Текст книги "Хождение по трупам"

Автор книги: Анна Оранская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

Так что же мне делать с этим Мэттьюзом?

Я посмотрела на него внимательно – до этого момента, должна признать, и не видела его толком, точнее, видела, но не пыталась всмотреться. Чуть помоложе покойного Ханли, лет тридцать семь – тридцать восемь, среднего роста, сто семьдесят – сто семьдесят три максимум, достаточно крепкий на вид. Коротко стриженные светлые волосы, серые глаза, лицо приятное, хотя, конечно, голливудским не назовешь. В отличие от чистенького и ухоженного Ханли партнер его небрит или намеренно носит на лице такую щетину и солидным выглядеть не старается, никакого пиджака с галстуком – этакий герой вестернов в достаточно поношенных джинсах, остроносых сапогах, мешковатый синий свитер, а потертая кожаная куртка небрежно брошена в угол. Впрочем, вряд ли бы он стал выряжаться перед тем, как вторгаться ко мне в дом, хотя, с другой стороны, мог бы постараться произвести благоприятное впечатление, прикинуться преуспевающим частным детективом.

Может, он, конечно, и частный детектив – я-то, в общем, не сомневаюсь, – но не выглядит он как человек, способный справиться с Ленчиком и его командой. Внешность, конечно, обманчива, но мне почему-то кажется, что передо мной подававший большие надежды, но немногого добившийся в жизни человек, усталый, и разочарованный, и циничный, наверняка неженатый, любитель выпить и снять в баре девицу на ночь, не слишком богатый. Единственное, что показывает, что он не так убог и прост, – его жуткая самоуверенность и наглость. Качества, может, и не лучшие и зачастую не свидетельствующие об уме, но он ими пользуется умело, по крайней мере, со мной повел себя так, что я даже не особо долго возмущалась по поводу его незаконного проникновения в мой дом, а сейчас вот сижу тут с ним. С другой стороны, я – это особый случай. У меня, как говорят в Москве, рыльце в пушку – и, возможно, в другой ситуации наглость бы его не спасла от праведного моего гнева.

Невидяще тянусь за зажигалкой, потому что сигара потухла – и прямо перед глазами вспыхивает огонек, заставляющий вздрогнуть и дернуться назад. Дал мне прикурить, молодец, – и киваю ему машинально, снова уходя в свои мысли, а он опять застывает, делаясь почти невидимым, не отвлекая меня ни единым движением.

Он ведет себя как… как Брюс Уиллис в “Последнем бойскауте” – и, кстати, похож на него немного внешне. Вот что значит работать в кино – сравниваю живого человека с экранными персонажами. Нет, правда, Уиллис в том фильме был примерно такой же в меру нагловатый, в меру развязный и ничего из себя не представляющий внешне, но жестокий и смертельно опасный в ходе конфликта. Только вот боюсь, что этот совсем не такой. И что не сможет он действовать так, как последний бойскаут, для которого расправиться с Ленчиком и его людьми было бы так же легко, как почистить зубы утром.

А мне сейчас нужен именно такой человек. Нечто вроде Кевина Костнера в “Телохранителе”, или Уиллиса в “Бойскауте” и в “Герое-одиночке” – классный фильм, жалко, Кореец его не видел, ему бы понравился Уиллис, проезжающий через городок на мексиканской границе и мимоходом истребляющий местную мафию, и все смотрится естественно и жизненно. А Мэттьюз мне, боюсь, не нужен – не подойдет, несмотря на внешнее сходство с мужем Деми Мур, и тем, что у того в “Бойскауте” тоже убили напарника, и тем, что Уиллис в том фильме был неудачником, когда-то знавшим лучшую жизнь, опускающимся неудачником, которого не любят его собственные жена с ребенком и который ненавидит сам себя.

Да, внешнего сходства мне маловато, и хотя не скрою, мелькала мысль, что это и есть посланный мне судьбой и случаем герой – посланный именно в тот момент, когда я так просила об этом судьбу, будучи в безвыходном положении и не в состоянии сопротивляться дальше, – я усмехнулась только, внимательно его изучив и все обдумав, и напомнила себе слова из “Интернационала”: ни Бог, ни царь и не герой избавления не дадут, и добиваться всего придется собственной рукой.

А он сидел напротив, видя что я рассматриваю его, и молчал, может быть давая мне шанс все оценить и обдумать – и принять решение. Понятно, что заставить меня что-то ему сообщить он не мог, – но и не знал, что решение мое могло быть только одно, а именно: рассказать ему то, что ему надо, и рассказать так, как это надо мне, и взять с него слово, что мой рассказ останется между нами. Потому что, если он захочет обратиться в полицию, я от своих слов тут же откажусь – к тому же никаких документов о том, что я нанимала Ханли, не существует. А тот листок с посланием Ленчика, который он увидел, – это дело поправимое.

Протягиваю руку, беру выложенный им на стол листок и щелкаю зажигалкой, гадая, попробует ли он меня остановить – все же это какое-никакое, а вещественное доказательство, которое можно предъявить полиции. Но он не двигается, и бумага горит, чернеет, легко рассыпаясь, превращаясь в нечто отжившее, в то, что выносят из крематория в урне, и жаль, что нельзя тем же образом отправить в небытие связанную с этой бумагой проблему.

– Это для начала, мистер Мэттьюз. А теперь – допустим, я вам все расскажу. И что вы собираетесь делать с полученной информацией?

– Это мое дело, Олли.

– И мое тоже – ситуация такова, что вмешательство полиции может мне повредить.

– Вот как? – Несмотря на вопросительную интонацию, выражение лица его не меняется. – Я, в общем, и не собирался ее подключать, какой смысл – даже если мне удастся собрать доказательства, что Джима убил конкретный человек или люди, нет гарантии, что их не отпустят под залог или вообще не отмажут. У них ведь, наверно, есть деньги, а значит, суд им не страшен. У нас тут, знаете ли, демократия – так что я обойдусь без полиции, тем более что отношения со здешними копами у меня сложные. У Джима были друзья в полиции – у меня нет.

Ну вот, герой-одиночка. Но не исключено, что он изменит свои взгляды, когда кое-что от меня узнает, хотя я, естественно, постараюсь рассказать как можно меньше.

– Хорошо, мистер Мэттьюз…

– Рэй.

– Хорошо, Рэй, и еще одно: мне нужны гарантии, что то, что я вам расскажу, останется между нами.

Глупое заявление – какие тут могут быть гарантии? Ханли, правда, оказался честен – никому ни слова и даже с партнером не поделился, точнее, не успел поделиться. И тут вспоминаю, что он же выяснял через свои полицейские завязки про Ленчика, и в Нью-Йорк когда летал, тоже ведь явно через полицию выведал все имена людей из Ленчиковой банды. А значит, те, к кому он обращался, знают, за кем он следил? Господи, вот еще сюрприз!

– Да, Рэй, а что говорит полиция по поводу смерти Джима?

– Ничего она не говорит – и ничем заниматься не будет. Он же частный детектив, конкурент, в общем. Человек, ушедший из полиции из-за низкой зарплаты и организовавший свое дело. Таких копы не любят. А насчет гарантий – вам ведь не нужна моя расписка, правда? И если вас устроит мое слово…

Немного. Но другого варианта все равно нет, и я начинаю рассказывать ему, как в Нью-Йорке погиб мой бизнес-партнер – не близкий знакомый, но хороший знакомый, крупный бизнесмен, вкладывавший деньги в мой бизнес здесь. Как потом со мной связались люди, назначившие мне встречу, – послали сообщение по факсу, в котором дали понять, что если я не приду, могут быть серьезные последствия для других, очень близких мне людей. Как я наняла охрану и поехала на встречу и услышала, что эти люди требуют от меня фантастически огромную сумму денег, угрожая в случае моего отказа убить моих родителей, и я не сказала ни “да” ни “нет” – потому что мои родители живут в другой стране, где американская полиция их защищать не сможет. И я позвонила Джиму, просто отыскав телефон агентства в “Желтых страницах”, – и он заснял этих людей на пленку, и следил за ними, и узнал, где они живут. А потом, пользуясь своими связями в полиции и вдобавок съездив в Нью-Йорк, узнал, кто они такие – русские мафиози.

– Как вы думаете, Рэй, почему полиция заявляет, что у нее нет версий смерти Ханли, в то время как он пользовался полицейскими каналами, а значит, они должны быть в курсе? – задаю беспокоящий меня вопрос.

– Он же не бесплатно ими пользовался, Олли, – и кому захочется признать, что помогал частному детективу, предоставляя ему служебную информацию, и попасть под подозрение во взяточничестве? Кстати, деньги вы им так и не отдали, насколько я понимаю, – тем, за кем следил Джим?

– Нет, пока нет.

– И ни в полицию, ни в ФБР обращаться не собираетесь?

Черт, слишком много приходится рассказывать. Но делать нечего и выкладываю ему про то, как меня арестовало ФБР по обвинению в убийстве моего партнера в Нью-Йорке, и продержало десять дней в тюрьме, и выпустило с извинениями, но, кажется, мечтает тем не менее упрятать меня обратно.

– Я знаю Крайтона – жирная, вонючая свинья. Доводилось иметь с ним дело, и впечатление не из лучших. Но все же я не могу понять, Олли, – вы не отдали им деньги, хотя знали и знаете, что они могут убить ваших родителей, которыми, судя по вашим словам, вы очень дорожите…

Он протягивает руку и опять запускает ее в ящик для сигар и невозмутимо извлекает еще одну, не спрашивая меня.

– К вам это уже не имеет отношения, верно, Рэй? Если вы так любопытны, могу лишь сказать, что я затянула переговоры, потому что ждала помощи…

– Та самая помощь, после которой несколько русских из Нью-Йорка оказались в больнице? Кстати, а почему эта ваша помощь сработала так некачественно?

“Да потому что это твой партнер мне нашел такого человека!” – захотелось вдруг крикнуть ему в ответ.

– С чего вы взяли, собственно?

– Да просто предположил, равно как и то, что некачественно оказанная помощь вашего положения не исправила – вы опять получили от них послание, вы пьете и нюхаете порошок.

– У вас слишком богатая фантазия, Рэй. А моя личная жизнь – это не ваша проблема, – отрезаю, показывая, что хватит на эту тему. Может, он хочет предложить мне свои услуги? Боюсь, что мне они ничего не дадут.

– Это точно, – легко соглашается он. – Но, как я понимаю, у вас проблем много – охраны у вас больше нет. Я полагаю, что вы ее наняли в элитном агентстве, которое, естественно, испугалось вашего ареста и от вас отказалось. Угадал? Так вот – охраны у вас нет, и помощи нет, и эти люди от вас не отстали, и тут еще проблема с ФБР.

Умен и догадлив – ничего не скажешь.

– Я уже сказала, что это не ваше дело, если вы хотите предложить мне свою помощь, как предлагал ее Джим, то она мне не нужна.

– Я и не предлагаю, Олли. Я действительно влезаю в ваши дела – извините. Просто профессия такая – пытаешься разобраться во всем и волей-неволей…

– Короче, Рэй, – я уже сказала вам, что занята сегодня.

– Ну да, у вас в пятнадцать часов встреча…

Вот сволочь! Холодно и внимательно смотрю на него, пропуская ожидаемую им реплику.

– Олли, вы мне сказали, что Джим сделал снимки этих людей и установил их имена? Не могли бы вы мне это отдать, и я уйду…

Задумываюсь, понимая, что снимки отдала Джо. Не все, но почти все – а на тех нескольких, что остались, Ленчика, кажется, нет. Список остался, это точно. Прошу его посидеть немного и удаляюсь, а оказавшись в том помещении, где находится мой суперсекретный сейф, и запершись предварительно, извлекаю список и оставшиеся фото. А на обратном пути смотрюсь в зеркало, чуть припудриваюсь и иду к нему.

– К сожалению, у меня сохранились только несколько фото – часть я уничтожила…

Господи, что же я несу: подтверждаю его верную гипотезу относительно того, что я пользовалась услугами киллера, и ему, с его мозгами, этих моих слов хватит, чтобы убедиться в своем предположении.

– Фото, пожалуйста, посмотрите здесь, Рэй, – я не могу их вам отдать, равно как и список этих людей. Мне это нужно на тот случай, если со мной что-нибудь случится – ну, вы понимаете. В принципе, я могу дать вам адрес ресторана, где у меня с ними встреча, и вы можете подъехать туда к 15.00. Только большая просьба – не приглашать ни ФБР, ни полицию. Я вам помогла, так не подведите меня.

Он кивает задумчиво и вдруг смотрит мне в глаза, прямо-таки вцепляется, словно пытается влезть в мою голову и что-то увидеть там, понять, вытащить нужную ему информацию.

– А вы собираетесь ехать на эту встречу, Олли? И собираетесь отдать им пятьдесят миллионов? Кстати, я тут читал на днях, что убили молодую актрису и кто-то оставил на ее теле листок бумаги, на котором была эта же цифра – пятьдесят миллионов. Мир полон совпадений, верно?

Вот чертов Пинкертон! Может, он теперь, все узнав и о многом догадавшись, решил еще и шантажом заняться?

– Я устала, мистер Мэттьюз. Я сообщила вам то, что вам было надо, – а теперь уходите, у меня хватает проблем и без вас. И запомните – я не нанимала вашего партнера, я вам ничего не говорила, а ваши предположения оставьте при себе. У меня болит голова, я хочу пить и голодна вдобавок.

Он так и смотрит мне в глаза и не встает, и тогда встаю я, отхожу к бару в углу и делаю себе “драй мартини”, который мне очень нужен после этой беседы. И говорю себе, что только один – чтобы снять напряжение, чтобы чуть расслабиться и спокойно обдумать, как быть с Ленчиком. Возвращаюсь на место, ставлю перед собой стакан, к которому еще не притронулась – хотя жутко хочется, давно хочется, весь час, что сидим с ним здесь, – и любуюсь спрятанным в бокале произведением искусства, и краем глаза наблюдаю за Мэттьюзом, изучающим снимки, а потом переписывающим фамилии себе в блокнот.

Может, рискнуть? Сказать ему, что у меня нет тех денег, которые с меня требуют, – и попросить о помощи, пообещать за избавление от проблем миллион, скажем, черт с ними, с деньгами. Как я понимаю, он же все равно собирался лично разобраться с Ленчиком, а тут и отомстит, и поправит свои явно не блестящие дела, и сможет вообще уйти на пенсию. Нет, опасно – черт его знает, кто он такой. Можно, конечно, сменить резкий тон на мягкий, пококетничать с ним или расплакаться – кажется, я ему понравилась, так что может подействовать. В конце концов, я же ничего не теряю: если он с ними разберется, то и заработает еще, если не разберется – ни хрена не получит.

Я делаю глоток – небольшой, чтобы он не подумал, что прав относительно моего пьянства, а такой сдержанный, хотя и недостаточный для утоления жажды. Смотрю на него и делаю еще глоток, и тут меня осеняет мысль, такая очевидная, лежавшая на поверхности – просто для того, чтобы вытащить ее, перевести в сказанные самой себе слова, понадобился коктейль. Может, сразу сделать второй – и вообще родится что-нибудь гениальное? Ладно, пока и этого хватит, того, что родилось.

А мысль моя вот в чем: он мне нужен, этот Рэй Мэттьюз, он мне нужен потому, что больше никого нет, и никто не придет ко мне, и кругом враги и опасности, и я просто не знаю, что мне делать. Не знаю, о чем разговаривать с Ленчиком и как себя вести, не знаю, где найти киллера, чтобы доделать то, что не доделал Джо, не знаю, что говорить полиции, если они опять пожелают со мной побеседовать. Я ничего не знаю, я от всего устала, я действительно много пью, и постоянно нюхаю кокаин, и медленно распадаюсь на части. Не исключено, что он не сможет мне помочь решить все мои проблемы. Но, может, хоть часть решит, и я выиграю хоть какое-то время – а там, возможно, что-то изменится, я найду другой выход, придут новые мысли.

Насколько я понимаю, все проанализировав, именно так жил ты, и Кореец, и твои люди, именно такова бандитская жизнь: ничего никогда не решается до конца, только на данный момент, на сегодняшний день, а завтра новые проблемы плюс те же самые старые, и придется снова их решать, отодвигая ненадолго или надолго, обрастая ими, как боевой корабль ракушками, которые некогда счистить, так как возможно появление противника в любую секунду, но которые замедляют ход и тянут на дно. Приходится играть, и хитрить, и строить планы – именно так должен делать умный человек. Хотя в любую секунду может появится не умеющий и не желающий играть бык, который любит решать все сразу, одним выстрелом, но в конечном итоге этим он тоже ничего не решает.

Так, может?..

Делаю себе второй коктейль, увлекшись мыслью и забыв даже о том, что скоро встреча с Ленчиком, возвращаюсь к столу.

– Что ж, спасибо, Олли, вы мне помогли. Я вам благодарен и желаю вам избавиться от ваших проблем. Возможно, я как-нибудь помогу вам – косвенно, разумеется. А сейчас – чао.

Он уходит! Узнал от меня все, что ему было надо, а теперь уходит! И даже не предлагает мне помочь, не просится ко мне на работу, словно не понимает, что может получить приличные деньги, словно не видит, что я в безвыходной ситуации.

– Подождите, Рэй. Вы задали мне очень много вопросов, и я на них ответила. А теперь ответьте на мой – что вы собираетесь делать?

– Пока не знаю, Олли. Честно говоря, пока не знаю.

Знает, гад, знает, но не хочет говорить, и я сижу, даже не притронувшись ко второй порции, под его внимательным взглядом, и он отводит глаза наконец, и встает, и поворачивается ко мне спиной, и идет к лестнице, и я вижу, что уходит моя последняя надежда, и мне почему-то очень грустно, почему-то я вдруг поверила, что он действительно моя последняя надежда.

“Ну что за чушь?! – вяло говорю себе. – На хрен он тебе нужен? Пусть идет. А вдруг он не сможет убрать Ленчика? Твоя последняя надежда – это ты сама. Поняла, а?”

И кричу, заглушая свой внутренний голос:

– Постойте, Рэй!

И произношу, когда он оборачивается:

– Я предлагаю вам работу, Рэй. Хорошо оплачиваемую работу – я заплачу вам за то, чем вы все равно собираетесь заниматься. Я хорошо заплачу – понимаете? Очень хорошо! Миллион долларов – как вам?

И я улыбаюсь, испытующе глядя на него, но он качает головой, и отворачивается, и уходит. И я сдираю с лица улыбку и комкаю яростно, кидая ему в спину вместе с прощальным “фак ю” – но, видимо, не попадаю, потому что он все равно уходит…

И снова забытье. И все легко и просто, и я сижу все на том же диване в гостиной, улыбаясь своим мыслям и приканчивая то ли пятый, то ли шестой за этот день коктейль. Я так и не поехала никуда – пусть тот думает, что я не получила его письмо. Мало ли что – разве “Федерал экспресс” дает стопроцентную гарантию? Может, меня не было, может, я так и не выходила к ящику, а прислуга почту не приносит? Так что пусть Ленчик мне звонит или факс присылает, пусть удостоверится, что я жива и здорова и лично получила предназначенную мне информацию, а потом ждет.

Правильно, что не поехала: когда Мэттьюз ушел, я тут же выпила еще, и тяжело стало на душе. Мне непонятно было, почему он отказался, и грустно от идиотской мысли о том, что он мог бы мне помочь. А потом спиртное начало действовать всерьез, основательно утвердившись в моей голове и фильтруя все мои мысли, хорошие и плохие, и оставляя более или менее хорошие, но даже их пропуская через свою призму, делая их легче, мягче и окрашивая в оптимистичные розовые цвета.

Я решила, что правильно я отпустила этого Мэттьюза. Пусть сам с ними разбирается, я от этого только выиграю. К лучшему, что не стала его уговаривать, разыгрывать несчастную, напуганную и нуждающуюся в его защите – хрен знает, что он за защитник и к чему бы привела в конечном итоге его опека. Пусть работает сам, а я посижу пока дома, попробую дозвониться-таки до Дика – опять сегодня раз десять набирала его мобильный безрезультатно, и в офисе его не оказалось, но опять обещали передать, и на пейджер ему должны сбрасывать сообщение мое ежечасно. Пусть Дик решит вопрос с ФБР, и тогда я смогу смотаться в Лондон – почему-то выбрала я для себя именно Лондон. Тем временем Мэттьюз должен решить вопрос с Ленчиком – он ведь знает, что Ленчик главный, и если он такой крутой, то пусть его и завалит. Он же сам мне сказал, что хочет все сделать без полиции – и что это значит? Это значит, что он хочет их убить, верно? То есть сделать то, что мне надо, – и с меня за это даже не требует денег.

Так что все прекрасно: Мэттьюз с одной стороны, а Дик – с другой снимут с меня напряжение, и я наконец смогу уехать. Ведь все, что мне нужно, – чтобы Крайтон получил указание отстать от меня и чтобы не стало Ленчика. А я, как только переговорю с Диком, свяжусь с новым охранным агентством, найму людей, чтобы в их сопровождении объехать те банки, где в сейфах лежат у меня и у Корейца наличные, и съезжу в тот банк, где у меня счет, а потом выгребу содержимое моего домашнего сейфа, все деньги и драгоценности, и все с той же охраной налегке рвану в аэропорт. Там куплю билет на ближайший рейс, куда угодно, а из этого “куда угодно" улечу в Европу, благо визы у меня есть, пока я сидела, в турагентстве мне все сделали. В крайнем случае могу и обновить через другое агентство – прямо на дом вызову человека, отдам паспорт и все получу вскоре. За деньги здесь можно все – меньше, чем в России, наверное, но все же.

Слышу несколько раз, что звонит телефон – но это домашний, а Дику на пейджер я сбросила свой мобильный, который тут рядом с мной, по домашнему отвечать не хочу: кому надо, оставит сообщение на автоответчике. К тому же мне кажется, что это Ленчик или кто-то от него – на хрена мне с ними разговаривать?

Улыбаюсь, думая что визит Мэттьюза, хоть он и отказался работать на меня, все же поднял мне настроение – по крайней мере, никакой депрессии незаметно. Хвалю себя за то, что все ему рассказала – ну не все, а столько, сколько ему было нужно, – и решаю, что можно немного поспать. Пошатываясь, добираюсь до своей спальни, сбрасываю халат, и в тот момент, когда голова касается подушки, начинаю уплывать в другое измерение, продолжая при этом довольно улыбаться…

Свет ударяет в лицо, и я просыпаюсь, не сразу соображая, где я и почему раздвинуты задернутые мной шторы.

Все повторяется – я снова лежу голая на спине, чуть раздвинув ноги, и снова Мэттьюз в комнате, только на этот раз не сидит в углу, а стоит у окна и смотрит на меня.

– С добрым утром, Олли!

Протягиваю руку к столику, нащупываю стакан с выдохшейся минералкой, который специально поставила там перед тем, как заснуть, и делаю жадный глоток.

– Что вам здесь надо, черт возьми, Мэттьюз? – спрашиваю спустя некоторое время, когда все встает на свои места, и чувствую, как язык чуть заплетается. – Решили переквалифицироваться из частного детектива в художника и ищете подходящую натурщицу?

– Да вы пьяны, Олли, – констатирует он, словно рассчитывает поразить меня таким сообщением. – Вы опять пьяны. А ваши друзья, кстати, ждали полтора часа и очень нервничали, и вид у них был хмурый, и говорили они злые слова, хотя я, конечно, не понимаю по-русски. А вы, значит, напились и остались дома….

– Какое вам дело? – спрашиваю хмуро, недовольная тем, что кто-то посторонний видит меня в таком состоянии – неважно, что голой, важно, что пьяной. – Убирайтесь отсюда, ладно? Дважды пробираться в мой дом за один день – это уже слишком. А если вы такой сострадательный, лучше сделайте мне коктейль – где бар, вы знаете…

Он по-прежнему стоит и смотрит на меня и взгляд его меня немного смущает – не думаю, что выгляжу ужасно, но неприятно, когда тебя видят пьяной, а я уже бог знает сколько лет никого не стеснялась и ни от чего не смущалась. И потому ощущаю, как растет во мне ненависть к нему – за то, что заставляет меня чувствовать то, что я чувствую.

– Я вам сказала – убирайтесь. Вы что, не поняли меня? Я предложила вам работу, вы отказались – так теперь идите ко всем чертям. А предварительно сделайте мне коктейль…

И он вдруг хватает меня и волочит куда-то – и я не успеваю даже сообразить, что это он делает, реакция-то замедленная. Успеваю только спросить:

– Собираетесь меня изнасиловать?

И услышать в ответ:

– Может быть, потом…

Затаскивает меня в ванную и запихивает под душ, этакую телефонную будку без крыши, и открывает холодную воду на полную катушку, и будку заливает дождем. Удар такой, что я застываю, словно заледенела в одну секунду и руки и ноги сковало льдом так, что не пошевелиться, и даже в голову не приходит, что можно протянуть руку и завернуть кран. И я так и стою молча, уже не чувствуя холода, ни о чем не думая, – и обретаю дар речи, только когда он через какое-то время вытаскивает меня обратно и начинает сильно растирать полотенцем. И, растерев быстро и насухо, накидывает на меня халат.

– Вы что, рехнулись? – произношу наконец. – В чем дело? Вы что себе позволяете?

Но он меня не слушает. Подводит обратно к постели, чуть подталкивая, и я падаю – и наблюдаю за тем, как он за пару минут отыскивает мои запасы кокаина и удаляется с ними в туалет и возвращается с пустыми руками. Выходит и снова появляется с бутылками в руках – и они булькают печально и униженно, выливаясь в канализацию. Я сижу онемев и только смотрю, как он дефилирует туда-обратно – деловито и не глядя на меня, – и наконец протягивает мне руку и ведет за собой. Мы спускаемся вниз и оказываемся на кухне. И он протягивает мне уже обрезанную сигару, дает прикурить и ставит передо мной огромную чашку кофе – судя по запаху, крепчайшего, без молока.

– Выпейте, и поговорим.

Не знаю почему, но я замолкаю и не спеша пью кофе, покуривая, не глядя на него, сидящего с сигарой напротив. И физически чувствую, как трезвею – как уходит с каждым глотком уцелевшие после ледяного душа остатки алкоголя. И, допив все, смотрю ему в лицо, и слов почему-то не находится.

– Не ели, видимо, давно – ни одной грязной тарелки не видно. Значит, сейчас горячий завтрак, потом еще кофе, потом разговор.

И начинает рыскать в холодильнике, в который я не заглядывала бог знает сколько – вправду не помнила, когда ела в последний раз, хотя как-то делала сэндвичи с тунцом и открывала оливки, маслины и чипсы. И он отыскивает там что-то и орудует, как заправский повар – не ресторанный, но работающий в каком-нибудь “Макдональдсе”, где все надо делать очень быстро и каждое движение должно быть отточенным и занимать минимум времени. Как на конвейерной сборке машин, где каждый за считанные секунды выполняет свою конкретную операцию, пристраивается к ползущему по конвейеру механизму, ввинчивает свою пару гаек, выскакивает и бежит обратно, навстречу следующему остову, медленно превращающемуся в автомобиль.

Я не удивляюсь, когда через каких-нибудь десять минут он ставит передо мной огромную тарелку, в которой красуется яичница с беконом и консервированными помидорами и пара тостов, протягивает стакан апельсинового сока и удаляется к кофеварке.

Аппетит, разумеется, на нуле – с похмелья вообще есть не хочется, а когда не ела давно – тем более. Первый кусок застревает в горле, производя впечатление чего-то инородного, очень точно и прекрасно сделанного муляжа, и кажется, что если я его проглочу, то организм его отторгнет, вывернув себя и меня наизнанку. Но я почему-то верю ему, Мэттьюзу, – может, потому, что больше некому верить, и, может, именно поэтому не протестую уже давно против его возмутительных действий? И апельсиновый сок смачивает пищевод, и первый кусок плавно соскальзывает вниз, а за ним второй, и третий, и последующие – которые кончаются достаточно быстро, потому что тарелка пустеет.

А он ставит передо мной очередную чашку кофе – я даже не знала, что у меня в доме есть такая гигантская чашка, сама-то пью из маленьких, из которых и положено пить такой крепкий напиток, это американский водянистый кофе следует пить из средних, – а откуда эта? Может, Юджин из нее пил? Кажется, он после тренировок уничтожал огромное количество сока, хотя вроде не брезгал и питьем из горлышка. Странно – вот так, совсем того не ожидая, увидеть что-то оставшееся от Корейца. Корейца нет, а чашка осталась – и может, имеет смысл грохнуть ее сейчас об пол, чтобы она ушла вместе с ним? Не намеренно грохнуть – не то Мэттьюз подумает, что я свихнулась, – а как бы выронить: помню читала, что в древности многие народы вместе с умершим сжигали его вещи и порой даже его лошадь. Кстати, порой и жену заодно… Может, Ленчик и хочет меня уничтожить, следуя этой традиции, – сначала избавился от Корейца, а теперь, чтобы не нарушить обычаев, хочет отправить за ним и меня? Что ж, я готова – только вместе с Ленчиком.

– Итак, Олли… – встревает Мэттьюз в мои мысли. Видно решил, что пора, что я готова – что ж, мысли все равно были дурацкие. – Итак, я решил принять ваше предложение.

– Да? – вопрошаю иронично, хотя тут же спохватываюсь. Понимаю, с одной стороны, что ни к чему сейчас мой сарказм, а с другой – хочу ему показать, что могу обойтись и без него – что-то во мне не дает вот так вот раскрыться перед человеком, показать свою растерянность и беспомощность. В конце концов, я после твоей смерти действовала сама – а уж это был такой удар, от которого, как я думала, вообще оправиться невозможно. Однако я и с киллером разобралась, и позже с Крониным, и с Ленчиком решала вопрос, пусть и не до конца, – так что без помощи вполне могу обойтись. – И что же заставило вас изменить решение?

– То, что я сначала увидел вас, а потом посмотрел на этих людей, Олли. Я поехал туда и посмотрел на них – вот и все.

– И что – пожалели меня? Мне не нужна ваша жалость, и я достаточно сильный человек, чтобы справляться со своими проблемами – можете мне поверить…

– Не сомневаюсь. Однако пока вы с ними не справились – хотя даже киллера где-то разыскали. И боюсь, что без меня не справитесь…

– А с вами – справлюсь?

Он, кажется, даже не обижается на мой тон – хотя он достаточно оскорбителен.

– Со мной – может быть. Не уверен стопроцентно – но, может быть.

Смотрю на оставшуюся на дне чашки влажную коричневую глину, и строю из нее кончиком ложки маленькие холмики, и тут же безжалостно разрушаю их.

– А что же вы отказались, когда я вам сразу предложила работу, Рэй? Вы уже тогда меня видели, и тогда уже видели снимки этих людей, и знали, кто они такие. Так почему вы отказались?

– Хотите правду? – спрашивает он неожиданно серьезно.

Я задумываюсь и все никак не могу понять, что же им руководит на самом деле? Понял наконец, что может заработать? Больше никакого стимула у него быть не должно. Без меня ему проще с ними разобраться, чем со мной: они его не знают и не в курсе, что он работает на меня, и он на какое-то время имеет статус человека-невидимки. А рядом со мной он засвечен – потому что Ленчик снова попробует установить за мной слежку, и, если я буду с ним встречаться, то поеду не одна, и Мэттьюза он будет знать в лицо, а значит, тому уже не удастся подобраться к Ленчику близко.

В общем, мне же легче, если речь идет о деньгах, – мне не слишком понравились его слова относительно того, что он передумал, когда увидел сначала меня, а потом Ленчика. Мне не нужны его доброта и жалость – и скажи он сейчас, что не может оставить хрупкую, беззащитную девушку наедине с головорезами, я ему не поверю. И еще больше не поверю, если он скажет, что я ему жутко понравилась. Ни симпатии, ни секс – желание со мной переспать – в таком деле не могут быть стимулом, глупо умирать за симпатию и пару ночей даже с самой привлекательной женщиной. Вот за деньги можно, в это я верю. Это же Америка, в конце концов, страна Желтого Дьявола.