Текст книги "Виват Елисавет! (СИ)"
Автор книги: Анна Христолюбова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)
Глава 8. Халиф на час
Первое, что выяснил Матвей, – Чихачов действительно учился вместе с Ладыженским и жил с ним в одной каморе. Больше того, они, как и подозревала проницательная умница Маргарета, были друзьями, вместе ходили в самоволку, а после исчезновения Ладыженского в апреле прошлого года Игнатий был спешно исключён из корпуса. Командование, опасаясь, что кадеты окажутся замешаны в деле о государственной измене, не хотело бросать тень на академию.
С Егуповым было сложнее. Чтобы не вызвать ненужных подозрений, расспрашивать о нём прямо Матвей не решился, зато свёл знакомство с полковым писарем Савелием Кругловым. Это оказалось несложно, Савелий любил выпить, а паче всего за чужой счёт.
На угощение писаря пришлось потратить почти всё жалование, но предприятие того стоило. Писарю Матвей представился подпрапорщиком Архангелогородского пехотного полка, мечтающим о красных гвардейских чулках.
– Эх, жаль нынче в гвардию из полевых полков не переводят, – посетовал Матвей, подливая Круглову водки.
– Отчего ж не переводят? – удивился тот. – Переводят. Не так часто, как при государе Петре Алексеиче, но случается. Ежели кому шибко надо, добиваются. У нас давеча в роту Михайлова поручик поступил из Нарвского пехотного, что в Смоленске квартирует. Так жаждал в гвардии служить, что добился-таки перевода, прошениями всю канцелярию полковую завалил, сказывают, до самого Миниха дошёл. Прибыл в столицу, а у нас вакансий не оказалось, так он заместо, чтоб в Смоленск воротиться, остался в чине капрала служить! Каково?!
– Поручик капралом? – приподнял брови Матвей, размышляя, как бы навести словоохотливого писаря на интересующий предмет. – Нешто правда?
– А то! Вся рота на этого Егупова, как на юрода смотрела.
Матвея бросило в жар. Он медленно отхлебнул из своего стакана, что с первого тоста стоял нетронутым, и осторожно произнёс:
– И как он? Служит?
– На хорошем счету. Вроде глядеть не на что – щуплый, тощий, а на маневрах лучше всех, что в стрельбе, что в фехтовании. Думаю, скоро наверстает своё в чинах и в прибытке окажется.
– А давно то было? Может, и мне перевестись удастся? – Матвей снова подлил писарю в кружку.
– Да в начале лета. Хотя мне не понять, к чему он в гвардию так рвался – у нас хлопцы в основном шумливые, то забиячат кого, то в карты дуются, то в кабаке бузят. А Егупов этот всё наособицу, ни с кем не якшается, в штосс не играет, вина не пьёт. Но не тело́к, иной так глянет, что не по себе делается, не взгляд – кенотаф[1] гранитный.
– Коли поручиком был, лет ему, верно, возле тридцати?
– Двадцать восемь, хотя на вид мальчишка мальчишкой, кабы не знал, сколько ему, на глаз больше двадцати не дал бы. Верно говорят, мелкая собака – до старости щенок.
* * *
[1] Кенотаф – памятник, считающийся надгробным, но находящийся там, где не содержатся останки покойного, своего рода символическая могила.
* * *
Вернувшись уже за полночь, Матвей к Маргарете подниматься не стал, ушёл к себе во флигель и в волнении заметался по домику, пытаясь собрать гудевшие в голове мысли.
Значит, Егупов служит в Преображенском полку только четвёртый месяц. А до того пребывал в Смоленске. В Петербурге же его никто не знал. Выглядит не по возрасту молодо, лет на двадцать. А Ладыженскому, между прочим, как раз двадцать летом должно было исполниться.
Матвей взъерошил вороные кудри. Эх, кабы найти кого-то, кто знал Егупова в Смоленске, да и предъявить ему загадочного капрала… В Нарвском пехотном полку служил его второй дядька – брат отца, Степан Васильевич. Но в столицу он не наезжает. Можно, конечно, написать письмо, выспросить про Егупова, да только толку в этом чуть. Ну ответит, что Егупов невысок ростом да рыж, это Матвей и сам знает. Вряд ли дядька ему портрет егуповский пришлёт… И идти то письмо по осенней распутице только до Смоленска больше месяца будет.
Впрочем, написать всё одно стоит, надо использовать любые возможные средства.
Почти силком он заставил себя лечь – от недосыпа могла разболеться голова, что нынче совсем уж некстати, – но возбуждение уснуть не давало, тело будто иголками покалывало, он ворочался на своём сундуке и задремал лишь под утро. На службу опоздал, получил заслуженную выволочку от Кононова, но почему-то даже не расстроился.
– Что-то ты, Матюха, опаздывать стал. Небось, всю ночь купчиху свою ублажал? – усмехнулся Прохор, оглядев его. – Больно вид у тебя томный. А глаза блестят.
– Съехал я от жабы этой, Прохор Петрович! – Матвей радостно улыбнулся.
– Да ну? Нешто отпустила? – удивился Прохор.
– Какое там! Сбежал, точно варнак[2] с этапа. Среди ночи, покуда спала, поклажу собрал и дёру.
Прохор хмыкнул недоверчиво, но одобрительно. На физиономии светилось насмешливое ехидство, ему явно хотелось продолжить исследование на тему Матвеевой личной жизни, однако, покосившись, на сидевшего за соседним столом Кононова, Прохор поморщился, будто от зубной хвори, и постно проговорил:
– Ладно, Матюха, давай за работу. Допросов нынче у нас не будет, зато надобно ответ в смоленскую губернскую канцелярию отписать. По вчерашнему доношению на купца Хлопова. Его высокопревосходительство велел, чтоб сами не расспрашивали, а за крепким караулом к нам везли. Да поторопись, надобно бумаги нынче же отправить.
– В Смоленск? – Матвей вскинулся.
– Ну да. В канцелярию генерал-губернатора.
– Прохор Петрович, а нельзя ли мне с нашей почтой канцелярской письмо дядьке отослать?
– Отошли. Бумажкой больше, бумажкой меньше – кому какая разница. Их, чай, не на вес возят.
* * *
[2] каторжник
* * *
Двадцать третьего октября Матвей снова опоздал на службу. С вечера после амурных утех, – сказал бы ему кто ещё полгода назад, что сие времяпрепровождение станет вызывать у него удовольствие, в морду бы дал – долго болтал с Маргаретой. Рассказывал о странном деле Ладыженского.
Буйные рыжие кудри, разметавшиеся по подушке, напомнили Матвею о несовпавшей примете, единственном противоречии, что не позволяло считать Егупова Ладыженским, и он посетовал на это.
– Говоришь, рыжий? – протянула та, задумчиво чертя пальчиком вензеля на его груди. – Есть такой порошок, который персидские женщины запаривают в горячей воде и наносят на волосы и ладони. Он придаёт шевелюре блеск и шелковистость, делает гуще и красивее, а если волосы светлые, окрашивает их в ярко-рыжий цвет…
Маргарета уж давно сладко посапывала, пристроив голову на его плече, а взбудораженный Матвей всё обдумывал историю с разных сторон. Утром служанка разбудила их на час позже обычного. Матвей подозревал, что таким манером вредная Марта пытается выдворить его из спальни своей госпожи. И куда только делась привычка просыпаться на рассвете?
Примчавшись на службу, красный и потный, как заезженная лошадь, Матвей готовился получить очередную головомойку. Однако его опоздания на сей раз никто не заметил. В конторе творилось нечто невообразимое – все тринадцать человек служащих оказались на месте. Но никто не работал – коллеги, сбившись в кучки, вполголоса что-то обсуждали. Быстро пристроив на гвоздь свою епанчу, Матвей подсел к Игнатию Чихачову.
– Что случилось?
– Ночью арестовали около двадцати человек гвардейских офицеров и унтеров. Все колодничьи избы заняли. Ушаков с ночи здесь, а сейчас совещается с князем Трубецким.
– За что их?
Чихачов пожал плечами.
– Уж, верно, не за то, что мух царским указом били… Узнаем.
К вечеру дело уже в общих чертах прояснилось – Пётр Ханыков и Михайла Аргамаков, офицеры Преображенского полка, были возмущены назначением регентом герцога Курляндского. Матвей, как обычно, писал протокол, но, кроме Прохора, на допросе арестованного Ханыкова присутствовали Ушаков и князь Никита Трубецкой. Ханыков, должно быть, был человеком прямым, от слов своих не отпирался. Сообщал прямо:
– За что отца с матерью государевых от правления отрешили? На что нам Курляндский герцог надобен? И без него есть, кому в регентах быть.
Он не отрицал, что собирался поднять свою роту, привести во дворец и арестовать Бирона с Остерманом и Бестужевым. На допросе всплыли новые имена, и в следующие дни арестантов в колодничьих избах прибавилось.
Матвей слушал с волнением, не мелькнёт ли имя Егупова, но про загадочного капрала Ханыков не упоминал.
* * *
Получив первое жалование, которое, как водится, выплатили с задержкой почти в два месяца, Алексей, наконец, решился сделать то, что собирался уже давно.
Поздним вечером в последних числах октября он отправился к знакомому дому. Старый отцовский дом стоял покинутым, окна были темны, парадная дверь закрыта наглухо. Поначалу ему даже показалось, что дом пуст. Однако, зайдя с чёрного хода, он заметил сквозь щель между ставнями едва различимый отблеск пламени и постучал в заднюю дверь.
Очень долго никто не открывал. Алексей, дрожавший от волнения и возбуждения, постучал трижды, прежде чем напряжённое ухо уловило далёкие шаркающие шаги, и спустя ещё полминуты лязгнул засов, и на пороге возник старый Аким.
В руке его была сальная свеча в медном подсвечнике, серая заплатанная рубаха до колен подпоясана верёвкой. Подслеповато щурясь, он с тревогой смотрел на Алексея.
– Никак заплутали, ваше благородие?
– Здравствуй, Аким.
– Не взыщите, ваше благородие, не упомню вас, – виновато проговорил старик.
– Ты снова меня не узнал, Акимушка.
Аким охнул, попятился, в сенях что-то загрохотало, он споткнулся и едва не упал.
– Свят… Свят… Свят… – закрестился прямо зажатой в руке свечой. – Кто ты?
– Акимушка, милый, это же я, Алёша.
И Алексей шагнул за ним следом в приоткрытую дверь.
– Да как же… Да что же… – бормотал слуга, еле слышно, продолжая истово креститься и пятиться внутрь. – Я ж любил тебя, как сына… Не тронь меня, батюшка!
И старик повалился без чувств.
Не понимая, что происходит, Алексей подхватил Акима на руки, отнёс в его каморку рядом с кухней и опустил на сундук, служивший старику постелью. Прислушался. В доме стояла тишина. Алексей выскользнул в коридор. Пары минут хватило, чтобы пробежаться по этажам и понять, что кроме старого слуги и его самого в доме никого нет.
Вернувшись в чуланчик Акима, Алексей стал приводить его в чувство. Побрызгал водой, притащил из кухни уксус, натёр старику виски, и тот, наконец, открыв глаза, вновь с ужасом уставился на Алексея.
– Аким, ну что ты? Нешто так и не признал? – Алексей погладил его руку. – Ну, Акимушка, давай же, опамятуйся. Это я, Алёша. Или ты позабыл меня?
Прикосновение произвело на слугу отрезвляющее и животворное действие, он вдруг сел, схватил Алексея за плечи и стал ощупывать их, пытливо вглядываясь в лицо сощуренными блёклыми глазами. Алексей поднял свечу и поднёс к самому лицу.
– Ну? Узнал?
Внезапно Аким вскочил с сундука с удивительной для его лет прытью и бухнулся на колени перед иконой:
– Матушка Пресвятая Богородице! Царица Небесная, спасибо Тебе, Заступница милосердная! Охранила… спасла… защитила…
И из глаз его хлынули слёзы.
Прошло больше часа, прежде чем, путаясь в словах, то и дело переходя к славословию Господа и Богородицы, Аким поведал, как прошлой зимой к нему пришли из Тайной канцелярии, свезли в крепость и показали растерзанное тело, в котором он по родимому пятну признал своего молодого барина.
Дойдя до этого места, Аким вскинулся и вновь недоверчиво взглянул на своего гостя.
– Не осерчай, батюшка… Прости старика… Покажи мне то пятно, не изволь гневаться на дурака.
Алексей рассмеялся и, расстегнув, спустил кюлоты, предъявив Акиму место, из которого произрастали ноги.
Тот вновь бухнулся на колени и принялся класть земные поклоны, истово шепча вперемешку благодарственные молитвы.
Лишь поздней ночью, едва живой от переживаний, Аким довершил свой рассказ.
– И как ты тут, Акимушка?
– Поперву прошлой осенью пришёл сюда барин чиновный, дом осмотрел и велел мне отправляться в деревню, отколь я родом. Оскорбел я, Олешенька, что с насиженного места незнамо куда идти. У меня уж и сродников-то, поди, не осталось. Всю жизнь при барине прожил с юных годов. И служил с ним вместе, и воевал… Куда податься, не знаю. Стал его упрашивать, чтоб не гнал из дому в зиму. Да барин строгой попался, заругался… чтоб, говорит, старый дурак, тебя тут к Покрову уж не было. Только я уходить собрался, как другой барин припожаловал. Сказывал, дом-де в казну отписан, и покуда новых владельцев нет, надлежит мне за ним присматривать. Так и живу… Пару раз господа захаживали, дом смотрели, да никто на него не позарился. Один так прямо и сказал – энту развалюху токмо ломать да на её месте новые хоромы строить…
– А живёшь-то чем?
Аким вздохнул и улыбнулся виновато:
– Да много ли мне, старику, надобно, Олешенька, чтоб пропитаться? Маланья наша стряпкой у купца Зыбина нынче служит. Подкармливает меня. Она баба, конечно, вздорная, но жалостливая…
Ночевать Алексей остался в отцовском доме. Лёжа в своей постели, он долго смотрел на с детства знакомый кусочек неба в прогале соседних крыш и напряжённо думал.
Значит, он похоронен на Смоленском кладбище. И даже плита надгробная с именем и датами лежит на могиле. Что же всё это означает? Фискалы ошиблись и замучили вместо него ни в чём не повинного человека? От этой мысли Алексей вздрогнул и, найдя глазами висевший в углу образ, перекрестился.
Или, может, специально так подстроили, чтобы закрыть дело. Тогда, больше года назад, Игнатий говорил, что следствием интересовался кто-то из власть имущих, чуть ли не сам герцог Курляндский.
Да, ответ на этот вопрос он вряд ли когда-нибудь узнает…
Стало быть, его больше не ищут. Это, безусловно, радует.
В эту ночь ему снилось что-то солнечное, светлое и радостное, впервые за последние полтора года. Словно, как в детстве, отец перекрестил его спящего и тихонько вышел.
Рано утром, оставив Акиму пять серебряных рублей на пропитание, Алексей вернулся в полк.
* * *
Как-то хмурым дождливым вечером Алексея, возвращавшегося с плаца, поймал Розум.
– Звал я тебя в гости, звал – чую, сам не явишься, так что решил самолично за тобой зайти. Или что? Может, ты со мной знаться не желаешь? – Розум внимательно посмотрел ему в глаза.
– Бог с тобой, Алексей Григорьевич! Что говоришь-то?! – возмутился Алексей. – Я ж тебе жизнью обязан. Навязываться не хотел.
– Так ты и не навязывался, – усмехнулся Розум. – Получается, это я навязываюсь. Всё! Ты, как знаешь, а только ежели и нынче в гости не пойдёшь, обижусь на тебя!
И Алексею, несмотря на усталость, пришлось отправляться в Смольный дворец.
Пока добирались, поговорили о жизни. Узнав, что у Алексея родился сын, казак просиял:
– Рад за тебя, Алёша, и по-хорошему завидую! Крестить-то когда станешь?
– Вот приедут они скоро в Петербург, тогда и покрестим.
– Это здорово! Хорошо, ежели приедут, а то, что за жизнь, когда ты тут, а они там. А хочешь, Лиза моя крёстной матерью твоему сыну будет? Её часто хлопцы приглашают детей крестить. Может, ему это счастье принесёт…
– Рад буду! – Алексей благодарно улыбнулся. – А у вас как дела?
– У нас диво дивное! Бирон Лизаньке содержание положил в пятьдесят тысяч. И вообще весьма любезен. Приглашал в Зимнем бывать в любой день.
Он немного помолчал.
– А ещё сказывают, что за два часа до того, как с государыней припадок сделался, она указ подписала о водворении Елизаветы Петровны во Введенский монастырь, – добавил Розум шёпотом. – И где нынче тот указ, никто не ведает.
– И Бирон не ведает?
Алексей Григорьевич тяжело вздохнул и ничего не ответил.
Во дворце играла музыка. В большой гостиной за карточным столом сидели Елизавета Петровна, невысокая, какая-то на редкость несуразная и некрасивая дама, Лесток и незнакомый Алексею человечек невыразительной внешности.
– Погляди, матушка, кого я тебе привёл! – с порога возгласил Алексей Григорьевич, подталкивая спутника вперёд. Лесток бросил на него быстрый взгляд и отвернулся.
– Здравствуйте, Алексей Фёдорович, – радушно произнесла цесаревна. Её очень украшала улыбка, на щеках появлялись очаровательные ямочки, а большие голубые глаза лучились приязнью. – Рада видеть вас! Проходите, составьте нам компанию.
Алексей, никак не ожидавший, что она не только узнает его, но и имя вспомнит, смущённо присел за стол.
– С Арманом, я чаю, вы знакомы. – Елизавета вновь лукаво улыбнулась. – А это мой самый близкий круг: Мавруша, сиречь Мавра Егоровна, душа наших посиделок, и Карл Иванович, мой учитель музыки.
Невзрачный человечек поклонился, дама улыбнулась.
– Алексей Григорич, ты тоже садись… У меня нынче всех забав – только в карты поиграть, – пояснила она Алексею. – Балов теперь не дают – траур. Вы играете в «мушку», Алексей Фёдорович?
Алексей смутился. В карты он не играл и совершенно не имел лишних денег.
– Боюсь, я совсем скверный игрок, – пробормотал он сконфуженно.
Его неловкость не укрылась от цесаревны.
– Ну коли так, то мы первый кон без вас сыграем, а вы смотрите, спрашивайте, ежели что не поймёте.
Елизавета раздала карты, и началась игра. Алексей сидел рядом с Розумом, который негромко пояснял ему правила. Некоторое время игравшие были заняты лишь картами, но вскоре разговор пошёл о разном.
– Сказывают, что после истории с Ханыковым и Аргамаковым герцог собирается гвардейцев в армию перевести, а на их место набрать курляндцев статного вида, – проговорил Лесток.
– Ну после того как принц Антон отправлен в отставку и более не шеф Семёновского полка, я тому не подивлюсь, – пожал плечами господин, отрекомендованный учителем музыки.
– А что, Карл Иванович, – подала голос Елизавета, внимательно изучавшая свои карты, – верно ли мне сказывали, будто Бирон принцу прилюдно замечания делал?
– Замечания? – Тот рассмеялся. – По́лно, матушка! Да он орал на батюшку императора, ровно на мальца сопливого, едва до дуэли не дошло. Анна умоляла его не трогать мужа, даже обещалась сама за ним смотреть. Будто принц дитё несмышлёное, и за ним пригляд надобен… Да что там Бирон! Ушаков самолично при сенате принцу внушение делал в весьма категоричных выражениях.
– У Ушакова нынче работы много, а ходят слухи, что скоро еще больше будет. – Голос Лестока прозвучал вкрадчиво.
– Я чаю, у его ведомства работы завсегда в достатке, – отмахнулась Елизавета. – Служба такая…
– Не скажи, матушка, – не согласился музыкант. – Говорят, после присяги солдаты, не таясь, рассуждали, что на царство «Петрову дочь надобно»… И что завещание государыни подделано, тоже в народе болтают.
Алексей обратил внимание, что Розум в беседе не участвовал, делая вид, будто поглощён игрой.
– Все-то ты знаешь, Карл Иванович, – рассмеялась цесаревна. – Рекомендую, Алексей Фёдорович: господин Шварц – весьма ловкий человек!
– Ваше Высочество излишне высокого мнения о моих скромных возможностях, – усмехнулся тот.
В этот миг дверь в гостиную растворилась, и на пороге возник камердинер.
– Его Высочество герцог Курляндский! – возгласил он громко.
Присутствующие изумлённо воззрились на дверь, в которую быстрым шагом вошёл грузный человек в богатом камзоле, так изобильно расшитом золотом и драгоценными камнями, что Алексей ему даже посочувствовал. Нелегко, поди, таскать на себе целый алмазный фонд.
Все поспешно поднялись, мужчины поклонились, а Елизавета и её компаньонка присели в реверансе.
– Какая честь для моего скромного дома, Ваше Высочество, – проговорила она с улыбкой. – Не желаете присоединиться к нам?
И сделала приглашающий жест в сторону карточного стола.
– Сожалею, Ваше Высочество, – герцог изобразил на лице любезную улыбку, отчего оно сделалось, кажется, ещё неприятнее, – не располагаю временем. Государственные дела!
Говорил он по-русски, хоть и с сильным акцентом. И Алексей вспомнил пересуды о том, что Бирон за десять лет в России не выучил и десятка русских слов. Выучил, стало быть… И заговорил, когда нужда приспела.
– Что же привело вас сюда?
– Я желал бы говорить с вами. С глазу на глаз, – прибавил герцог, скользнув по присутствующим таким взглядом, будто они были печными горшками, невесть как оказавшимися в гостиной.
– Тогда нам лучше пройти в кабинет. Митрофан, сопроводи Его Высочество, – велела она камердинеру. – Господа, не скучайте без меня. А ты, Алексей Григорич, выдь-ка на пару слов.
Розум вышел вслед за царевной, Лесток и Шварц переглянулись.
– Видно, Его Высочество неспроста пожаловали, – тихо пробормотал музыкант. – Сильную надобность имеют. И приватный интерес…
Мавра Егоровна улыбнулась Алексею.
– Вы служите в Преображенском полку?
Алексей поклонился.
– Отчего вы у нас не бываете никогда? Заезжайте непременно! У нас обычно весело. Балы, спектакли, музыкальные вечера…
В гостиную вернулся Алексей Григорьевич.
– Покуда Её Высочества нет, может быть, кофию подать?
– Как медик не советую пить кофе после заката, – покачал головой Лесток, – способствует учащению сердцебиения и нарушению сна.
– А я, господа, пока путешествовал по Китаю, приохотился к чаю. Кофий там вовсе не пьют…
– Нешто нам на диких китайцев равняться? – хихикнула Мавра и велела камердинеру: – Принеси-ка нам с Алексеем Фёдоровичем кофию.
Розум поманил Алексея за собой.
– Пойдём, Лексей, покурим, покамест Лизы нет, она этого страсть не любит и в горницах «дымить» не дозволяет.
Алексей, хоть и не курил, вышел вместе с казаком, оставаться в обществе Лестока, Шварца и особенно Мавры Егоровны отчего-то не хотелось. Розум прошёл коридором, но, вместо того чтобы выйти на крыльцо, свернул в другую сторону и вдруг открыл перед Алексеем неприметную дверцу.
Они оказались в крошечной, более похожей на чулан, комнатке. Удивлённый Алексей уж открыл было рот спросить, куда и зачем они пришли, но Розум прижал к губам палец и поманил за собой. Сам подступил к противоположной стене и осторожно отворил небольшое окошечко, которое, к удивлению Алексея, вело не на улицу, а в смежное помещение.
– … хочу поблагодарить Ваше Высочество за душевное отношение ко мне, – послышался совсем близко голос Елизаветы Петровны. – Ваша щедрость пришлась весьма кстати, у меня, к несчастью, много долгов.
– Любезная Елисавет, это всё малость, я всегда полагал, что вы достойны гораздо большего. К сожалению, государыня пристрастно относилась к вам, и как я ни старался повлиять на неё, ничего не мог с этим поделать. Ваше Высочество – удивительная женщина, вы рождены блистать, а не прозябать в скудости и безвестности…
– Вы будто сватать меня собираетесь, Ваше Высочество, – рассмеялась цесаревна. – К чему этакие мадригалы?
– Вы не только красивы, но умны и проницательны, дорогая принцесса. Я действительно хочу предложить вам выйти замуж.
– За кого же? – В голосе Елизаветы Петровны послышалось удивление.
– За Петра Бирона, моего старшего сына.
– Вы шутите, Ваше Высочество! Сыну вашему я в матери гожусь! Этакой свадьбой только народ потешать!
– А ежели бы я сам к вам посватался? – Акцент в голосе курляндца сделался ещё сильнее.
– Вы? – Чувствовалось, что вопрос застал Елизавету врасплох.
– Мы бы образовали замечательную партию. Я дам такому бесценному алмазу, как вы, достойную оправу, а вы упрочите моё положение в обществе. И, кто знает… может, малолетний император нам и не понадобится, и на престол взойдут потомки Петра Великого!
– И ваши, – подсказала Елизавета.
– И мои, – ничуть не смутясь, согласился герцог.
– Но Ваше Высочество, ежели память моя не лукавит, женаты? – Голос цесаревны изменился, теперь в нём звучала прохлада.
– Пусть сие обстоятельство никак вас не заботит, – снисходительно отозвался Бирон. – Помех не будет…
– Боюсь, Ваше Высочество, я не смогу оценить оказанной мне чести. Выйти замуж в моём положении можно или от большой любви, или от больших амбиций. Люблю я не вас, а корона меня не манит.
В комнате сделалось так тихо, что стало слышно, как тикают стенные часы.
– Что ж, – помолчав, изрёк герцог, – надеюсь, вам не придётся сожалеть о вашем решении.
– Я тоже, Ваше Высочество.
– Прощайте.
За стеной послышались шорохи и быстрые шаги. Секунду спустя маленькая дверка в углу, которую Алексей сперва не заметил, растворилась, и в комнатушку ворвалась Елизавета. Лицо её пламенело:
– Ты слыхал, Алёша?! Сукин сын! Жених выискался! Да его к супруге братца моего даже камер-юнкером не взяли по низости рода, а он мне смеет марьяж предлагать!
Тут она заметила смущённого донельзя Алексея, замершего в стороне.
– Вы тоже слыхали? – спросила она спокойнее.
– Да, Ваше Высочество.
– И что вы об этом думаете?
– Думаю, что положение герцога весьма шаткое, и он очень хорошо это понимает.
– Да как он смел помыслить даже, что я соглашусь на этакий срам?! – вновь серчая, заговорила она.
– Меня другое беспокоит, – со вздохом пробормотал Розум. – Бирон злопамятен и мстителен, как бы от него отместки какой не вышло…
* * *
Допросы арестованных продолжались. Узников становилось всё больше, Матвею часто приходилось задерживаться на службе допоздна, и его собственное расследование шло не так споро, как мечталось, но всё же оно шло.
Теперь каждую свободную минуту Матвей следил за Егуповым. Переодевшись мастеровым, следовал по пятам за странным капралом. Однако ничего подозрительного в поведении гвардейца не было. С экзерциций тот возвращался в полк и если и отлучался из казарм, то разве что в ближайший трактир, когда оставался без обеда. Пару раз вместе с другими солдатами ходил на базар за провизией, по субботам – в баню, а больше нигде и не бывал.
Матвей уж собирался бросить это неблагодарное занятие – торчать часами на пронизывающем ветру, кутаясь в тощий зипунок, доставшийся в наследство от Маргаретиного дворника, уже не было никаких сил, как вдруг однажды Егупова, как обычно, возвращавшегося с манёвров, остановил высокий чернявый красавец. Он хлопнул капрала по плечу, так что тот слегка пошатнулся, и что-то быстро заговорил. Начала разговора Матвей не расслышал, далековато был, разобрать удалось лишь последнюю фразу.
– …ежели и нынче в гости не пойдёшь, обижусь на тебя… – выговаривал преображенцу чернявый.
И Егупов отправился вслед за незнакомцем. Пройдя саженей сто, они вместе уселись в карету.
Хмурый ноябрьский день напоминал вечер уже с самого утра, а после полудня и вовсе подёрнулся мутными сумерками. Пользуясь мглой и наползавшим с Невы туманом, Матвей, долго не размышляя, пристроился на запятках. Интересно, что это у Егупова за знакомец такой – при собственном экипаже, а виду простецкого?
О чём говорили в карете, Матвей, само собой, не услышал – колымага скрипела не хуже крестьянской телеги, на кочках сотрясалась так, что только держись, чтобы не свалиться. Однако домчали с ветерком, от которого Матвей в своём зипунке совсем задрог.
Заметив, что возница замедлил ход, он незаметно соскочил с запяток и побрёл неровной походкой подгулявшего мастерового. Карета остановилась возле большого богатого дома. Егупов и его спутник вышли, поднялись на крыльцо и скрылись в сенях.
Матвей заозирался – место было незнакомое, да и туман из соумышленника, укрывавшего его на запятках, превратился в противника, что теперь скрывал от Матвея окрестности.
– Слышь, мил человек, заблукал я… – обратился Матвей к проходившему мимо мужику. – Куда меня черти заволокли, не подскажешь?
– Смольный двор здесь, – отозвался старик-прохожий. – А это Девичий дворец государыни Елисавет Петровны.
* * *
В начале ноября пришёл ответ из Смоленска.
Дядька Степан писал, что Егупова знает прекрасно и что переводу Павла Ивановича в Петербург радовался весь Нарвский полк, поскольку более неудобного офицера в нём не было. Кроме заносчивости и мелочности Егупов славился редким для тихой гарнизонной жизни разгулом: то карты, то дуэли, то пьяный дебош с непотребными девками. О нём ходили скандальные слухи, что картёжная Фортуна любит его небескорыстно – якобы поручик обладал на редкость искусными пальцами.
Вместе с тем был он человеком отчаянной храбрости и во время турецкой кампании не раз проявлял отменное геройство. Многие в полку были обязаны ему жизнью. Так что прошение о переводе командующий, полковник фон Каркетель, подписал, крестясь двумя руками – одной на лютеранский манер, другой – по-православному.
Отложив письмо, Матвей улыбнулся. Не зря беспокоил родственника. Вот, пожалуй, картинка и сложилась. Вся, полностью. Теперь можно и к Ушакову на доклад. Пора.
Что ж, вот завтра прямо с утра он к нему и отправится.
* * *
Незаметно подступил ноябрь. Филипп писал, что к декабрю планирует привезти всех в столицу, и Алексей буквально считал дни до встречи. Впрочем, дни те летели, как осенние листья на ветру.
В ночь с седьмого на восьмое ноября Алексей в паре с Зубовым, как обычно, стоял на карауле в Зимнем дворце.
С вечера в казармах наблюдалась непривычная ажитация – вдруг пожаловал сам фельдмаршал. Поприветствовав солдат традиционным вопросом: «Как служится, орлы?», Миних вместе с адъютантом проследовал в сопровождении всего командного состава в обер-офицерский двор.
Узнать, что произошло, Алексею не довелось, поскольку пора было заступать в караул. Сегодня их с Зубовым пост располагался у подножия парадной лестницы. С вечера всё было, как обычно, но около двух часов ночи вдруг началось странное. Сперва мимо пробежал поручик Чирков, командовавший в этот день караулом, и вскоре во дворец вошёл Миних. За ним адъютант и несколько офицеров. Алексей с удивлением заметил, что это были офицеры, не занятые нынче в охране дворца. Быстро и ни на кого не глядя, фельдмаршал проследовал в сторону личных покоев императора и его родителей. Очень бледный Чирков шагал следом.
Прошло минут десять, и мимо поста вновь пробежал начальник караула – от обычной его вальяжности не осталось и следа. А после случилось нечто уж и вовсе несообразное: все караульные офицеры следом за Чирковым потрусили в направлении императорской спальни. Алексей с Никитой встревоженно переглянулись.
Минуло ещё с четверть часа. Со стороны внутренних покоев слышались неясный шум и неразличимые голоса. И вдруг раздался дружный рёв: «Да здравствует император! Виват!», и по дворцу со всех сторон зазвучали быстрые шаги.
Стоявшие у лестницы Ладыженский и Зубов с возрастающим изумлением наблюдали, как отовсюду к дверям спешат офицеры в сопровождении снятых с караула гвардейцев. Толпа вывалила на улицу. Одним из последних мимо пробежал сам Миних. Несмотря на неюные лета, двигался фельдмаршал легко и стремительно. Уже пройдя мимо, он вдруг обернулся, окинул внимательным и, как показалось Алексею, оценивающим взглядом, его и Зубова и обратился к Никите:
– Кто таков?
– Рядовой Преображенского полка Никита Зубов! – отрапортовал тот, браво тараща глаза.
– Следуйте за мной. А вы, – приказал он Алексею, – оставайтесь на посту.
И торопливо зашагал к выходу. Зубов, на секунду замешкавшись, бросился догонять графа – шаг у главнокомандующего был широкий.
