Текст книги "Найду тебя по звёздам (СИ)"

Автор книги: Анна Нева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Глава 35. Линара

– Эй!

Меня прямо-таки подбрасывает от неожиданности.

– Neden bağırıyorsun? Kimi çağırıyorsun? (*Чего кричишь? Кого зовёшь?)

Я со страхом оборачиваюсь, и глаза мои чуть не вылезают из орбит. В плотной тени скалы, к которой примыкает башня, на высоком топчане, укрытом коврами и разномастными подушками, восседает старуха, такая древняя, будто сама рождена этими камнями. С ног до головы укутана в тёмные одежды, в руках клюка, в глазах суровость.

Я бы приняла её за призрак, если бы из-под обширной юбки, трепыхающейся на ветру, не проглядывали фирменные треники с лампасами, а рядом не валялись стоптанные найки.

Но гораздо больше поражает меня то, что она сидит под настоящим мандариновым деревом, невесть каким образом оказавшимся здесь. Старым, с потрескавшейся корой и скрюченными, полусухими ветками, на которых, тем не менее, ещё висят спелые плоды. Мандариновое дерево на крыше. Чудо, другого слова у меня просто нет.

– Neden sessizsin? Dilini mi yuttun? Sen kimsin? (*Чего молчишь? Язык проглотила? Ты кто?)

– Я-я… Линара.

– Kim? (*Кто?)

– Ben Linara'yım, büyükanne… (*Я Линара, бабушка!)

– Nara? (*Крик, зов) – старуха удовлетворённо качает головой. – Хорошее имя. Сильное. Поэтому так хорошо кричишь захарит?

От порыва ветра на топчан падает три мандарина. Не вставая, старуха подбирает ближайшие два и кладёт в корзину, уже почти полную оранжевых плодов. До третьего она пытается дотянуться клюкой, но неловко отталкивает его, и тот падает с топчана и катится в мою сторону. Я подбираю пахучий плод, подхожу и протягиваю его старухе.

Коричневой, и такой же корявой и сухой, как ветки старого дерева, рукой, она отводит мою ладонь.

– Это тебе. Ешь, – приказывает старуха, и хлопает рядом с собой по лежаку. – Садись и ешь.

Странно, но я слушаюсь беспрекословно. Разуваюсь, присаживаюсь на ворсистый ковёр, устилающий доски, подбираю под себя ноги, так же, как старуха, и начинаю неторопливо чистить мандарин, глядя вдаль. Молчим, пока я высасываю сладкий нектар из волокнистой мякоти. Вкус необычный, не такой, к какому мы привыкли: слаще, душистее, но с крапинкой горчинки, будто морская соль въелась.

– Вкусно? – спрашивает Ямур, ибо это, должно быть, она и есть.

– Очень.

– Как любовь: сладко-горькая.

М-да. Лучше и не скажешь.

– Ну, так что, Нара? Мужчину своего зовёшь, да?

Я вдруг жутко смущаюсь, опускаю голову.

– Нет, я просто… Нет. Нет никакого мужчины, бабушка.

– Врёшь.

Ветер путает мои волосы, чайки, крича, проносятся над нами. И именно сейчас мне до жути хочется поделиться с кем-то своей болью, поплакаться, как маленькой, и получить утешение. Пусть даже от совершенно незнакомой мне старухи, на этой «крыше мира», окружённой синевой.

– Ну… Я не могу, понимаете? Мне нельзя. Он не свободен, и… У него другая.

– Нет других! – резко прерывает меня Ямур, стукнув клюкой по полу и сердито хмуря седые брови. – Ты есть. Нара. У тебя крик громче. Зов сильнее. Огонь жарче. Других нет, если сама захочешь. Ты решаешь. А он уже за тобой идёт.

Если бы так! Я вздыхаю:

– Всё очень сложно, бабушка.

Ямур неожиданно теряет весь свой запал оракула, кряхтит и подбирает очередной упавший рядом мандарин.

– Ну, если сложно, тогда надо у звёзд спросить, – говорит так, будто речь идёт о чём-то совершенно обыденном, например, о рецепте пирожков с мандаринами.

– Как это? – недоумеваю я.

– Как, как? Приходи сюда ночью, когда звезды близко. Протянешь руку, коснёшься звезды, она сядет тебе на ладонь, – Ямур показательно бьёт заскорузлым пальцем в свою сморщенную ладошку, – и ты узнаешь свою судьбу. Ночью. Ночью приходи, Нара. Всё для себя и выяснишь.

– Бабушка Ямур!

Неожиданно на крышу, как чёртик из табакерки, выпрыгивает Мирай.

– Я тут, дочка! Чего тебе?

Девочка подходит ближе. Забавная, задорная, в своих безразмерных джинсах и аляповатой майке.

– Ты опять забыла? Медсестра пришла капельницу ставить, а тебя нет, – звонким голоском отчитывает она Ямур. Старуха заволновалась, засуетилась, пытаясь вытащить из-под себя задеревеневшие ноги.

– Ой, Аллах! Зака́пали совсем старуху. Тыкают, тыкаю в меня свои иголки, я вам что, вышивка, что ли?

Мирай смеётся, привычным движением помогая Ямур справиться с ногами, и, присев на корточки, одевает ей кроссовки, пока та ворчит, но послушно подставляет ступни в тёплых вязаных носках.

Я подхватываю женщину под локоть с другой стороны, и мы с Мирай осторожно поднимаем старушку, ставя её на пол.

– Охох-ох… – она с трудом передвигает ноги. Мы медленно ползём к двери, которую я поначалу не заметила. – Корзину забери! – спохватывается Ямур.

– Да взяла я, взяла, не волнуйся, – успокаивает её Мирай.

– На кухню отнеси. Пусть вымоют и на стол поставят. Витамины.

– Ладно.

– А я думаю, как она сюда забралась? – говорю, когда девочка толкает покосившуюся створку перед нами.

– А тут лифт есть. Старый, правда, примитивный, но работает. Вот она время от времени, и устраивает вылазки на крышу. Любит Ямур это место, да, бабуля?

– Кто-то же должен мандарины собирать. Вас ведь не дождёшься.

Мирай добродушно посмеивается, не возражает.

Лифт смахивает на плетёную клетку с щербатыми досками вместо пола. Я с опаской ввожу в него старушку, и вхожу сама. Мирай бодро шарахает ладонью по огромной медной кнопке на болтающейся панели, клетка дёргается и неожиданно плавно ползёт вниз, вдоль каменной стены. Чудеса Старого дома продолжают поражать меня.

Мы проходим галерею над пустым внутренним двориком, в котором, как в колодце, разносится эхо от наших шагов, и заводим Ямур в небольшую комнату, завешанную и застеленную старинными коврами ручной работы. Там мы со всеми предосторожностями передаём старушку в заботливые руки дожидающейся нас медсестры и отправляемся восвояси, прихватив с собой корзину.

– Ямур родилась в этом доме, – объясняет Мирай. – Знает все его тайные уголки и закоулки. Мне иногда приходится часы тратить, чтобы найти её. Но её любимое место – крыша с мандаринами.

– Ямур твоя бабушка?

– Нет. Но она была нянькой почти всех, кто родился здесь, начиная с моего деда, и мы считаем её роднёй.

– Нянькой деда? Сколько же ей лет?

– Сто два года. И ещё лет двадцать проживёт, точно. Если, конечно, не навернётся, забираясь в очередной раз на крышу.

Мирай смеётся, а я с грустью размышляю над понятиями Времени и Дома в наших жизнях. Но, проецируя вопрос на себя, только ещё больше впадаю в уныние, поэтому меняю тему:

– А тебе здесь не скучно, Мирай?

– Нет, конечно! Полдня в школе, а вечерами обычно мы ездим в город с друзьями. Там клубы, кафе, ТЦ… в общем, всё, как везде. Школу закончу, в Стамбул уеду. Буду поступать.

– На какую специальность?

– На прикладную математику. Что, удивились?

– Да, – смеюсь я. – Сегодня много удивительного. А бизнес отца? Туристический, кажется?

– О, у нас Тахир по этой части. Он сейчас помогает папе. И даже делает успехи. А Вы?

– Я? – я даже растерялась. – Я не знаю…

Так, за разговорами, мы возвращаемся в Новый дом, где нас уже ждёт Тахир.

– Где вы были?

– У Ямур. Не видишь что ли? – Мирай кивает на корзинку с мандаринами. – Пойду, отнесу на кухню. А вы тут развлекайтесь пока.

Девочка убегает, а между нами с Тахиром повисает неловкая пауза.

– Ты меня опередила. Я сам хотел тебе дом показать.

– Да я и побывала-то только на крыше с мандаринами. А на осмотр всего дома и месяца, кажется, не хватит, а нам завтра уезжать. Так что, лучше отложить до следующего раза.

– Ну, что ж. Тогда позволь показать тебе хотя бы конюшню. Она такая же старинная, как и дом.

– У вас есть конюшня?

– Есть. Хочешь посмотреть?

– Конечно, с удовольствием.

Тахир приятный парень, эрудированный. Сразу заметен уровень образования. А я очень чувствительна к этому, потому что сама «недотягиваю», и понимаю это. Разговор с Мирай всколыхнул во мне потаённые надежды: я всё еще хочу поступить в ВУЗ, только вот пока не знаю, куда. Да и есть ли у меня шанс?

Конюшня представляет собой длинный сарай – смесь каменной кладки и ссохшегося дерева, скреплённого между собой коваными скобами, да не простыми, а украшенными витиеватыми узорами – настоящее произведение кузнечного искусства.

Я насчитала двенадцать стойл, но все они, кроме одного, оказались пустыми.

– Сейчас здесь всего одна лошадь. Ещё две на соревнованиях – ими один из братьев занимается. А когда-то все стойла были заняты.

– Сколько же лет этому сооружению? – спрашиваю я, с благоговением поглаживая старинные, искусно выделанные уздечки, сбруи, сёдла, висящие сейчас вдоль стен, словно выставочные экспонаты в музее. И, тем не менее, совершенно ясно, что некоторыми пользуются до сих пор.

– Никто точно не знает. Но мой прапрадет уже держал здесь своих «арабов».

Мы идём к дальнему стойлу.

– Познакомься, это Дженна, ей четыре.

С опасливым трепетом подхожу к благородному животному – мне всё-таки немножко боязно, ведь я лошадей так близко впервые вижу. Ониксовый глаз внимательно следит за моим приближением. И вдруг кобыла резко вскидывает голову и фыркает мне прямо в лицо, окатив горячим влажным дыханием. Провалиться мне на месте, но на её хитрой морде в этот момент читается самая настоящая ухмылка.

– Ой! – я подпрыгиваю вместе с чёрной гривой Дженны, и страх мгновенно уступает место изумлению. – Она специально это сделала! Нет, ты видел? – ошарашенно смотрю на Тахира, обтирая со лба лошадиную мокроту. А тот смеётся над нами обеими.

– Ты ей понравилась. Подойди ближе, не бойся. Вот, дай ей яблоко.

Бархатные губы аккуратно смахивают с моей ладони угощение. А у меня по спине мурашки пробегают от тёплого, почти интимного прикосновения. И я просто млею перед ней.

– Дженна, красавица, – говорю по-русски и одновременно глажу рукой по блестящей гнедой шкуре, пока шутница с наслаждением хрустит сочным фруктом.

– Что ты ей сказала?

– Я сказала «красавица», – перевожу на турецкий.

– Ты тоже «красавица», – ладонь Тахира накрывает мою, лежащую на гладкой шее Дженны. Живое тепло снизу, живое тепло сверху. И так уютно и надёжно я вдруг себя почувствовала, что даже растерялась. И смутилась. Господи, мной впервые столь откровенно интересуются. И это так необычно, так… так…

– Линара!

Сердце от неожиданности делает кульбит и пускается вскачь, как одержимое. Меня словно застали за чем-то сокровенным, в момент, когда душа оголена и совсем не готова к вторжению извне. Это доставляет мне почти физическую боль.

Я медленно высвобождаю свою руку из-под ладони Тахира – опять на холод, в этот враждебный, непредсказуемый мир, где я одна сражаюсь за выживание.

Судорожно сглатываю, пытаюсь восстановить дыхание, влезть обратно в свою скорлупу. И только потом оборачиваюсь. Заир. Чёрной глыбой стоит в освещённом солнцем проёме. Грозный. Непримиримый. Требовательный. Меня злость берёт. Да как он смеет! Какое имеет право?!

Спокойно, Линара, спокойно. Не надо устраивать сцен.

– Да, Заир?

– Ася уже проснулась, ищет тебя.

– А Роксана?

– Что «Роксана»? Я сказал: Ася ищет ТЕБЯ.

Тахир вопрошающе смотрит то на меня, то на Заира, не понимая смысла нашей беседы, но явно встревоженный резким тоном. Да, парень. Всё сложно. И объяснений для тебя у меня нет.

Я стараюсь подбодрить его улыбкой, прикидываясь, что всё норм.

– Я пойду, Тахир. Ася проснулась, – говорю ему по-турецки. На что парень, сразу успокоившись, кивает.

– Конечно, «красавица».

Ох, зря он это сказал. Иду к выходу, приближаясь к Заиру. С каждым шагом чувствую его недовольство всё сильнее и сильнее. Да, хоть лопни от него, тиран! Ты мне никто. А я тебе и подавно.

Не поднимая глаз, протискиваюсь мимо, он же взглядом меня не отпускает, держит, словно на крючке. Торопливо иду по дорожке, пытаясь увеличить расстояние между нами. Но Заир не отстаёт ни на шаг. Дышит мне в затылок.

– Не морочь мальчишке голову.

– Не твоё дело.

– Захочу, моё будет.

– Вот тогда и разговаривать будем.

– Аащщщ…

Меня вдруг тараном сносит в сторону, тащат по кустам, не разбирая дороги, не обращая внимания на хлёсткие ветки, бьющие по щекам, и, наконец, с силой припечатывают к какому-то неприметному сараю, при этом больно сжимая плечи. Заир нависает надо мной, закрывая от меня солнце, погружая в свою тень. В нос снова ударяет его запах, и самка во мне моментально поднимает голову. Ноздри трепещут, груди рвутся к нему, пульсация приливной волной долбится в промежности. И это за какие-то секунды, Боже правый!.. Что он творит со мной!

Смотрим в глаза друг другу. Оба дышим тяжело, натужно. Оба злы и нетерпеливы, оба жаждем крови и друг друга. И оба понимаем, что нельзя. Его сумасшедший чёрный взгляд словно кожу с моей души сдирает, а я отвечаю ему тем же. Мы сейчас равны. И оба это знаем.

– Я сказал: не смей заигрывать с парнем!

– С кем мне заигрывать не тебе решать, – дёргаюсь в его руках. – Иди к Марине, ей команды раздавай, а меня не трогай – не твоё!

Моя спина и затылок снова ударяются о доски. А мне от этой боли только слаще. Хочу его эмоций. Питаюсь ими, как вампир. Ещё хочу. Ещё!

– Не дерзи мне, Нара. Я ведь здесь камня на камне не оставлю, если доведёшь меня.

Мои щёки горят, глаза пылают. Знаю, что с огнём играю, и всё же не могу остановиться. Огонь во мне самой бушует так ярко, что спалить способен всё вокруг и нас обоих.

– Скажи честно, Заир, чего ты хочешь? Чего добиваешься? – набрасываюсь я на него, шипя в лицо. – У тебя же есть, кого трахать! От меня-то что тебе нужно, а?! Ну? Чего молчишь?

Молчит он долго. А потом подушечкой большого пальца вдруг с нажимом касается моих губ, и, сминая, мазком проходится по ним по всей длине. А после смотрит на палец. Я тоже смотрю. На нём остатки моей красной губной помады. Я совсем забыла, что у меня губы накрашены. В недоумении поднимаю взгляд. И что?

А Тураев, не спуская с меня глаз, высовывает язык и медленно облизывает свой палец снизу доверху, съедая краску. Губа его дёргается, обнажая крепкие зубы, ноздри раздуваются. Зверь смотрит на меня из чёрной черноты.

– Я хочу, чтобы ты больше не красила губы, – наклоняясь, тихо рокочет он мне в самое ухо, а я едва не бьюсь в конвульсиях оргазма, готового накрыть меня от той дрожи, что вливается сейчас в меня с его голосом, его запахом, его ничем не прикрытым желанием, что камнем упирается мне в живот. А я непроизвольно трусь об него, мои бёдра сами толкаются навстречу. Ещё немного, и я сама запрыгну на Заира.

Пугаюсь своей реакции на этого человека-зверя, потому, что с ним я становлюсь такой же дикой и необузданной. Чего мне ожидать от себя такой? Я не знаю. И мне страшно.

– Ты сумасшедший…

Со всей силы отталкиваю Заира от себя и убегаю. И ещё долго слышу за спиной его грудной, низкий смех, летящий вслед за мной.

Глава 36. Заир

Мы с Мариной лежим в тени на шезлонгах. Я лениво потягиваю сок через соломинку. Марина, в откровенном красном купальнике, уже минут двадцать щёлкает камерой, делая сэлфи с разных ракурсов, и тут же выставляя их в инстаграм.

– Меня не снимай, – предупреждаю я.

– Ну, почему?

– Я сказал!

– Ладно, я только себя.

– Что за мания? Не девочка уже, – ворчу недовольно, на что Марина спокойно отвечает:

– «Мы в ответе за тех, кого приручили». Слышал такое? А мои подписчики каждый день ждут чего-то новенького от меня. А потом, скоро открытие на Пушкинской. Реклама не помешает.

Фыркаю.

– Пушкин и бутик женского белья как-то не вяжется.

– Ты просто Пушкина плохо знал. Тот еще был затейник, – парирует Марина, и я не могу не улыбнуться ей на это.

Я разговариваю с Мариной, шучу, ворчу, но мой взгляд, спрятанный за тёмными очками, неотступно следует за Линарой – Янтарной девочкой с прозрачными зелёными глазами. Она всё в том же своём бирюзовом купальнике, который так идёт к её загару и рыжим волосам, сейчас высоко собранным на макушке в небрежный узел. Эта причёска напоминает мне кактус, с торчащими во все стороны иголками. Но её чертовски красит эта небрежность, этот шарм, придающий налёт невинности и беззащитности. Но Линара ни то, и ни другое. Я это уже понял и принял. И даже рад тому, что она может за себя постоять, несмотря на свою внешнюю хрупкость.

Мне нравится с ней спорить, раздражать, злить, дразнить. И приручать. И наблюдать, как она заводится, как возбуждается от моей близости, как глаза её начинают гореть неистовым зелёным пламенем, похожим цветом в тот момент на лёд Байкала. Девочка-огонь. Девочка-русалка. Многогранная и уникальная, непредсказуемая и несгибаемая. Красивая…

Разве такие бывают в реальности, а, Тураев? Может, всё это мираж? Обман?

Так не попробуешь – не поймёшь, – убеждаю сам себя.

А попробовав, отпустишь? – вопрошаю тут же снова.

Да кто ж его знает? Жизнь покажет.

В последнее время диалоги Меня со Мной уже стали нормой. С одной стороны – разумный, ответственный, думающий о будущем «Я», с другой – такой, какой есть. И второй, похоже, берёт верх над первым.

Линара легко и грациозно выходит из бассейна, сверкая бриллиантовыми каплями на смуглой коже. Неторопливо подходит к Тахиру, который угодливо протягивает ей полотенце. Они о чём-то переговариваются. Линара смеётся, прикасаясь мягкой тканью к груди, к шее, к животу, к бёдрам… Идёт дальше. Тахир смотрит вслед на её голую спину, опускает глаза ниже, на подвижную попку, где через мокрую ткань крохотных трусиков темнеет манящая щель между ягодицами, и снова поднимает глаза. Рассеянно потирает подбородок. Дёргает кадыком. Облизывается. Парень даже не отдаёт себе отчёта, насколько сейчас выглядит озабоченным козлом. Козёл…

– Что ты сказал?

– Ничего.

– Слушай, мы сможем вылететь завтра? Я тут рейсы смотрю.

– А это вряд ли, – я ёрзаю на лежаке, тру ладонью грудь, живот, разминаю шею, пытаясь как-то отделаться от чувства досады, с новой силой охватившей меня. – Когда Зотов даст отмашку, тогда и полетим.

Марина протягивает руку, гладит моё предплечье. Сейчас уламывать начнёт, бляяядь…

– У «Виктории» в субботу показ. Я не хотела бы пропустить его.

Еле сдерживаюсь, чтобы не вспылить.

– Ну, так, в чём проблема? Лети завтра.

– А ты?

– Марина, этот «чирей» надо выдавить до конца. Чтобы больше не воспалялся.

Марина лупит меня ладошкой.

– Фу, Заир, ну что ты такое несёшь!

А я тихо злорадствую, удивляясь собственной вредности. Шумно всасываю через трубочку остатки сока и кошусь на ширму, где переодевается русалка. Что-то долго она там. И Тахира не видать. Братик снова решил с сестричкой пошалить? Что, выволочка моя не подействовала? Ну-ну, ребятки, сейчас я вас обломаю.

– Ася! – ору я. – Иди сюда.

– Что, пап?

– Найди тётю Лину, пусть причешет тебя.

Марина тут же спохватывается:

– Давай я, – и уже лезет за сумкой. Но я упираюсь.

– Нет, пусть Линара позаботится. Иди, детка, – подталкиваю Аську. – А то у тебя совсем волосики растрепались.

– Тёть Лина!! – доча убегает, сверкая розовыми пятками. – Папа сказал позаботиться!

Ну, вот. Уже легче. И настроение, кажется, поднимается.

– Ну, почему, Заир? – дуется на меня Марина.

Я встаю с шезлонга, потягиваюсь, играя мышцами, шлёпаю по животу резинкой от трусов.

– Пойдём лучше поплаваем.

– Ты же знаешь, я не плаваю.

Я и не жду, что она пойдёт. Ей вообще морская вода противопоказана. И солнце. И свежий воздух. И нормальная, вкусная еда. Какая-то рафинированная женщина, способная жить только под искусственным освещением, дышать кондиционированным воздухом и питаться пророщенными злаками. Почему-то именно сейчас меня это начинает жутко раздражать.

Спустившись с пьедестала, на котором рядком установлены шезлонги, разбегаюсь и со всей дури плюхаюсь в неправдоподобно голубую гладь, вздымая вверх столб брызг. Потом гребу, что есть сил, отфыркиваясь, как тюлень. Делаю сразу пять-шесть кругов, чтобы успокоиться и разогнать не проходящую злость, зудом досаждающую мне уже который день. Выдохнувшись, наконец, прибиваюсь к бортику. Вижу, Аська чешет назад, уже с двумя «бубликами» на голове.

– Папа, всё, она позаботилась!

– Где Линара? Что делает?

– Шпотает.

– Что?

– Фейпачку мою шпотает!

– Это даже не по-турецки, – бормочу я, отмахиваясь от желания расспрашивать Аську дальше. – Ладно, прыгай ко мне! – кричу, и дочка, с радостным визгом, летит в мои распростёртые к ней руки. В этот момент я самый счастливый папаша на свете!

Плескаемся, пока не появляется Роксана и не забирает Аську и остальных ребятишек в дом. Марина тоже ушла переодеваться к ужину. Хотя до него ещё, как минимум, два часа, ей всегда требуется не меньше времени, чтобы навести марафет. А, казалось бы – простой семейный ужин. Но, такова Марина. Её уже не переделать.

«Вот это ты сейчас с сарказмом или с одобрением подумал, а?» – задаю себе вопрос. И страшусь ответить правду. Потому, что едва потянув за эту ниточку, я рискую размотать весь клубок своих противоречий. А я совсем не уверен, что мне понравится то, что я найду на другом конце этого клубка.

Еще совсем светло, однако площадка вокруг бассейна пустеет. Вылезаю, вытираюсь, рефлекторно опять ищу Линару глазами. Нету. Спряталась. Я уже заметил, что она сторонится меня. Да хоть на Луне спрячься, русалка, бесполезно. Мы оба ничего не можем с этим поделать. Мучительно медленно, но верно, я прихожу к выводу, что проиграл эту битву. Мне нужна она. Как голодному кусок хлеба. Как жаждущему глоток воды. Нужна, чтобы элементарно не свихнуться и продолжать жить дальше. Что будет после – разберёмся. А пока…

Брожу по саду между беседками, заглядывая в каждую. Хотя мне даже этого не надо делать. Мои ноги сами принесут меня к ней. Я как заговорённый иду на её зов, на её запах, на феромоны… не знаю. Словно волк, ищущий свою волчицу.

Заворачиваю за решётчатую ограду, скрывающую небольшой альков, откидываю шуршащую занавеску из бус и замираю. Линара сидит на топчане по-турецки и сосредоточенно шьёт. У неё в руках какая-то розовая тряпка. Вот она делает последний стежок, прикусывает нитку зубами и тут замечает меня. Глаза упираются в мой голый живот, потом ползут выше, выше. Смотрю на неё сверху вниз, наслаждаюсь её взглядом, словно физической лаской.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю.

Линара, наконец, откусывает нитку, опускает голову.

– Штопаю Аськину юбочку. Совсем расползлась…

Подхожу, вырываю из рук Линары тряпку, разворачиваю. Унылое зрелище.

– Зачем? – спрашиваю. – Выбрось, и всё.

Отшвыриваю юбку в сторону.

Глаза Нары возмущённо распахиваются.

– Ты что?! Это же от костюма, который ты ей подарил на Новый год! Она даже спала в ней в дороге, пока мы ехали сюда, так скучала по тебе.

– Правда? Я не знал, – бормочу растерянно.

– Дай сюда, там ещё много дыр.

– Потом зашьёшь. Пойдём.

– Ты иди, мне надо закончить.

– Я сказал: пойдём.

Беру её за тонкое запястье, резко дёргаю вверх. Она с ахом подпрыгивает на топчане, тряхнув рыжими вихрами, и встаёт передо мной в полный рост. Наши взгляды встречаются на одном уровне и меня как током шарахает: от мозгов и прямо в пах. Из-за молниеносной реакции тела у меня глаза закатываются, голова откидывается назад, и я судорожно втягиваю в себя воздух. Ещё сильнее стискиваю пальцы, и рывком кидаю Линару на себя.

– Заир… Заир, нет!

Да хоть сто тысяч «нет», меня это уже не остановит. Я распластываю её тело на своём, и врываюсь в нежный рот, как безумный. Я терзаю его, ем его, пью его.

– Нара… – чуть ли не всхлипываю, и снова впиваюсь в эти губы: податливые, отзывчивые, шёлковые, как грёбанные лепестки грёбанных роз. Мои пальцы тонут в рыжих кущах, мнут их, гладят, расправляют кудри, и снова мнут. Её мандариновый запах вышибает из меня остатки разума, я захлёбываюсь им.

– Нара…

Маленькие ладошки гладят и гладят меня по плечам, по рукам, по бокам, оставляя за собой след, как от ожогов медузы. Да, мне больно. Потому, что всё тело напряжено, будто натянутый барабан. И даже самое лёгкое прикосновение отзывается болезненной дрожью. И сладостью. Потому, что чувствую её отдачу. Она отвечает мне. Русалка моя, моя Линара…

– Заир…

Её руки тянут мою голову вниз. О, да, детка. Я тоже, тоже безумно этого хочу. Стягиваю с её плеч тонкие бретельки, и мои… МОИ!… прекрасные, упругие, тёплые грудки выпрыгивают мне прямо в лицо. Да, девочки, теперь вы там, где надо, вы со мной, в моих руках. А мои губы между вами.

Целую каждую из них по очереди, безумно радуюсь встрече. Облизываю, дую на них, сосу, тяну, обволакиваю своей слюной, любуюсь, снова дую. Небольшие, аккуратные ореолы цвета тёмных роз, припудренных пыльцой, сжимаются под моими порывистыми ласками. Гвоздички маленьких сосков топорщатся мне прямо в рот. А я пирую, я ликую, я наслаждаюсь, как шмель весенний на цветке, захлёбываясь от восторга в свежем аромате, сдуревший от любви и пьяный от нектара.

– Нара… русалка моя, девочка, колдунья-Нара… С ума меня свела…

– Заир… – Линара шепчет моё имя, выгибается дугой передо мной. А для моих ушей награды слаще нет.

Мои руки уже хозяйничают в её трусиках – гладят, трогают, раздвигают губки, проникают в тайну, собирают её сок, её росу. Всё для меня, для встречи со мной. Скоро, уже скоро, девочка моя.

Закидываю её ногу на своё бедро, пристраиваясь к промежности, и трусь стволом через трусы о горячую гладкую щелку. Горячо, ох, горячо! И влажно… Хочу туда, туда, в пещеру Алладина, к сокровищам несметным прикоснуться, в шелках восточных туго обернуться, рубином драгоценным завладеть… Мать твою, кажись, стихами снова заговорил…

– Заир… ах…

– Заир! Заир, ты где? Твой телефон звонит!