел, кроме, как отслеживать каждый мой шаг. Да и что я такого сделала, в конце концов, – всего лишь превысила скорость на трассе. Конечно, узнай Крайтон о том, что вчера в трущобах неподалеку от Даун-Тауна (я даже не знаю точно, где мы были, похоже на какое-то гетто, а скорее, на руины, оставшиеся после ядерной войны) убили двух русских, а через сорок минут на значительном расстоянии от этого места остановили за превышение скорости мою машину, ему этого хватит, чтобы утверждать, что я была на месте убийства. Но не узнает – не должен.

Вхожу в дом, зажигаю свет повсюду, лениво потягиваюсь – кокетство, даже абсолютно придуманное и намеренное, меня всегда чуть возбуждает. Как и тех, с кем кокетничаю – полицейского в данном случае. И я уверена при этом, что себя не переоцениваю – я, конечно, не самая сексапильная женщина планеты и даже не считаю себя новую красавицей, да и себя прежнюю тоже, но опыт мой подтверждает, что с мужчинами я общаться умею. И знаю, что сказать, и как и когда посмотреть, и какие эмоции изобразить своим видом, позой, выражением лица – и это действует. Если уж подействовало на осторожного, никому не доверяющего Кронина – то это правда. Хотя, разумеется, есть исключения из любого правила – и вот соблазнять Ленчика я бы даже не стала пытаться, тем более что он мне противен.

Уже залезая в ванную и, как всегда, замерев на мгновение, когда вода касается того самого места, которое теоретически мужчин интересует больше всего, вдруг ощущаю, как пробегает по мне сконцентрированная в пучок дрожь – остаток нервного напряжения. И возвращаюсь мыслями к забывшейся во время гонки сцене – непонятной и нечеткой. Что он сделал с ними и почему отступил от своего плана? Он ведь собирался стрелять и потом вызывать полицию, и сообщить, что на него, частного детектива, напали какие-то вооруженные типы. И что первого февраля был убит его партнер, а последние пару недель кто-то каждый день звонит по телефону ему, Мэттьюзу, и угрожает расправой. И еще он собирался сказать, что, на его взгляд, это кто-то из вынужденных пойти на развод мужей нанял этих громил. И он уверял меня, что его заберут в участок и отпустят не раньше чем часа через три – и он мне сразу позвонит и приедет, только если убедится, что полиция ему поверила. А в противном случае поедет домой – потому что рисковать не стоит – и тогда приедет ко мне утром, и то после того, как убедится, что все чисто.

– Я не думаю, что будут проблемы, Олли. – Так он мне сказал. – Даже если попадутся копы, которые никогда обо мне не слышали – а поверь, что та история с моей отставкой была очень громкой, – значит, слышало их начальство. Если вдруг произошло долгожданное чудо и все напрочь обо мне забыли – значит, вспомнят, когда начнут устанавливать, кто я такой. Не поверить мне у них нет оснований – то, что Джим погиб, – это факт – хотя может возникнуть мысль, что я разбираюсь с убийцами своего партнера. Но, в любом случае, применение оружия будет признано правомерным – если, конечно, у них будет с собой оружие, и я молю Бога, чтобы так оно и было.

– Должно быть, Рэй – не забывай, что не так давно они попали под огонь киллера и потеряли троих людей. Теперь они каждый шаг делают, оглядываясь назад и по сторонам…

– Хорошо, если это так. Я думаю, что меня тогда порасспрашивают, снимут показания и отпустят, – я их упрошу, чтобы в газетах не упоминалось мое имя, потому что тогда, мол, за мной придут друзья тех, кого я убил, защищаясь. Надеюсь, что они пойдут мне навстречу – и таким образом я до конца операции останусь неизвестной величиной…

Что ж, и я надеюсь, на то, что он прав – как оказался прав в том, что Ленчик отдаст своим людям приказ меня похитить. Сейчас почти час – часа через три можно ждать звонка…

– Ты, как всегда, встречаешь меня в голом виде, Олли, – либо в постели, либо в ванной…

Господи, как он меня напугал! Так ведь и инфаркт можно заработать. Даже не думаю, что сама виновата, оставив открытой входную дверь, – ведь он и в первый, и во второй раз как-то проник внутрь, значит, и сейчас она бы его не остановила.

– Признайся, что специально выбираешь именно такие моменты для своего появления, Рэй, – отвечаю в тон, и улыбаюсь ему, и не сразу понимаю, что во взгляде моем легко читается восхищение. – Почему ты так быстро? Что, полиция даже не стала тебя допрашивать и просто вынесла благодарность за очистку лос-анджелесских улиц от швали и тут же отпустила? И вообще – что ты с ними сделал, Рэй? Я ничего не поняла…

А он смотрит на меня спокойно и невозмутимо, улыбается в ответ, и видно, что он доволен – то ли тем, как прошла встреча с полицией, то ли чем-то еще, пока не знаю.

– Ты задаешь слишком много вопросов, Олли, – куда больше, чем задали бы копы…

– Почему сослагательное наклонение, Рэй, – что значит “задали бы”? Разве они их не задавали?

– Если ты не возражаешь, я сварю нам кофе – и мы побеседуем в другой обстановке, потому что эта меня немного смущает. Видишь ли, ты заставляешь меня отвлекаться от дела, и я могу что-то перепутать или сбиться с мысли…

Вообще-то я сижу в покрывале из пены, и видны только голова, шея и плечи, хотя, бесспорно, можно домыслить, где у меня что, тем более что он меня в обнаженном виде лицезрел уже дважды и в первый раз делал это слишком долго – прокрался в семь, а я проснулась в десять. Но дело не в том, что видно и чего не видно, – догадываюсь вдруг, что он уже не тот, которым был сегодня днем, он другой, потому что то, что случилось, прибавило ему уверенности, и он сделал большой шаг к себе прежнему – к бесстрашному, бравому вояке Рэю Мэттьюзу, героическому бойцу спецподразделения лос-анджелесской полиции, которым гордились и сослуживцы, и собственная семья. И который сам считал себя героем, и таковым считает себя и сегодня – впервые за минувшие с момента увольнения пять лет выйдя на тропу войны и одержав первую победу, и показав, что остался прежним, и себе, и мне – и мое восхищение в глазах тому доказательством. И потому с большей откровенностью говорит о том, что я ему нравлюсь, – с чуть большей, но я чувствую это “чуть”.

– Ну, может, ты мне все расскажешь наконец? – спрашиваю, когда сажусь напротив него.

Он все в тех же джинсах и в том же свитере, только майка под ним другая – и полагаю, что все, что он меняет из гардероба, ежедневно заезжая к себе, так это трусы с носками и майку. И не сомневаюсь, что в той сумке, которую он возит с собой в машине и втаскивает каждый вечер в дом, – тоже свежий комплект белья и бритва, хотя бреется он раз в пять дней, по-моему.

– Ну… – Он пожимает плечами и заминается, не зная, с чего начать, и я отчетливо понимаю, что он сейчас думает о том, чтобы в собственном рассказе не предстать этаким Рэмбо. Он реальный человек, я уже в этом убедилась – а значит, хвастать не любит, что следовало и из его рассказа о той операции, за которую его выгнали с работы. Сдержанный был рассказ, безо всяких красочных подробностей, сухой и скучный – просто констатация фактов, без расписывания собственных подвигов и самоотверженности. Он тогда ни разу не сказал о том, что семеро вооруженных террористов, в принципе, легко могли его убить – он, видимо, как не думал об этом, когда убивал их, так и позже не задумывался. Мне это понятно, точно так же мне бы не хотелось расписывать, как я направила машину на киллера, вместо того чтобы дать задний ход, или как побеждала Кронина, или как убила Павла – это было, и я должна была это сделать, и я это сделала, и пережила, и это мое. И все, что я могу – просто сказать, что все это имело место, но от подробностей увольте.

– Кстати, ты нарушила правила игры, Олли, – переводит он разговор на меня, полностью оправдывая мои подозрения относительно его нежелания что-либо рассказывать. – Мы же договорились, что, как только появлюсь я, ты тут же уезжаешь.

– Но я не поняла, что происходит, – признаю честно. – Не поняла – это во-первых, а во-вторых, их было двое, а в-третьих, я решила, что должна все увидеть.

Меняю положение в кресле, поджимая под себя ноги, поза такая уютная и, видимо, соблазнительная одновременно, и слежу за движениями его глаз, рванувших туда, где разошлись на секунду полы халата.

– В следующий раз, пожалуйста, соблюдай правила – игра не закончена, и может случиться так, что любое отклонение от выработанного нами плана сыграет отрицательную роль. Договорились? А что касается того, что ты хотела увидеть – я не думаю, что это самое приятное зрелище, хотя прости, я забыл, ты, наверное, и не такое видела.

Молчу, провоцируя его на продолжение, и он продолжает, пусть и вынужденно:

– Знаешь, я не стал ждать полицию – я просто уехал…

Смотрю на него непонимающе. Не он ли мне говорил, что все должно быть по закону, официально – и по-другому он не может?

– Да, я понимаю, о чем ты думаешь, Олли, – но, когда я увидел, как они обступили твою машину и как нагло себя ведут, потому что перед ними безоружная женщина, я вдруг решил, что закон на них не распространяется…

– Как тогда? – спрашиваю тихо.

– Да, как тогда, – соглашается он. – Хотя, конечно, тебя вряд ли можно назвать безвинной жертвой, по воле случая оказавшейся на прицеле маньяка.

И снова улыбка, снова уход от темы, и я уже начинаю проявлять нетерпение.

– Рэй, ты убил этих двоих?

– Что за вопрос, Олли? Я никого не убивал – я сидел целый вечер дома, а теперь вот заехал к тебе в гости и…

– Рэй, я, между прочим, волновалась за тебя, – произношу с укором.

– Хорошо. – Он снова серьезен и решительно засовывает в зубы сигару. – Хорошо, да, я их убил, что еще было с ними делать? Я не стрелял, потому что они не пытались стрелять, они все хотели сделать тихо – хотя у одного был при себе пистолет. В тот момент, когда ты захлопнула дверь машины и один рванулся к тебе – спасибо, я признателен, что ты мне помогла, – второй кинулся на меня и я его убил. Просто ударил и убил – меня этому учили. А когда тот упал, его приятель обернулся, и побежал ко мне, и лез в карман – я решил, что за оружием, и попозже выяснилось, что я был прав, – я кинул в него нож, которым меня пугал первый. Я был в перчатках – никаких следов. Запихал их в багажник, вынул документы – у одного были при себе права, я их забрал и кинул в мусорный ящик по дороге к тебе, – обнаружил, что на двоих у них был один пистолет, машину загнал в арку, и ее найдут не раньше завтрашнего дня, да и то вряд ли, я специально сломал ключ так, что багажник легко не откроешь, пусть полежат там, как лежал Джим…

– А что решит полиция?

– Полиция решит, что это бандиты, – я подкинул копам подарочек. Я выкинул тогда не весь твой кокаин, специально немного сохранил – пусть думают, что это разборки наркомафии. Никаких документов, номер у машины я оторвал, пистолет, нож, кокаин – полиции хватит работы. А твои – наши – оставшиеся друзья не скоро узнают, куда делись их коллеги. А когда узнают, что с ними приключилось и как это произошло, вряд ли подумают на тебя. Хотя…

Естественно, они подумают на меня – разумный человек предположил бы, что те в погоне за мной заехали не туда, куда следовало, и стали свидетелями чего-то или влипли в конфликт с не менее неприятными личностями, чем они сами, но Ленчика к разумным не отнесешь. Если завтра молния ударит в их мотель или у “Чероки” на полном ходу отвалится колесо, в этом тоже буду виновата я.

Но это неважно сейчас – совсем не важно…

Я перевариваю услышанное и ловлю себя на том, что человек, искренне говоривший мне, что будет действовать только в рамках закона, убил голыми руками двоих, несомненно, опасных бандитов, изменив своим правилам ради справедливости – или ради меня? И уже смотрю на него не просто с восхищением – смотрю как на человека, уподобившегося зверю и убивающего себе подобных, не применяя такого удобного для личной безопасности огнестрельного оружия, сходясь в первобытной рукопашной схватке.

Кровь, пот, удары – меня это возбуждает, как возбуждал вид тренирующегося в оборудованном в доме спортзале Корейца, за которым подглядывала иногда, чтобы его не отвлекать. И смотрела, с какой яростью он всаживает кулак в тяжеленный мешок, отлетающий от его удара, и обрушивает вдогонку еще серию, и ходят мышцы под мокрой кожей, и пустота в глазах – и рука моя сама собой тянулась вниз, под одежду, отыскивая заветные точки, и я кончала с такой силой, что потом с трудом удавалось отдышаться.

На меня это всегда производило впечатление – и мне нравилось, когда мужчина был сильным, и бесцеремонным со мной, и грубым, и делал мне больно. Нравились наручники и плетки, крепкие объятия и глубокие проникновения, нравилось, когда меня не спрашивают, как мне лучше, а делают. Так было с самого начала моей интимной жизни – когда лишивший меня девственности в тринадцать лет Лешка Мазанов слишком мягким был и нежным, и я не понимала, что мне не нравится, почему я ничего не испытываю, и лишь потом поняла, в чем причина. Когда год, наверное, спустя меня изнасиловали трое кавказцев – изнасиловали самым натуральным образом, посреди белого дня, заманив к себе в машину и доставив на квартиру. Страшно было, и они со мной делали все, что хотели, по одному, по двое и по трое, а я не имела никакого понятия об оральном и анальном сексе, да и в обычном сексе не слишком была искушена. Но, несмотря на страх, возбудилась сразу, увидев их голые волосатые тела, – и еще подумала, что я, наверное, извращенка, если с Лешкой неизменно сухая, а тут вдруг в такой ужасной ситуации между ног впервые появилась тяжелая, липкая, горячая влага.

И впоследствии от всех своих любовников – нет, это слишком сильное слово, лучше уж: постельных знакомых – я ждала того же. Но встречала это очень-очень редко, если не считать того случая, когда меня изнасиловали еще раз, на балконе в доме одного моего одноклассника, когда мне было уже лет шестнадцать. Я была у него в гостях, нас там много было, и мне надоело быстро, скучно стало, и я ушла, и, непонятно зачем, поднялась на лифте на самый верх, на шестнадцатый, кажется, этаж – дом был такой странный, я таких больше не видела, выходишь с площадки перед лифтами на лестницу, и там балконы между этажами, огромные, открытые ветру. И я вышла на балкон и закурила – для этого, собственно, туда и отправилась, потому что в гостях курить было нельзя почему-то, – и смотрела вниз. На печальный пейзаж, открывшийся мне, – на облезлые деревья, на которых мокрыми тряпками болтались редкие желто-красные листья, похожие на старушечьи платки; на небо грязно-серого цвета, приклеенное к крышам преждевременными заморозками; на унылые кривоватые коробки домов, влажные и в потеках; на сонных, похожих на засыпающих с наступлением холодов насекомых немногочисленных в дневное время крошечных людей.

И вдруг услышала голоса. И на балкон еще двое вышли – двое мужчин лет под тридцать, такие солидные, как мне показалось, в модных тогда кожаных куртках и джинсах. Покосились на меня, и я отвернулась тут же и видела краем глаза, как они уселись на большом листе картона в углу и начали обсуждать, куда же запропастился приятель, к которому они пришли, где он, мать его, задержался и не следует ли его наказать, выпив одну из нескольких бутылок коньяка.

Все мирно было и тихо, и они меня не трогали – даже спросили, не мешают ли мне, и я посмотрела на них кокетливо, как всегда это делала в шестнадцать лет, и сказала, что, конечно, нет, – я все равно собиралась уходить. Но почему-то продолжала стоять, специально оттопыривая попку, потому что считала своим долгом производить впечатление на всех попадающихся мне мужчин.

Произвела. Стояла так, и снова закурила, и задумалась, забыв про них, думая, не вернуться ли обратно к одноклассникам, потому что неохота в такую рань ехать домой, – и вдруг ощутила сильные руки на бедрах. Обернулась, увидев одного из них и похоть в его глазах, и он провел по моей попке и спросил: “Хочешь?” Я уже забыла, что сама подсознательно их соблазняла, и испугалась, и замотала головой – но поздно было, они явно решили, что я заигрывала с ними, и, в общем, были недалеки от истины, только вот секса я не хотела, да еще в таких условиях. А он приподнял мой плащ, и рука под школьной юбкой оказалась, на попке, прикрытой только колготками, и когда я произнесла: “Оставьте меня, пожалуйста” и широко распахнула глаза, подражая Монро, он вдруг взял меня за шею и наклонил вниз, как бы показывая, что, если буду возражать, окажусь внизу.

И я молчала, когда он меня нагнул вниз, за балконную перегородку, и звякнул вывалившийся из-под воротника свитера золотой крестик, ударившийся о кирпич и обречено зависший, покачиваясь, между небом и землей. А этот спустил с меня колготки одним движением, и заскрежетала молния его джинсов, а потом он уже был во мне – и брал жадно под просьбы товарища перестать и не связываться с малолеткой. И я стонала, подыгрывая ему, и только просила в меня не кончать – и через какое-то время он развернул меня, резко опуская на колени, и в ротик вошел и обильно кончил туда, держа за волосы и не давая отстраниться.

А потом, наверное, испугался сам своего порыва – но это я поняла только позже. Пригласил меня выпить с ними, обмыть, так сказать, знакомство, и коньяк был хороший и вкусный, после нескольких рюмок закружилась голова – и от спиртного, и от его снова жадных взглядов. И он не сдержался, конечно, и поставил меня на колени на картон, на котором они сидели, и брали меня уже вдвоем, и хотя неудобно было, и негигиенично, и вообще стремно, я едва-едва не кончила, чуть не оборвав длинную цепь безоргазменных совокуплений.

Но все же было страшно – они предлагали посидеть с ними еще, а потом перейти к их товарищу, который появится вот-вот и провести приятный вечер, – и я ушла. И они, естественно, не особо удерживали – все-таки насытились или просто временно утолили голод. И я, конечно, ругала себя потом за то, что спровоцировала их и рисковала быть выкинутой с балкона, – но внутренний голос напоминал, как мне понравилось то, что использовали меня, не спрашивая.

И еще был случай, уже позже, перед свадьбой, – я тебе, кажется, рассказывала уже в одной из наших диктофонных бесед, еще в Москве, как развратничала с четырьмя видеоинженерами, все, разумеется, было по доброму согласию, они мне нравились, и давно хотелось соблазнить их – но по одному было нереально, они работали вместе, в одной монтажной, и слишком дружны были. И я сделала это со всеми – и тоже была очень и очень близка, хотя, как всегда, ничего не испытала.

Так что мне всегда нравилось животное совокупление – но слишком мало их было в моей жизни, слишком мягки, нерешительны и неумелы были остальные мужчины, хотя многие и корчили из себя самцов и жеребцов. Но жеребцы были жирные и вялые, кастрированные как минимум морально, и стояли привязанные в конюшнях, и жрали лениво овес из яслей, и шарахались и ржали тревожно, если их вдруг отвязывали и, распахивая все двери, давали возможность побегать на воле. И поэтому, когда ты меня в первую нашу встречу повел на пустой второй этаж ресторана – и я не знала, кто ты, а ты не знал, кто я, и это не имело значения, потому что ты меня хотел и мне нравилось, что ты меня хочешь, – и наклонил, и брал властно и сильно, так что я кончила впервые в жизни, и так же властно опустил потом на колени перед собой, заставив сделать тебе минет, отчего я, кстати, испытала второй подряд оргазм, я и запомнила тебя и вспоминала, хотя не решалась звонить, несмотря на то, что сохранила твою визитку. Но судьба свела нас снова – сама свела и развела точно так же, по собственной прихоти.

Но то, что было с Юджином, – вот это уж точно по-звериному, с болью, яростью, рычанием и укусами, синяками и кровоподтеками. С ним каждый акт был групповым изнасилованием, он из человека превращался в огромное, грубое животное, утоляющее похоть, – а я такая маленькая была по сравнению с ним, такая нежная, и это так смотрелось со стороны, что даже просматривая потом пленки с нашими соитиями, неизменно сама доводила себя до оргазма, и требовался для этого самый минимум усилий.

И я вспомнила все это, услышав рассказанное Мэттьюзом, рассказанное буднично и тускло, но увиденное мной во всех красках, во всем великолепии. И мокро стало внизу, и я посмотрела на него чуть затуманенным взглядом, и не знаю, что произнесла бы, что сделала бы в следующий момент – потому что он тоже хотел меня, одержавший победу зверь жаждал утолить похоть, – но услышала пробивающийся сквозь туман собственный голос:

– Нельзя! Не сейчас, Олли!

Но я не слышала его, не желала слышать, и он понял это, крикнув показавшуюся ему единственно верной фразу:

– Может быть, потом, завтра, послезавтра – только не сейчас!

И я выдохнула тяжело, и отвела от него глаза, по которым все можно было понять, и взгляд постепенно начал проясняться – только вот внизу, подо мной, была, наверное, уже небольшая лужица, растаявшее желание – растаявшее оттого, что так и не осуществилось…

…“По мнению полиции, двое белых мужчин, обнаруженных вчера днем в багажнике автомобиля, стали жертвами своих конкурентов по торговле наркотиками. Судя по всему, покойные прибыли в это заброшенное пустынное место для того, чтобы продать – или купить – очередную партию наркотиков, предположительно кокаина, и были готовы к неприятностям: у одного из них был пистолет, у второго нож, и не исключено, что арсенал их был куда внушительнее, но его частично позаимствовали убийцы. Убитые знали тех, с кем встречались, и потому были убиты довольно необычными способами: один профессиональным ударом руки, сломавшим ему переносицу так, что кости пробили мозг, а второй брошенным с близкого расстояния ножом. Как правило разборки между наркомафией заканчиваются стрельбой, однако в этом случае все было по-другому.

Речь идет о наркомафии, поскольку в машине покойных обнаружена кокаиновая пыль, к тому же в кармане одного из них найден пакетик с кокаином, видимо, образец, то ли данный продавцом, то ли предназначенный для покупателя. Вскрытие показало, что сами покойные не употребляли наркотики – наркодельцы предпочитают губить чужие жизни, но берегут свои. Однако двое белых мужчин, чьи имена из-за отсутствия документов и номеров на машине пока неизвестны, свои жизни не сберегли…”

– Что скажешь, Олли?

Вместо ответа поднимаю большой палец. Что тут скажешь – профессионально сработал мистер Мэттьюз. А то, что нашли их быстро – на второй день, – так это не его вина.

– Думаешь, они догадаются?

– Думаю, что они давно догадались, Рэй…

Хотела добавить, что газеты они вряд ли читают, а по телевизору об этом, кажется, не было ни слова – слишком малозначительное происшествие для такого мегаполиса, – но спохватилась, что Виктор с ними, он-то должен все отслеживать. Их это люди или нет, они не проверят – ну не пойдет же Ленчик в полицию с заявлением, что пропали его друзья? Конечно нет, и Виктора не пошлет, и вряд ли воспользуется связями Берлина, да и вряд ли у того есть связи с полицией. А значит, ему остается только верить, что они давно уже покойники – с того самого момента, как прекратилась телефонная связь с ними.

Интересно, что он думает? Ну, это еще можно предположить: он думает, что их убил кто-то нанятый мной, и он теперь ломает голову, кто же это мог быть. Не киллер же, тот бы стрелял, и охраны у меня вроде не было, если бы была, я бы ее таскала с собой на встречи. Может, поверит, что они действительно заехали не туда, куда следовало, а я тут ни при чем? Может, испугается и уедет наконец, плюнув на всю затею: вот уже пятеро погибли у него, меня не найти, я сижу дома и не высовываюсь, напрягать меня опасно, потому что я обладаю сильным компроматом, способным посадить Ленчика на электрический стул, или в газовую камеру, или в кресло, в котором ему сделают смертельную инъекцию. Это смотря по тому, где будут его казнить, он же организовывал убийства и в Лос-Анджелесе, и в Нью-Йорке, а в каждом штате свои законы – кстати, было бы вполне по-американски, если бы из газовой камеры бесчувственное тело перенесли на электрический стул и казнили бы во второй раз, а напоследок еще и укол сделали бы, уж очень вяжется это с их приговорами на сроки до ста и более лет.

Да нет, конечно, он никуда не уедет – хотя пребывание его здесь становится стремным. Но он уже точь-в-точь как бык на арене: ничего не видит, кроме красного плаща, и кидается на него, чтобы поднять на рога, а плащ ускользает, и погасает в налитых кровью глазах солнце после точного удара мулеты. Он не уедет, и не надо, чтобы он уезжал – потому что мы должны нанести завершающий удар. Или оказаться на рогах – как повезет.

Тогда, в ту ночь, когда он рассказал мне, как все произошло и я с трудом победила возбуждение и ушла к себе – зная, что, если он придет сейчас, я ему не откажу, не смогу, но он не пришел, – то думала, засыпая, что коль скоро он преступил закон, то, может, завтра он начнет-таки пытаться убивать их по одному или по двое. Ведь он знает про них все, он же недаром целыми днями за ними следил и в курсе, где они живут и где бывают, где обедают и ужинают и где развлекаются. Но наутро поняла, что ничего такого не будет – и мне и дальше предстоит играть роль приманки, а он будет вступать в дело, только когда этот, кого мы ловим, на эту самую приманку клюнет с самыми серьезными намерениями.

Вот уже третий день, как я безвылазно сижу дома, а Рэй так и пропадает с утра до вечера, хотя утро у него не раннее и вечер не поздний. Сменил машину наутро после убийства – на тот случай, если покойники ее засекли и передали Ленчику, что кто-то крутится рядом, – он теперь разъезжает на небольшой “Шевроле Люмина”. А я смотрю телевизор в ожидании нового репортажа о случившемся в лос-анджелесских трущобах и читаю газеты. Единственное полезное дело, которое сделала за это время, – извлекла из сейфа конверт, предназначавшийся для ФБР, точнее для Бейли, потому что в руки Крайтона ему лучше не попадать, и вложила туда название мотеля, в котором остановился Ленчик. Пусть проверят потом и убедятся, что действительно там жили какие-то русские, – если, конечно, я когда-нибудь отправлю этот конверт. А все остальное время смотрю наши с Корейцем записи и отчаянно мастурбирую – возбуждение, поселившееся во мне после рассказа Мэттьюза, так и не спадает.

Так что слава богу, что вышла наконец эта газета – именно в ожидании ее я сидела дома и план наш временно приостановился, хотя лично я так и не поняла, чего мы ждем и зачем. Но когда Мэттьюз произносит с довольным видом, что полиция подумала то, что он хотел, чтобы она подумала, я понимаю, что пауза вызвана именно тем, что он хотел убедиться, что никто не видел на месте преступления большой черный “Мерседес” или белый “Форд Торус”. Здесь от газет ничего не скроешь – у них куча своих информаторов в полиции, которые за сотню-другую баксов с удовольствием поделятся засекреченной новостью, – и раз написано, что не было никаких свидетелей, значит, так оно и есть.

– Что теперь, Рэй? – спрашиваю с облегчением, показывая ему, что я слишком устала сидеть дома без дела и ждать и не задавала ему вопросов только потому, что в самом начале приняла его условие – согласилась делать то, что он скажет. – Что теперь?

– Теперь фаза номер два, Олли, – сегодня же вечером или если тех, кто нам нужен, не окажется там, куда мы поедем, тогда завтра вечером. И если все пройдет успешно, то останется фаза номер три – которая должна стать последней для наших друзей…

“Наших”, он уже в который раз говорит “наших”, и мне это очень нравится!

– …А фаза номер четыре – это наш отъезд. Кстати, я хотел бы, чтобы ты запомнила два адреса, в Штатах и в Мексике, и два телефона соответственно, и две фамилии, на всякий случай – я о том парне, который обеспечит нас канадскими паспортами, и еще об одном приятеле из Акапулько…

– Что с тобой, Рэй? – удивляюсь я, почувствовав внутри холодок. Точно такой же, который появился в конце декабря девяносто третьего, когда мы возвращались из Америки в Москву, то есть за несколько дней до твоей смерти, и ты сказал мне, что твой личный счет в Штатах теперь наш, и счет, на котором лежат деньги на фильм, тоже наш, и мне надо кое-что запомнить, просто на всякий случай. – Что-то плохо? У тебя есть сомнения? Ты что-то предчувствуешь?

– Олли, никаких сомнений быть не может – мы должны надрать этим подонкам задницы. И предчувствий нет – я не суеверен. Просто… Скажи, ты, наверное, безразлична к боксу?

– Нет, мне нравится бокс, – признаюсь, чуть не добавив, что вид двух дерущихся на ринге боксеров меня тоже очень возбуждает. – Я с Юджином не раз летала на бои супертяжеловесов – он сам когда-то занимался боксом много лет, чуть чемпионом России не стал, так что ему было интересно – и хотя я в первый раз прилетела в Лас-Вегас просто ради него, сама получила удовольствие…