Текст книги "Хождение по трупам"

Автор книги: Анна Оранская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

– С такими бабками я бы тоже на Гавайи…

– Молодой еще, Андрюха, – ты поднимись, пацанов воспитай, похавай с мое, а там и отдохнешь. Мне пора, я свое отпахал…

Я чуть улыбнулась, слушая их диалог, вспомнив, как Ленчик не захотел давать мне отсрочку, спровоцировав конфликт раньше, чем мы планировали – как раз в тот день, когда Рэй убрал первых двух его людей, и представила себе смешную картину… Подумала, что Ленчик потому бесится, что ему уже кажется, что деньги – вот они, только руку протянуть, и он наверняка мечтает об особняке в Майами или на Гавайях, и уже видит себе в окружении грудастых красоток и негров в ливреях, курящим сигары и лениво стряхивающим пепел в гигантскую золотую пепельницу. И вот я представила такую сценку, которую видела в Москве на Арбате – там фотограф стоял рядом с вырезанным из плотного картона японским борцом сумо, экзотичным, жирным, гигантским, и предлагал всем желающим подойти к картону сзади и сунуть голову в отверстие, и запечатлевал их в таком виде.

И в моих мыслях Ленчик всовывал голову в целую конструкцию, приставляя ее к телу классического миллионера, сидящего на борту собственной яхты в окружении девиц, и пальмы на фоне, и голубой океан, и пахнет достатком и богатством. Только вот не видел он того, что с позиции фотографа смотрится комично, и не только потому, что череп маловат, не по Ленчику образ, но и потому, что диссонирует его физиономия с телом богача, и хотя и сценка-то вся убогая, сразу ясно, что Ленчик на эту роль ну никак не подходит. Но ему-то не видно, он же с обратной стороны – и он уже так вжился в эту роль, что отходить не хочет, убирать поганую свою голову, потому что нравится ему испытанное ощущение. И я перестала улыбаться и даже сплюнула на пол от отвращения, от мысли о том, какие же они все уроды, Ленчик и его команда, и как обидно проиграть таким вот ублюдкам.

А потом все ушли, один остался, он телевизор смотрел, когда я вышла, и добралась до постели, и рухнула лицом вниз, и молчала, когда он мне руки, вытянув их вперед, замотал и заклеил, приподняв голову, рот: боялись, наверное, что я могу заорать и услышит кто-нибудь, проходящий мимо номера. И я опять заснула. А вечером – когда меня разбудили, свет не пробивался уже сквозь закрывшую окно плотную штору – все повторилось. Вперлись всей толпой, и брали меня по очереди, то по трое, то по двое, то по одному, а остальные играли в карты, судя по репликам, и отпускали шутки, и давали друг другу советы относительно меня. И хотя это длилось дольше, чем утром, они уже не торопились, и я подолгу стояла на коленях попкой к ним, и никто ко мне не прикасался, видно доигрывали партию, покрикивая мне, чтобы готовилась, а потом вдруг брались за меня сразу вдвоем.

А я ни о чем не думала, я все вспоминала и вспоминала, чувствуя горечь внутри оттого, что так все получилось – тем более что нам оставалось до победы каких-то полшага. А потом, в какой-то момент, увидела у Ленчика уже свою зажигалку, он прикуривал в тот момент, когда я перед ним стояла с его членом во рту, и еще “Ролекс” твой и мой был на его руке. И когда они наконец уперлись потом, сна уже не было, и воспоминания ушли, и я лежала, думая о том, что должна что-то сделать. Не то что они творили со мной, а, казалось бы, незначительный факт – твои зажигалка и часы в чужих руках – вернул мне все эмоции, и чувства, которые хоть и притуплены были усталостью (ничего такого они со мной не делали, все примитивно и убого, но просто долго, потому что много их было), но заставляли искать выход.

И мне вовсе не нравилась идея поднять шухер, когда они привезут меня в банк, а сами останутся у входа – ясно было, что как только их примут, Ленчик вложит меня сразу, расскажет кто я, и ксерокс той статьи им отдаст, он наверняка при нем. И я искала другие варианты, и мысль ползала по мозгу, как улитка, вяло и очень-очень медленно, но зато упорно. И когда мои мысли прервал тот, кто со мной оставался, – вдруг меня перевернул на спину, раздвинул ножки, и вошел, и дергался какое-то время, пока не кончил, – я поняла, в чем он, мой выход. Как всегда в одном только – в моем теле.

Это было не совсем понятно – телом моим они и так пользовались сколько хотели, – но то, что уже наевшийся меня человек вдруг спустя несколько часов захотел меня снова, это говорило о том, что такое может случиться еще.

Тем более что он, кончив, не сразу от меня отстал, тискал еще какое-то время – именно тискал, поглаживанием это не назовешь, – и я подумала, что, может, он меня развяжет, и, может, захочет этого подольше, и, может, сделает какую-нибудь ошибку. И может, мне удастся ею воспользоваться – может быть, не то, что ударю его по голове и убегу – я слышала, как Ленчик, уходя, сказал оставшемуся, что запирает нас на ночь, сам запирает, снаружи, и хрен знает, что там было за окном. Да и не было особых надежд на то, что мне, с вечно затекшими руками и ногами, удастся каким-то образом свалить с ног и отключить здорового кабана.

Я, конечно, вспомнила, как когда-то давно была в похожей ситуации – как соблазнила кронинского начальника охраны, подтолкнула к тому, чтобы он меня изнасиловал, и потом наговорила ему восхищенных слов по поводу того, какой он в постели, и сделала вид, что стала покорной, что он подчинил меня своим, признаться, не слишком умелым, хотя большим и крепким членом. Но при этом мне не удалось отвлечь его настолько, чтобы завладеть его пистолетом, – хотела дать ему по голове и убежать, только и всего, – но зато он расслабился, и сам сказал, чтобы приготовила поесть, и спокойно смотрел, как я режу ножом сначала сыр, а потом и бастурму, и ему и в голову не пришло, что через каких-то пять минут я проткну его этим ножом насквозь. Но, с другой стороны, это и мне в голову не приходило, я это сделала потому, что раздался звонок в дверь и я поняла, что это Кореец и что этот пидор может его убить сейчас – и потому и нанесла удар. А так ни он, ни я такой возможности не предвидели.

Но это не квартира, а мотель – просто комната. Ножа здесь нет, пистолеты на полу не валяются, так что сравнение с той ситуацией было неправильным. Да к тому же и бежать мне было некуда – даже если предположить, что все получится, что мне удастся вылезти в окно, то что дальше? Домой – и начать все сначала? Как, с чьей помощью, каким образом? Неуютно стало от этих вопросов, на которые не было ответа, – и я сказала себе, что главное это выбраться отсюда, а там уже можно будет поискать ответ на все другие вопросы…

Охранник мой развязал мне руки, когда я проснулась и попыталась встать – то есть просто разрезал скотч, достав из кармана ножик и туда же потом его убрав – проводил меня до туалета, а потом до душа, где я сама сорвала пленку, закрывавшую рот. Когда я вышла, на столе у стены поднос стоял с завтраком – пакетик сока, пара тостов, крошечная коробочка с джемом, карликовая порция масла – и он отошел и смотрел, как я ела.

А я впервые со времени попадания сюда ощутила зверский голод – и то что было, упало в меня в мгновение ока. И спросила грустно в соответствии с продуманной линией поведения:

– И это все? Может, дадите мне еще?

И он задумался вдруг, и покосился на дверь, и потом пристально так и долго посмотрел на меня, на что-то решаясь, и рванув в ответ молнию джинсов, сказал: “Ну держи” – и вытащил член, маленький совсем, и не отводил глаз от моего лица, ожидая чего-то. И я с показной готовностью открыла рот, и с чувством, и неторопливо делала ему минет, помогая себе руками, и чувствовала, что ему нравится, хотя он в итоге сам начал входить, не умея ждать и получать большее удовольствие.

– Наелась?

И я кивнула, посмотрев ему в лицо, вспомнив продемонстрированную мне Мэттьюзом его фотографию – молодой парень, мой ровесник, наверное, такой же тупой и опасный на вид, как и все остальные.

– Ты такой… – начала я и, когда он опять напрягся, головоломка с непонятным его поведением решилась тут же, но надо было убедиться в правильности моего решения.

– Может, еще? – спросила с улыбкой, глядя уже на его джинсы, в которые он так быстро заправил обмякший членик, разом побелевший и напоминавший выбившийся клочок майки, что дуре бы стало ясно, что он стесняется его размеров. – Я сделаю приятно.

И он помялся, бросил мне пренебрежительно “обойдешься”, но мне показалось, что у нас с ним наладился какой-то контакт, пусть и незначительный. По крайней мере сам предложил мне сигарету, и я вспомнила, что не курила черт знает сколько, что уже третий день, как я у них, и взяла, не забыв поблагодарить, и хотя вкус оказался мерзким – я сигарет тысячу лет не курила, и невозможно их курить после сигар – сделала вид, что мне приятно. Докурить все равно не успела – ключ полез в замок, и он жестом показал мне на кровать, и я плюхнулась на нее, тут же притворяясь спящей. И ожидая, что он скажет Ленчику: если умолчит о том, что я ему делала минет, а он меня сигаретой угощал и что я вовсе не сплю, значит, есть прогресс.

– Ну че она, Василек?

Я лежала на животе, не открывая глаз, вслушиваясь напряженно.

– Да нормально, старшой. Жрать ей давал, мыться давал – вот развязал даже, ты же сам говорил, что нам надо, чтобы она выглядела в порядке.

Тут и остальные вперлись, и началось то же, что и вчера – меня то развязывали, то связывали, то освобождали рот, чтобы вставлять в него члены, то заклеивали его, я то лежала незадействованная, то пассивно участвовала в процессе. При мне рассказывали друг другу невероятно на их взгляд страшные истории о пытках и расправах, которые они якобы над кем-то совершали – видимо, я должна была дрожать от ужаса – и при мне иногда начинали беседовать о делах, видно забывая о моем присутствии, потому что я уже стала как часть мебели. Правда, ничего такого они не говорили – только Ленчик один раз сказал, что все в порядке, что по телевизору ничего нет, и в газетах тоже. И что надо сидеть тихо, без его разрешения никуда не выходить и с персоналом не общаться, могут просечь, что русские, а это на хер не надо.

– Может, сгоняем куда, старшой, – произнес уже хорошо знакомый голос. – Зае…лся тут торчать, сдохнуть можно.

– Ну вон займись ею! – не видела, но догадалась что Ленчик кивает на меня. – Я скоро за жратвой поеду, попьем пивка, похаваем.

– А вечером опять ее е…ать? Может, к Сереге в клуб сгоняем? – не унимался этот.

– Слышь, Андрюха, смотри, какая баба перед тобой раком стоит! – отвесил мне комплимент Ленчик. – Все делает, и куда угодно, и бесплатно, и сколько хочешь, а тебе все мало – ты так полгорода перее…ешь до нашего отъезда!

– Да не за тем к Сереге, старшой, – ответил длиннорожий, когда смех утих. – Охота в другом месте посидеть, не все в дыре этой. Съездим куда-нибудь, пожрем по-человечески – эти биг-маки не лезут уже, – а потом у Сереги посидим, просто посмотрим на баб, махнем пивка. Давай, а? Нас один хер не ищет никто – ты ж сам сказал, что все тихо, пацаны без документов были, а Витюху хрен кто узнает, там от башки-то ничего не осталось, я ж постарался…

Другие голоса его поддержали, и я все слушала – просто слушала, ни о чем не думая, – и ничего во мне не вздрогнуло, когда Ленчик смилостивился.

– Завтра, пацаны, завтра съездим. А пока этой займитесь – только чтоб аккуратно, знаю я вас, волков!

И ушел, и эти еще потыкали меня вяло, словно нажравшиеся до отвала комары, и расползлись. Набираться сил, видимо, – потому что вечером у них сил хватило на подольше, чем утром…

…Странно, но я совсем не запомнила, какие они были – не потому, что мне было плохо, не потому, что я подсознательно или осознанно заставляла себя заблокировать эту память о них и выкинуть ее совсем. Ничего не осталось – ни членов, ни реплик, ни команд, ни запахов, ни лиц даже. Кроме Ленчикова конечно – и вечного моего охранника с трогательной кликухой Василек…

– Ну че скажешь?

Утро четвертого дня, лично Ленчик пожаловал со мной побеседовать.

– Вы говорите – а я сделаю…

Посмотрел на меня внимательно, покачал задумчиво головой.

– Ну это уже нормальный базар. Может, ты просто нее…анная ходила, потому и хамила мне? Ох бабы, все у них не как у людей. Ладно, короче. Ты в банк тогда отдала бумаги, которые Витюха тебе дал? Нет? Ну и сучка ты – все ж хотела меня наеб…ть. Ничего, все равно все по-новому надо, грохнула ж ты Витюху, хорошо есть другие, кто в бабках шарит. К понедельнику у меня все будет, один хер рожа у тебя сейчас не очень, но через пару дней все сойдет. Сегодня четверг, завтра при мне позвонишь в банк, договоришься на понедельник на утро. Поняла? Кончились понты-то?

Изображаю на лице максимально подавленный и покорный вид.

– Вы меня не убьете, Леонид?

– А ты о чем думала, падла, когда платила, чтоб пацанов валили? – Гнев в глазах, этакий праведный гнев, забыл Ленчик, что на войне как на войне, или не знал никогда, или ожирел здесь, отвык от советской жизни, где бандитов каждый день убивают. Я морщусь испуганно, боясь переиграть, и он испепеляет меня взглядом, наслаждаясь производимым эффектом. – Ладно, сделаешь все как надо, отпустим.

– Правда? – подпускаю надежды в голос, не унижающийся, не умоляющий, просто тихий, словно сломана я внутри.

– Тебе чего, мамой поклясться?! Ты еще гарантий из банка попроси! Я вор в законе, ясно, я за слова отвечаю!

Киваю, не глядя ему в глаза:

– Спасибо.

– Вежливая, когда надо, – констатирует Ленчик удовлетворенно. – Ладно, пацанам будешь спасибо говорить за то, что тебя еб…т! А мне потом скажешь, отдельно! А хотя – ну-ка нагнись, быстро!

И я нагибаюсь, и постанываю, и двигаюсь ему навстречу, представляя, как бы он отреагировал, если бы я ему тем же робким голосом сообщила, что больна СПИДом. Наверное, кинулся бы от меня, как от прокаженной, – хотя чего уж кидаться, ни один из них презервативом не пользовался, поздно было бы пить боржоми. Надеюсь, что сами они не заразные, мне только не хватало впервые в жизни подцепить венерическую болезнь, какой-нибудь триппер, к примеру.

“А что, разве это имеет значение сейчас? – спрашиваю себя скептически, и сама себе отвечаю – имеет!”

…Они уехали вечером – предварительно позабавившись со мной днем – и все того же Василька оставив при мне. Хорош Василек – невысокий, правда, но здоровый, как они все, Ленчик, видно, себе людей по этому признаку отбирал, по физическим данным. Человеку с таким именем надо быть кудрявым блондином с голубыми глазами, добрым, и доверчивым, и улыбчивым – а этот мрачный, черноволосый, и доброты в нем даже меньше, чем во мне.

Господи, как я ждала, когда они уедут – боялась, что Ленчик передумает, когда его спросили утром, он пожал плечами, не знаю, мол, еще. Он несколько раз смотрел на меня внимательно, и всякий раз видел то, что я пыталась ему показать, может чуть переигрывая, чуть фальшивя, но не настолько тонкий он был, чтобы это почувствовать, и потому кажется полностью удовлетворился тем, что перед ним сломленный, испуганный, отупевший, задавленный, покоренный человек, и вправду готовый сделать все что угодно. И я даже слезу пустила – сидела в душе, когда все устали, и давила из себя влагу, из глаз в смысле, и все не выходила, чтобы они обратили внимание на то, что я там задерживаюсь. И естественно, Василек этот стоял рядом, потому что, выполняя приказ Ленчика, одну меня не оставлял ни на секунду – словно я могла разбить зеркало и куском стекла перерезать им всем глотки или планировала повеситься на полотенце – но не слишком пристально на меня смотрел.

А я все выдавливала слезы, и никак не получалось, разучилась плакать по заказу, хотя когда-то умела – и ни одна картина, которую я пыталась вызвать в памяти, не помогала. Но вышло наконец – не помню как, но потекли жалкие некрокодиловые совсем слезинки, и плечи чуть затряслись, и я все ждала, что вот-вот страж мой обратит на это внимание, а чертов болван все не обращал. Ленчик помог, честь ему и хвала.

– Э, она не утопла там у тебя?

И он ревностно окликнул меня, и я подняла голову, надеясь, что он догадается все же, что это не вода течет по лицу, и тут же отвернулась.

– Она ревет там, старшой. Вытащить ее?

– Ну пусть ревет, раньше надо было думать, – философски ответил Ленчик, и я минуты через три встала и выключила воду и вытерлась – уроды эти, разумеется, уборщицу в номер не пускали, видно вывесили на постоянку табличку на дверь с просьбой не беспокоить, так что полотенце у меня четвертый день было одно и то же, и грязное уже давно, потому что и эти им пользовались, кажется. И я вышла, отворачиваясь демонстративно от них, – я давно уже так делала, со второго дня, заставляя себя сдерживаться, но тут изобразила явное желание спрятать глаза. И Ленчик схватил меня за руку, развернув рывком, посмотрел мне в лицо – и я не вырывалась, стояла послушно, только голову наклонила ниже, как бы стесняясь собственных слез.

Каждый это как-то прокомментировал – кто-то сказал, что слезы у меня от счастья, что столько мужиков меня имеют, кто-то объяснил их моим нежеланием с ними расставаться, кто-то посчитал, что плачу я оттого, что они все утомились от меня. А я молчала, дошла до постели и легла лицом вниз, и они переключились на другое. Хотя какое-то время тишина была в комнате – я подумала, что Ленчик им показывает, что всего они добились, что проблем со мной уже не будет.

Я лежала, вспоминая вчера еще услышанную реплику длиннорожего, бравшего меня сзади:

– А ты че, Василь? Присоединяйся, братан, телка ничего! А то все сачкуешь и сачкуешь – может, черных больше любишь?

А тот промямлил что-то в ответ, и кто-то еще, жирный по-моему, пошутил, как всегда, тяжеловесно, что кореш их потому меня не хочет, что все его функции охранника только к сексу и сводятся, что, как только мы с ним остаемся наедине, он имеет меня как хочет, и потому на групповуху сил у него не остается уже.

Я запомнила – и сейчас сопоставила и тот разговор, и то, как он брал меня ночью, когда все ушли спать давно, и то, как он смотрел на меня напряженно сегодня утром, явно стесняясь своего членика, явно выдохнув с облегчением, когда я не только все сделала по его просьбе, но и сама попросила еще. И сказала себе, что из-за этого стеснения – видно, посмеялся над ним кто-то когда-то зло и жестоко – он даже при своих корешах обнажаться не хочет, хотя им-то его размеры до лампочки. А значит, в их отсутствие я могу сделать так, чтобы он меня захотел – и пусть делает что хочется, и пусть забудет о том, что меня надо охранять, а я придумаю, как сделать так, чтобы уйти.

– Э, миллионщица, хавать хочешь?

Есть хотелось жутко и давно, но я лишь качнула головой, не поднимаясь, как бы успокаиваясь после приключившейся со мной истерики.

– Давай-давай, ты нам здоровая нужна, – настаивал Ленчик, и я приподнялась и взяла из его рук гамбургер и банку пива.

– Мы ее кормим целыми днями – она только у меня цистерну спермы высосала, – сострил толстомордый, и все дружно захохотали, а я делала вид, что не слышу. И откусывала маленькие кусочки, подавляя желание сожрать все сразу, и уже после первого глотка пива показалось, что голова закружилась, и когда доела, легла обратно, уже не слушая их, думая, как себя вести сегодня с Васильком – чего он может хотеть, о чем мечтает в своих поллюционных снах, к каким женщинам привык. Быть самой собой с ним я не могла – он бы не понял, как не понимали и все остальные. Они меня брали так, как пили бы редчайшее и жутко дорогое вино, не осознавая тонкости, не чувствуя специфического вкуса, не испытывая ничего особенного. И сказали бы допив – пойло и пойло, водка лучше. И точно так же они мной уже пресытились, устраивая групповухи просто от безделья и потому еще, что думали, что унижают и ломают меня этим – и страстно желали сегодня вечером поглазеть на стриптизерш в клубе и переспать с кем-нибудь из них.

А я все думала, как реализовать тот первый и последний, возможно, шанс, который выпадает мне сегодня и которым я обязана воспользоваться. И не слышала их уже, не слышала, как они ушли и включился телевизор, и не осознала, что заснула, продолжая размышлять во сне, и дернулась, когда меня ткнули.

– Оглохла, что ли? Кончай спать – заправься вон!

И увидела Василька, показывающего мне на опустевший стол – и на несколько гамбургеров или чизбургеров на нем, все еще в пенопластовой упаковке, и банку пива.

– Давай, ты нам здоровая нужна! – повторил слова Ленчика, но так, словно это его собственные. И сел на кровать и включил телевизор, не обращая, кажется, на меня никакого внимания, просто удерживая в поле зрения, в периферии, пару раз всего обернувшись за то время, что я ела. И сигаретой угостил потом без слов, протянул пачку, показывая, чтобы я подошла и взяла, и когда я полулегла, полусела рядом на широкой кровати, шлепнул меня по попке, заглянув в глаза и ища в них то, что хотел найти. И я прикурила и улыбнулась ему двусмысленно и медленно облизала губы – прием из моего детства, но как раз для него – и спросила:

– Может?..

И он усмехнулся победно – так, видимо, должен усмехаться Дон Жуан, которому предлагает себя очередная неприступная якобы красавица.

– Перебьешься!

И тут же посмотрел на часы, и я поняла, что он ждет отъезда Ленчика со товарищи, и как бы невзначай еще раз обернулась на стол, проверяя там ли то, что я заметила, когда ела, то что может спасти меня сегодня. Обычная длинная и тонкая шариковая ручка за пару центов. Нет, писать записки на волю и выбрасывать их в окно в надежде, что кто-то их найдет и куда-нибудь передаст, я не собиралась – я не хотела никому ничего передавать. Но собиралась, помня московский инструктаж об использовании в случае необходимости любых подручных предметов, воткнуть ее Васильку в глаз. В один из тех глаз, в которые посмотрела, быстро отворачиваясь от стола. В левый или в правый – какая разница?

Интересно, как он на это среагирует?

Он полулежал на кровати, смотря телевизор, ни хрена, по-моему, не понимая, и я лежала рядом, а потом стала чуть отползать назад, по паре сантиметров в минуту. Мы все равно одни сидели, и никто к нам не заходил, спали ли они после еды, или просто устали от моего общества, или говорили о чем-то, чего мне слышать не следовало, не знаю.

Я пыталась с ним говорить – я на самом деле немного опьянела от пива и сказала ему об этом, глупо хихикнув. И курила и спрашивала его всякую ерунду вроде, давно ли он в Штатах – мне разговорить его надо было, потому что я совсем не была уверена, что мне удастся воткнуть в него ручку, и точно в глаз притом, и надо было поискать параллельный вариант, может, что-то узнать и как-то это использовать – я не считала себя никогда гениальным манипулятором людьми, но вдруг? Но он не отвечал и, когда я повторила вопрос, поинтересовался, не заклеить ли мне рот, и я решила, что он новенький здесь, и боится показаться неисполнительным, и потому и еду мне дал только после того, как все ушли, и потому утром не сказал Ленчику, что я ему делала минет.

И я все отползала и отползала и наконец оказалась позади него – ничего не делала, прислонилась спиной к стене и сидела, глядя в телевизор и ожидая, обернется он или нет, беспокоит его, что я у него за спиной или нет. И он обернулся и тут же отвернулся обратно, может, так нравился ему фильм, который он смотрел не с начала, а может, решил, что я не представляю для него никакой угрозы. И это мне понравилось, очень понравилось.

Не знаю, сколько было времени, когда кто-то стукнул в дверь – еще светло было, кажется, и он вскочил будто иголку воткнули в зад, и тихо пошел к двери, и отпер не сразу, и у меня екнуло внутри, потому что ключ был у него и, значит, не снаружи нас запрет Ленчик, уезжая, а этот сам, изнутри.

– Ну че, Василек, мы двинем влегкую. Поедем похаваем где-нибудь, а потом к Сереге в блядский дом, к двенадцати вернемся, – раздался голос Ленчика. – Тебе пожрать купить? Сейчас сгоняем – минут через двадцать жди.

Минут через двадцать Ленчик зашел, на сей раз пройдя в комнату и изучающе посмотрев на меня. Потом они вышли оба, притворив дверь за собой, стояли у порога, о чем-то говоря: я не слышала – тихо говорили. И когда вернувшийся Василек вдруг сделал то, чего не делал раньше – взял скотч и замотал им мои кисти, – я даже не поверила своим глазам.

– Зачем, я же не убегу никуда? – спросила возмущенно, забыв о том, как разговаривала с ним до этого.

– Старшой сказал! – отрезал этот урод. – Скажи спасибо, что рот не заклеил – он и это сказал сделать. Чтобы ты мне не пыталась бабки предлагать и вообще…

Честный такой попался – и хорошо, что сказал, потому что мелькала у меня в голове мысль сообщить ему, что Ленчик просит с меня не десять миллионов, а пятьдесят, и нагреет их всех и что я сама могу ему дать десять, если он меня отпустит.

– Ну заклей, если надо. – Я так огорченно это сказала, что он покосился на меня подозрительно. – Я-то думала что мы… Мне так понравилось то, что было утром…

И обмякла, когда широкая полоса скотча закрыла мне рот – и повернулась к нему спиной, ни о чем не думая больше, не ругая этого идиота за чрезмерную исполнительность и трусливость, не кляня судьбу. Лежала вмятая в постель обрушившейся на меня неудачей. Обрушившейся, как и накануне, именно в тот момент, когда мне казалось что до удачи полшага…

Я в какой-то черной яме лежала, без мыслей и снов, с пустой головой – наверное, после того, что случилось со мной и Рэем, уже ничто не могло меня потрясти так сильно, и не осталось, наверное, сил, чтобы переживать потрясения. В комнате темно было, и телевизор то кричал, то говорил разными голосами, то пел – как массовик-затейник из санатория для пенсионеров, считающий себя великим актером – и зажигалка чиркала, и хлопнула один раз открываемая банка пива. А потом люди пришли, и зажегся свет, вырывая меня из темноты, в которой было так бестревожно.

– Ты че, и сам не жрал и ей не дал? – удивился Ленчик. – Во пацаны, берите пример – остался с бабой голой, даже не трахнул ее ни разу. А вы, волки, тут е…лись целыми днями, и в клубе еще постарались. Красавец Василек. Живая она у тебя?

Я зажмурила глаза, поняв, что сейчас перевернут – и не открывала их, слыша удовлетворенное чмоканье Ленчика.

– Красавец! Ладно, развяжи ее, пусть передохнет. А я пойду – у меня от этой музыки башка пополам. Если что, стучи мне в стенку – или пацанам, они пока спать не будут, завелись там, баб напробовались. Пусть гульнут слегонца, а, Василек? Мы такое дело сварили, что слегонца можно. А в понедельник вечером валим отсюда – ты как?

И Василек бубнил что-то в ответ, польщенный Ленчиковыми похвалами, и тот ушел, и потом эти трое приперлись, и я с надеждой подумала, что, может, не по мою душу, и точно. Пошумели, не слишком трезвыми голосами повествуя наперебой о том, кого сегодня и как имели и что завтра надо будет выбраться опять, и подначивали Василька насчет того, что он тут творил со мной, и уперлись наконец, когда он им сказал, что спать ложится, устал за день – с шутками, но уперлись.

– Жрать хочешь?

Есть мне не хотелось, но пить очень. И я открыла глаза, и, избавленная одним движением ножа и руки от пут, поднесла ко рту банку с пивом, делая большой глоток. Говоря себе, что сегодня не вышло – но завтра мне предоставится другой шанс, потому что завтра они уедут снова. И поела с аппетитом противной холодной пиццы, и пивом ее запила, и выкурила две сигареты подряд, и, когда легла после душа, услышала тот риторический вопрос, которого ждала сразу после отъезда всей команды.

– Ну че, давай?

И я улыбнулась, потому что, во-первых, он мне был нужен, а во-вторых, все равно мог получить свое, я бы не стала с ним драться. И он встал поспешно из-за стола, быстро стаскивая мешковатый джемпер с эмблемой “Лос-Анджелес Лейкерс” и решительно снимая с себя джинсы, и я смотрела на него – думая, где же пистолет, и есть ли вообще у него оружие, кроме ножичка в кармане? И есть ли оно у остальных, или они воспользовались им и выкинули, боясь, что может-таки нагрянуть полиция, или на дороге могут остановить, или еще что-нибудь неприятное приключится? И когда он взял в руки черную маленькую сумочку, ту самую которая лежала поверх пакета с едой, переданного ему Ленчиком, и начал озираться, явно думая, куда ее положить, – тогда я поняла, что именно в ней ствол, что Ленчик ему оставил оружие на всякий случай, а он забыл отдать и вот и размышляет, куда его убрать.

И еще я сказала себе, что хотел он меня все то время, пока Ленчик отсутствовал – потому что через мгновение после того, как он сунул сумочку в шкаф, уже лежал на мне, нависая надо мной и краснея и дергаясь и кончая уже через пять минут, если не раньше. Я не отпускала его, и старалась как могла, терлась всем телом, ласкала губами и пальцами, пытаясь поднять мокрое, маленькое и вялое, добившись еще раз успеха – и думая только о том, как добраться до шкафа и успеть выхватить ствол из сумочки прежде, чем он успеет мне помешать, как сделать это так, чтобы в момент перехода оружия в мои руки между им и мной было минимум два метра, то есть чтобы он продолжал лежать и мне не пришлось бы его убивать.

Мне не жалко его было – но я отдавала себе отчет в том, что выстрел призовет остальных раньше чем я успею одеться и отпереть дверь и убежать. И вспомнила еще про окно, но они ни разу не отдергивали штору, опасаясь, может, что кто-нибудь каким-то чудом увидит меня с улицы, связанную и с синяком, и потому я даже не знала, что там, за эти окном. Кусты, парк или голое поле, в котором меня нагонят в пять секунд, или просто наклеенные на стекло фотообои. И открывается ли оно вообще, это хреново окно?

Он обмяк наконец – не только то карликовое, что у него пряталось между ног, но он весь. И я еще лежала какое-то время, целуя его в грудь, и гладя, и постанывая неискренне, и потому не слишком часто и не слишком громко. А он лежал на спине, закрыв глаза, и я опустилась рядом, стараясь его не касаться. Он дышал так ровно, что я решила, что он заснул. Но подождала еще и наконец встала тихо.

– Куда?!

Я только шаг сделала, и вопрос словно насквозь меня прострелил, неожиданный и громкий.

– В душ.

И оглянулась, увидев, что он приподнялся на локтях.

– Я быстро, – произнесла тихо и успокаивающе, нервно немного улыбнувшись. – Хочешь выключу свет?

– Сигареты дай!

Я подошла к столу, понимая, что про шкаф пока надо забыть, я только открыть его успею, не больше – и вернулась к нему с пачкой, зажигалкой и пепельницей, отметив, что ручка лежит на прежнем месте. А время у меня еще есть, вся ночь, и он все равно уснет, должен уснуть.

За стенкой стукнуло что-то, несильно.