Текст книги "Найду тебя по звёздам (СИ)"
Автор книги: Анна Нева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)
Глава. 26. Заир
Гуляем по набережной. Марина резвится, как ребёнок, кидая чайкам корм, который они подхватывают на лету. А я на облака смотрю. Не нравится они мне. В ноябре в Анталии уже могут быть шторма и сильные дожди, а Аська грозы боится. Дома я старался по возможности быть рядом, но здесь не дома.
Не дёргайся, Тураев, уговариваю сам себя. Ася не одна. Там Женя, там Линара… Линара. А ведь я уже могу произносить её имя, и, при этом, не гореть желанием пнуть что-нибудь или разбить. Прогресс налицо. Поверил ли я ей? Пятьдесят на пятьдесят. Женщины существа коварные, склонные лгать даже тогда, когда в этом нет нужды. Уж мне ли не знать?
– Заир! Ах!..
Ветер срывает широкополую шляпу с головы Марины, и уносит в мою сторону. Я, подпрыгнув, ловлю её на лету. Не потому, что такой ловкий, а потому, что повезло.
Марина смеётся, откинув голову. Я улыбаюсь ей, несу шляпу обратно. С Асей всё будет хорошо, а этот вечер надо посвятить Марине.
– Заир! Смотри, какие тучи. Может, вернёмся в номер?
– Пожалуй, – соглашаюсь я, и мы поворачиваем назад.
Гроза застаёт нас у самых дверей, но мы успеваем забежать в дом, почти не намокнув. Марина со смехом снимает с себя одежду, не забывая соблазнительно крутить передо мной задом.
Идём вместе в душ, занимаемся любовью. Потом достаём из холодильника еду и выпивку, перекусываем, и снова занимаемся любовью. Марина старается, а я как автомат – делаю дело, но ничего не чувствую. Техника-механика. Даже оргазм механический какой-то, как отрыжка. Старею, что ли?
На улице настоящее светопреставление. Слушаю, как ветер швыряет потоки дождя в стекло, словно песок горстями, и сердце не на месте. Марина лежит у меня на подмышке и теребит мне бороду. Недовольно дёргаюсь, отворачиваюсь. Сбрить её нафиг, надоела, сил нет.
– Заир? Скажи, что не так?
– Всё так. Спи.
– Но я же вижу! Поговори со мной, любимый.
– Марина…
Телефон прерывает меня, издавая тихое жужжание. Ох, как вовремя-то! Хватаюсь за него, словно за спасательный круг. Зотов на проводе.
– Слушаю.
– Заир, хорошие новости: флешка у нас.
Соскакиваю с кровати, без церемоний стряхивая с себя Марину.
– Говори!
– Линара нашла. Не поверишь, всё это время она была прицеплена к сумочке Аськи, как брелок. Евгений только что примчался от них. Сейчас я проверяю флешку на предмет взлома, но, кажется, всё чисто.
Хватаю трусы, пытаюсь вдеть ногу в штанину, одновременно удерживая телефон возле уха. Прыгаю, как идиот, на одной ноге, мудя болтаются, а я ору в трубку:
– Что она говорит? Как накопитель оказался у неё?
– Подробности не знаю. Евгений на радостях не успел расспросить. Сейчас пойдёт назад, всё выяснит.
– Не надо. Я сам. Уже иду.
– Заир?
– Да?
– Иди один.
– Ясень пень.
Одеваюсь за несколько секунд, хоть сейчас в строй. Марина тоже встала, и уже успела натянуть халат.
– Есть новости?
– Есть.
– Хорошие? Ну, скажи же!
– Кажется, документы нашлись.
– Правда?! О, наконец-то! Ты сейчас к Зотову? Когда придёшь? Мы ведь теперь можем забрать Асю и вернуться в Москву, так?
– Марина, не дави, – отцепляю от себя её руки. – Я ещё сам толком ничего не знаю. Как что выяснится – сообщу.
Обуваюсь уже в дверях.
– Зонтик возьми!
…
Какой-там, нахрен, зонтик?! Я мчусь, как волк на запах крови, не разбирая дороги. По лужам, сквозь стену дождя, подгоняемый какой-то неосознанной силой, смешанной с возбуждением. Значит, флешка, всё же была у Линары. Что это? Хитрый ход? Или невероятное стечение обстоятельств? Кто ты, Линара, белое или чёрное? А если белое? Если белое, Линара?
Сворачиваю на дорожку к их коттеджу: что за чёрт? Дверь нараспашку, мокрые шторы рвёт ветром. На патио столик с перевёрнутыми чашками и кофейником, скомканная скатерть трепыхается в траве. У меня внутри всё опадает, словно я ступил в пропасть. Влетаю в дом. На пороге лужа, размером с озеро. Шлёпаю по ней – в гостиной пусто, уже собрался заорать, как глаза упираются в закрытую спальню. Несусь туда, дёргаю дверь и застываю на пороге.
Спят. Обе. Мне судьба такая, что ли, смотреть на них спящих? Доча, как всегда, раскинулась на всю кровать, Линара мостится с краю, положив ладонь на животик Аськи. Обе сопят в унисон. Идиллия. Снаружи шторм, а тут покой и тишина. Спрашивается, чего я так нёсся?
Судорожно сглатываю ком в горле. Боюсь своим шумным дыханием разбудить их. Осторожно пячусь назад, прикрываю дверь. Хлюпая водой по полу, хватаю подвернувшуюся тряпку, вытираю лицо и шею.
Одежда на мне промокла насквозь, с волос и бороды капает. Растерянно оглядываюсь, не зная, что делать дальше. Наконец отдёргиваю шторы и плотно закрываю створки французского окна. В комнате сразу становится тихо. Залипаю на картине снаружи, скользя пальцами по запотевшему стеклу. Стою так минут пять, не шевелясь, ни о чём не думая. Просто слушаю тишину.
Набираю Зотова:
– Ну, что?
– Они спят. Подожду, пока проснутся.
– Ясно. Я проверил флешку – с ней порядок.
– Хорошо. Что дальше, Зотов?
И Аркадий излагает мне свой план.
Не могу сказать, что он мне нравится, но я доверяю своему другу. Тем более что он уверил меня в скорой развязке. Дай-то Бог.
Топаю в ванную – благо, я здесь каждый угол знаю. Раздеваюсь, выжимаю футболку, брюки, трусы, кидаю всё в сушку. Подхожу к зеркалу, упираюсь руками в умывальник, смотрю на себя: ну и рожа. Робинзон отдыхает. Дочь проснётся, а тут такое. Испугается ещё. Да. Теперь можно. Тянусь к ящику, где точно знаю, есть всё необходимое – отель, как-никак. Беру бритву, гель, и приступаю.
Выхожу из ванной комнаты в одном полотенце на бёдрах, ощущая невероятную легкость на лице. Направляюсь к холодильнику. Так, что тут у нас? Ананасовый. Пойдёт. Хлопаю дверцей, и…
– Ёб-т…
Я едва успеваю отклониться и блокировать удар, прежде чем увесистый металлический кувшин смог обрушиться на мою голову. Одновременно выбрасываю свободную руку вперёд и впиваюсь во что-то тёплое и податливое. Действую на полном автомате, потому не сразу соображаю, кто передо мной. Прихожу в себя, лишь, когда Линара уже начинает хрипеть и царапать мои пальцы, сжимающие ей горло.
Я тут же ослабляю хватку, и девчонка едва не валится на пол. Успеваю подхватить её, и она виснет на мне, как плеть, судорожно хватая ртом воздух.
– Дурочка! Я же чуть не пришиб тебя!
Убираю волосы с её лба, всматриваюсь в покрасневшее, испуганное лицо, глаза, полные слёз и изумления, приоткрытые губы… близко, так близко к моим. Взгляд блуждает по этим сочным губам, а ладонь сама собой начинает поглаживать раскрасневшиеся скулы, перемещаясь к шее, на которой уже начинают проступать следы от моего захвата.
Тураев, да ты спятил!
Рвавшийся из меня стон превращается в сердитый рык, и я грубо отталкиваю Линару от себя:
– Ты что творишь, а?
– Вы?.. Э-это вы?
– Конечно я, ослепла, что ли?
– Вы…
Она продолжает таращиться на меня – видать, еще не отошла от шока.
– А… где ваша борода?
– Сбрил!
Линара оглядывает меня с ног до головы. Потом ещё раз и ещё. А моё сердце начинает гулко биться от этого пристального внимания. Грудь непроизвольно выпячивается, плечи расправляются. Хочется развести руки в стороны и медленно так покрутиться перед ней: смотри, мол, смотри. Нравится? Так бери, не раздумывай.
– А почему вы в полотенце?
Вот, чёрт! Хочешь, чтоб я его скинул? Так я живенько…
Тут же мысленно даю себе пинка за неуёмную фантазию, и гаркаю, играя желваками:
– Вымок! На улице льёт как из ведра, если ты не заметила.
Грохою об стол невесть, каким образом, оказавшийся у меня в руках кувшин – ничего так шишка бы была! Отшвыриваю босой ногой расплющенный пакет сока, под которым расплылась очередная лужа, и иду к телефону, оставляя за собой липкие следы по всему полу. Да, хорошенький мы тут устроили бардак. Тыкаю кнопки, стараясь переключить мозги на английский – турецкий в моём состоянии сейчас превратится в один сплошной рррр…
– Hello?.. … В шестнадцатый «люкс» горничную, пожалуйста, один мужской комплект белья размер 2ХL, спортивные шорты и майку того же размера. И услуги прачечной впишите. Спасибо, жду.
Шмякаю на базу трубку и иду к бару, продолжая ощущать на себе жгучий взгляд русалки, под которым мои мышцы самопроизвольно сокращаются, вызывая дрожь во всём теле, а в одном определённом органе в особенности. Лежать! – приказываю я «органу», и наливаю себе изрядную порцию виски. Делаю глоток, жду, когда полотенце перестанет топорщиться парусом, выдавая меня с головой, и, только после этого поворачиваюсь к Линаре.
– Ну, чего уставилась? Голых мужиков не видела?
Нефритовые глаза вспыхивают, и тут же опускаются в пол.
– Вообще-то я работаю санитаркой в больнице. Я много чего видела.
Между этим полудетским изумлённым взглядом и тем, что и как она говорит, огромная пропасть. Ты загадка, Линара. Разгадаю ли я тебя когда-нибудь, или правильнее будет даже не начинать?
– Санитарка? – хмыкаю я. – Лучшего ничего не нашлось? Москва, всё-таки.
Линара отмалчивается. Забившись в угол, она обхватывает себя за плечи и вся как-то съёживается. Блядь, опять эта защитная поза. Бесит!
– Иди сюда.
– Зачем?
– Иди!
Линара подходит.
– Садись, – киваю на кресло.
Жду, когда выполнит моё указание, а сам остаюсь у окна, наблюдая за настороженными движениями девчонки. С этой растрёпанной косой и в простеньком сарафане трудно признать в ней ту дерзкую красотку из «Плейбоя», что еще утром строила мне неприличные фигуры из пальцев.
– Не узнала меня, что ли?
– Без бороды не узнала. Простите.
Русалка заливается румянцем и машинально поглаживает горло, а меня совесть мучает – я всё же хорошо её прижал. Может, компресс там, или что? Но тут же одёргиваю себя:
– Впредь двери запирай, прежде чем спать укладываться.
– Простите.
– Прощаю. А теперь рассказывай. Как у тебя документы оказались?
– Документы? – Линара снова вскидывает на меня глаза, но тут же отводит их, а для меня словно солнце за тучи прячется. – Вы про флешку? Ну… Нисар, похоже, обронила её у меня дома, а Аська нашла. Уже в аэропорту я увидела, как она цепляет рыбку на свой рюкзачок. Я узнала в ней подвеску Нисар – она носила её на шее, как украшение. А сегодня Женя сказал, что «документы» это не бумаги вовсе, а цифровой носитель в виде рыбки, и я вспомнила про неё.
Пауза.
– Теперь всё? Вы заберёте Асю? Вы же за этим пришли?
Всё? Да я бы с радостью, но…
Отворачиваюсь. Прохожусь ладонью по лицу. Молчу. Смотрю через окно, как ветер быстро гонит тучи от моря вглубь материка.
Моё молчание Линара понимает по-своему:
– Ладно. Пойду, разбужу её.
Встаёт, торопливо проходит мимо меня, но я успеваю перехватить её за руку.
– Подожди.
Линара замирает. Стоим плечом к плечу, я чувствую жар от её оголённой кожи. Она поднимает голову и смотрит на меня, обжигая нефритовым огнём.
– Чего ждать? Документы у Вас. Ася у Вас. Берите, и уезжайте, пока ещё чего не случилось.
Злится. Почему? Не надо злиться, девочка. И хмуриться не надо.
Медленно разворачиваю её к себе. Линара не сопротивляется, и я тороплюсь воспользоваться моментом – осторожно, чтобы не спугнуть, придвигаюсь к ней сам.
– Что, по-твоему, может случиться? – спрашиваю, а сам держу в руках уже обе её ладошки – узенькие, в половину моих. Смотрю на них, обводя большими пальцами появившиеся мозольки от сегодняшней тренировки – всё, не будет тебе больше гольфа, хватит.
– Или ты что-то знаешь?
Глажу коротко подстриженные ногти – без маникюра, но красивой формы. Дышать боюсь, когда незаметно перемещаю эти пальчики себе на пояс, и дальше, к пояснице, и ликую, не чувствуя отпора. Маленькая моя, спасибо…
– Нет, но мало ли…
Ладони мои скользят вверх до её локтей, и выше, к открытым плечам, а глаза гуляют по скромному вырезу сарафана, по грудям, спрятанным сейчас за плотным лифом. Зря прячешь, всё равно достану.
– Асю лучше быстрее отвезти домой, разве нет? – шепчет Линара, стыдливо отводя глаза от моих голых сосков, в которые она почти дышит. Не отворачивайся, смотри на них, мне нравится, когда ты смотришь…
Закрепляя успех, обвиваю её тонкий стан одной рукой, но прижимать к себе пока не решаюсь – слишком явны тогда будут мои намерения, а мне не хочется спугнуть её.
– Нисар и Стих всё еще не объявились, – говорю тихо, а сам ныряю другой рукой к основанию её шеи, осторожно сжимаю толстую косу у самого корня, и медленно тяну вниз, заставляя девочку откинуть голову назад и открыть мне доступ к сладкому: у неё невероятно красивое горло. Нежное, беззащитное, с отметинами, оставленными мной. Да, я накосячил. Но я всё исправлю.
– Зачем они вам? – глаза Линары закрываются, пряча от меня чистый нефрит, и я довольствуюсь любованием длинных густых ресниц цвета тёмной меди. – Теперь пусть Калугин за ними охотится.
Мой уже откровенно голодный взгляд возвращается к её приоткрытым губам: оближи их, приготовь к моему приходу, ну же? Вот так, умница-девочка.
– Пусть охотится, – я наклоняюсь, высовываю язык и провожу им по её горлу: от ямки между ключицами, до острого мыска под подбородком, оставляя на коже ещё один след своего неоспоримого присутствия. Вот так, чтоб не болело.
Уррр… Сладкая девочка.
По телу Линары пробегает мелкая дрожь, она резко дёргается и втягивает в себя воздух.
– Заир…
– Тшшш… Поздно, маленькая, поздно.
Наши губы, наконец, встречаются. И я целу́ю звёзды.
Глава 27. Линара
Просыпаюсь нехотя. Сколько мы уже спим? Смотрю на часы: ого! Аська снова рекорды бьёт. Пора будить, иначе ночью не уложу её. Приподнимаюсь на локтях, тянусь к жалюзи на окнах: дождь не прекращается, но буря стихает.
Слышу, в гостиной кто-то ходит. Женя, наверное. Потягиваюсь с хрустом, встаю с кровати. Распахиваю дверь и тут же шарахаюсь назад, прикрывая створки. Сердце едва из груди не выпрыгивает. Кто это?!
Тихонько подглядываю в щель. Незнакомый мужик в одном банном полотенце разгуливает по моей гостиной, как у себя дома. Вот, чёрт, я же двери не закрыла! Вот это я лоханулась! И Жени нет, и сменщик его только ночью придёт. Что делать?
Спешно оглядываюсь, пытаясь вспомнить, где оставила телефон – кажется, в гостиной. Плохо. Слава Богу, Аська спит. Пусть, а то перепугается ещё. Глаза упираются в классический восточный кувшин с чеканкой. Нет, это не выход. А есть другой? Думай, Линара, думай.
Можно, конечно, выйти и поговорить. Может, это случайный турист от грозы прячется. Ладно, если так, а если Мансуров, или человек Калугина? Мне как-то выяснять это тет-а-тет не сильно хочется. Вот если оглушить его предварительно, и связать, тогда и поговорить можно будет.
Мой взгляд снова падает на кувшин. Не айс, конечно, но хоть что-то. Беру, взвешиваю посудину в руках, примеряюсь, как бы половчее ухватиться за неё, и снова поглядываю в щель.
А мужик уже в холодильнике шарится. Давай, Линара, подбадриваю сама себя. Как тебя сегодня Женя учил: замах – удар, главное, не раздумывай. И поспеши, пока он не вылез из холодильника, другой такой возможности может и не быть.
Протискиваюсь в комнату на цыпочках, не забыв плотно прикрыть за собою дверь, неслышно подкрадываюсь – внезапность должна быть моей союзницей, и поднимаю кувшин над головой, готовясь обрушить на незваного гостя свой праведный гнев и вящее негодование. Вот он выпрямляется, закрывает дверцу, и я так… ХРЯСЬ!!
От удара кувшин взмывает в воздух, делает кульбит, и падает прямиком в руку мужика. Я же пискнуть не успеваю, как оказываюсь припечатанной к стенке, а горло моё сжато так, что из глаз фонтаном брызжут слёзы, и ни вздохнуть, ни выдохнуть.
Трепыхаюсь, как бабочка на булавке, пытаюсь оторвать его пальцы от себя, и не могу. Мамочки, он мне сейчас шею сломает!
И тут хватка ослабевает. Я делаю судорожный вдох, и чувствую, как падаю. Долго-долго падаю. Голова кругом, в ушах шумит, в глазах плывёт. Моё падение вдруг прекращается, когда меня подхватывают на руки, и я упираюсь носом в чьё-то голое тело. Чувствую запах – свежий и, в то же время, терпкий, и какой-то неуловимо знакомый. Мне что-то говорят, но я не понимаю – дышу, и не могу надышаться, жду, когда звон в ушах прекратится.
Мой расфокусированный взгляд, наконец, концентрируется на черных глазах незнакомца, склонившегося надо мной – они так близко! Читаю в них тревогу и злость одновременно. А ведь я знаю эти глаза, давно знаю. И эти хмурые, густые брови тоже.
Его пальцы касаются моего лба, щёк, и мне так же хочется прикоснуться к нему. Я уже тянусь к его лицу, когда мужчина вдруг резко отталкивает меня.
– Ты что творишь, а?
Этот голос… Неужели?…
– Вы?.. Э-это вы?
– Конечно я, ослепла, что ли?
Обессиленно прислоняюсь к стенке, одновременно чувствуя невероятное облегчение. Ну, конечно, как я сразу его не узнала? Заир! Совсем другой без бороды, помолодевший лет на десять, но Заир. Господи, я чуть не расквасила голову Тураеву!
– Вы…
Смотрю на него, как впервые, не могу оторваться. Какие красивые у него губы, чисто мужские – скупо изогнутые, но чётко очерченные. И этот твёрдый подбородок, и носогубные складки, придающие ему такой надменный вид. И вся эта красота зачем-то была спрятана под неряшливой чёрной бородой.
– А… где ваша борода?
– Сбрил!
И правильно сделал. Так гораздо, гораздо лучше. А мой взгляд скользит ниже, и уже блуждает по великолепной фигуре Тураева, его смуглой коже, налитым мышцам атлета. О, да, они впечатляют! Сколько ему? Тридцать четыре? Тридцать пять? Самый расцвет. Прости, Нисар, но твой муж совершенен! А мои глаза бесстыжи, каюсь. Но оторвать их от него не могу.
– А почему вы в полотенце?
Ох, по-моему, он снова сердится. Его желваки ходят ходуном, а глаза мечут молнии. А что я такого сказала? Просто спросила.
– Вымок! – гаркает Тураев, а я испуганно жмурюсь от его рыка. – На улице льёт как из ведра, если ты не заметила.
Он швыряет злосчастный кувшин на стол, пинает что-то, подвернувшееся под ноги, и топает к тумбочке, где стоит стационарный телефон. Остервенело тычет кнопками, а потом я какое-то время наслаждаюсь его довольно приличным английский. Кажется, он горничную вызывает.
Затем направляется к бару, и гремит там бутылками. И тут я позволяю себе удивиться: дело в том, что даже я не знаю, что там стоит – ни разу не заглядывала, а Тураев знает. Как так? Впрочем, это же он за номер платит, так что…
Пока Заир хозяйничает в моём баре, я без зазрения совести любуюсь его видом сзади. Вау-вау!! Пусть это курорт, и обнажёнкой здесь никого не удивишь, и, всё же, одно дело на пляже, под разнузданным солнцем, и другое – в домашней, почти интимной обстановке. А еще такой великолепный экземпляр! Что ни говори, а туристы в Турции совершенством тела нас не балуют. Поэтому мне хочется продолжать любоваться грандиозным зрелищем, устроенным для одной меня, как можно дольше. Бесконечно долго. Всегда.
– Ну, чего уставилась? Голых мужиков не видела?
Я вздрагиваю, и мои радужные фантазии лопаются, как мыльные пузыри. Опускаю глаза, и отвечаю какую-то банальность насчет работы санитаркой: мол, много, чего видела. Много видела, да не на всё хотелось смотреть дважды. А тут песня для глаз. Ария Архангела. Крыльев только не хватает за спиной. Чёрных.
– Санитарка? Получше ничего не могла найти? Москва, всё-таки.
От пренебрежения в голосе Тураева моё игривое настроение улетучивается в один миг. Получше? Это с моим-то послужным списком? Впрочем, могла в проститутки пойти, к Эдику Дагоеву, у которого помимо шашлычной, где я работала, ещё и бордель имелся. Небольшой такой, для «своих». А могла симками на вокзале торговать, или наркотой в Митино. Но я полгода туалеты общественные мыла, пока одна тётечка, заглянувшая туда по дороге на остановку, не всучила мне бумажку с номерами телефонов.
– Три месяца на курсах отучишься, и ко мне, – инструктировала она меня, натягивая колготки на свой объёмистый живот, словно кожух на барабан. – А то у нас после нового года две санитарки в декрет уходят, а одна на пенсию собралась. Так мне хоть волком вой. Только смотри, чтоб чистая была. Без всяких там ВИЧ и прочее. Проверим. Паспорт хоть российский?
– Да.
– Ну, и ладушки.
Галина Фёдоровна, моя начальница, тётка энергичная, младшему персоналу спуску не даёт. Муштрует нас жестко, как в армии. Работа тяжёлая, и физически и морально, но и деньги платят хорошие. Так что я не жалуюсь, нет. Не всем же с ложкой серебряной во рту рождаться.
Машинально тру похолодевшие плечи, разглядывая жуткий беспорядок на полу. Галина Фёдоровна бы здесь уже иерихонской трубой орала и шваброй, как знаменем размахивала. «Профессионал» во мне тоже негодует, но начинать уборку при Тураеве как-то неудобно.
– Иди сюда.
Я вскидываю голову, смотрю на него с опаской.
– Зачем?
– Иди!
Отталкиваюсь от стены, на которую до сих пор опиралась, подхожу к Тураеву.
– Садись, – кивает на кресло.
Сажусь, натягивая подол на голые коленки, прячу под себя ступни с педикюром, который кажется мне сейчас неуместно-ярким, оглаживаю растрёпанные волосы. Тураев, похоже, смягчается, даже тон меняет на более снисходительный.
– Не узнала меня, что ли?
И я иду на мировую – зачем скандалить, когда можно обойтись и без этого?
– Без бороды не узнала. Простите.
– Впредь двери запирай, прежде чем спать укладываться.
Справедливо. И я снова киваю:
– Простите.
– Прощаю. А теперь рассказывай. Как у тебя документы оказались?
– Документы?
Ах, ну да. Документы. Ему, наверное, уже доложили. Ну, конечно, вот он и примчался сюда, несмотря на грозу.
Рассказываю, как флешка оказалась у меня. А потом спрашиваю то, что больнее всего:
– Теперь Вы Асю заберёте?
Тураев молчит, что-то высматривает за окном, а я украдкой поглядываю на него. Мне тяжело. Но тянуть нет смысла. Я ведь знала, что рано или поздно это должно было случиться.
– Ладно. Пойду, разбужу её.
Встаю с кресла, но когда прохожу мимо Заира, он вдруг хватает меня за руку, а у меня ощущение, будто мне на кисть раскалённый наручник надели и защёлкнули его намертво.
– Подожди.
Замираю. Сердце, как заяц, вдруг подскакивает и бежит невесть куда. Поворачиваю голову, поднимаю глаза – он смотрит прямо на меня, в меня. Зачем так смотришь? Неужели не знаешь, что творишь своими черными, как ночь, глазами?
От его голой кожи жар пышет, словно от печки, и меня пот прошибает. Краснею, бледнею, дрожать начинаю. Злюсь сама на себя за своё безволие.
– Чего ждать? Документы у Вас. Ася у Вас. Берите, и уезжайте, пока ещё чего не случилось.
«И оставьте меня в покое», хочется добавить, а у самой колени сводит от судорог, груди ноют и тяжелеют, тянут вниз. Допрыгалась ты, Загитова, «плывёшь» от мужика. Хуже того – от чужого мужика.
Не должна я чувствовать к этому человеку ничего подобного, не имею право! Но тело против воли тянется к нему, уши жадно ловят низкий, урчащий баритон, от которого на загривке волоски вибрируют, и я не замечаю, как мои ладони сами оказываются в его руках.
– Что, по-твоему, может случиться? Или ты что-то знаешь?
Он гладит мои пальцы, слегка массирует их, а я как под гипнозом тянусь к его телу, хочу дотронуться. Да, вот так… Боже, какой он твёрдый, гладкий, горячий… Согреться об него, успокоить тремор…
– Нет, но мало ли…
Уже не понимаю, что говорю, лишь бы говорить, лишь бы не отпускать его, удерживать при себе. Знаю, что пропадаю, лечу в пропасть, но отметаю все доводы рассудка. Не сейчас, потом каяться буду, сейчас его хочу. Вот так рядом стоять, обнимать, пить мощь и красоту его тела, дышать запахом, который так не похож на остальные, который так нужен мне сейчас, так необходим.
Глаза ласкают его широкую, накаченную грудь, где в поросли тёмных волос спрятались мужские соски, похожие на две плоские шоколадные печенюшки, с изюминками в центре. А если лизнуть? Вдруг, сладкие? Господи, о чём я только думаю! В ужасе отвожу взгляд. Как хорошо, что никто не слышит моих мыслей!
Грудь тянет, промежность тянет, меня всю тянет, как на дыбе, пульсирует. Это кричит во мне потребность в этом мужчине, которую мне не суждено утолить никогда. Но почему?
Имя Нисар внезапно всплывает в этом дурмане, и я вспоминаю, «почему». Этот мужчина принадлежит не мне, он принадлежит Нисар. Как ты могла, сестра? Не понимаю и никогда не пойму женщину, которая всё имела и сама разрушила. Выпустила из рук, отказалась, променяла… Какая же ты дура, Нисар! Ни себе, ни людям…
Затылок почему-то становится невероятно тяжёлым. Голова запрокидывается, и мои глаза встречаются с глазами Тураева. Они безумны, они пожирают меня, мне больно от этого взгляда. С трудом сглатываю, и опускаю веки – я не могу видеть эти угольные очи, они выжигают дыру в моём мозгу, в моём сердце. Если посмотрю в них ещё немного, там останется один пепел.
Сухие губы горят. Я облизываю их раз, другой, третий. И вдруг горло опаляет пламенем, будто мне в глотку раскаленный мёд вливают. Вскрикиваю, и начинаю биться, как пойманная птаха, и вдруг понимаю, что зажата в крепких тисках.
– Заир!
– Тшшш… Поздно, маленькая, поздно.
Его губы настойчиво ищут мои, а найдя, стремительно накрывают их, беря в плен окончательно и бесповоротно. Меня целует сама Ночь, присваивая, помечая, разделяя мой мир на «до» и «после»…
