Текст книги "Виват Елисавет! (СИ)"
Автор книги: Анна Христолюбова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)
Точно сквозь сон донеслись слова венчального обряда:
– Имаши ли, Парфен, произволение благое и непринужденное взяти в жены сию Софью, ею же пред собою зде видеши?
– Имам, честный отче. – Ответ Парфёна прозвучал сипло, словно у того перехватило горло.
– Не обещался ли иной невесте?
– Не обещался, честный отче.
– Имаши ли, Софья, произволение благое и непринужденное взяти в мужья сего Парфена, его же пред собою зде видеши?
Соня молча опустила голову. Священник подождал несколько секунд, вздохнул, перекрестился и принялся венчать дальше.
* * *
Этой ночью он не сомкнул глаз. Метался по кабинету, изнывая от тоски и беспокойства. Где сейчас Соня? Не обижают ли её? Не наказала ли графиня? Точно ли венчать станут в Сольцеве?
За окном мела метель, выл ветер, словно оплакивал горькую Сонину судьбу.
Едва отступила чернильная темнота и засерел унылый зимний рассвет, Владимир велел седлать коня. Данила подробно объяснил, как добраться до Сольцева кратчайшей дорогой через лес, и предлагал сопроводить. Но Владимир, боясь задержки, отправился в путь один.
Метель уже не мела, сквозь низкие облака сочился поздний тусклый рассвет. Конь вяз в снегу, с трудом передвигаясь по лесу. Время шло, Владимиру казалось, что восемь вёрст, отделявшие Ожогино от Сольцева, он давно уже должен был проехать, а село всё никак не показывалось.
Наконец, когда напряжение достигло предела, лес поредел, за деревьями наметился просвет, и напряжённое, как всё естество, ухо уловило знакомый звук, с которым ударяет молот по наковальне.
Владимир пришпорил усталого коня и выехал на околицу села возле самой кузни. Чтобы не терять ни секунды драгоценного времени он, не спешиваясь, подъехал к воротам, почти въехав внутрь, и крикнул:
– Подскажи, любезный, как к церкви проехать?
Голый по пояс богатырского сложения мужик вытаращил на него глаза. А двое чумазых мальчишек-подмастерьев ещё и рты поразинули, словно к ним вдруг пожаловал сказочный человеко-конь китоврас и попросил подковать его на все четыре копыта.
– Ну! Чего молчишь, остолбень! – рявкнул Владимир. – Где здесь церковь?!
Должно быть, вид у него был совершенно безумный, потому как пацанята, точно мыши, порскнули по углам, а кузнец, аккуратно пристроив на наковальню молот, осторожно приблизился.
– Церква? – переспросил он озадаченно. – Дык в Сольцеве, барин… У нас нету…
Внутри всё враз заледенело, будто из кузни пахнуло не жаром, а пронизывающим стылым ветром.
– А это что за село?
– Деревня, барин. Никольское.
– А Сольцево далеко?
– Двунадесять[1] вёрст.
Застонав, он закрыл руками лицо.
* * *
[1] Двенадцать
* * *
И вновь Владимир гнал измученного коня по заснеженной дороге. Лошадь дышала хрипло, с натугой, от крупа валил пар. Владимир чувствовал, что ещё немного, и конь упадёт. Он опоздал… опоздал…
Окончательно развиделось, и сквозь облака даже временами проглядывало усталое, как его лошадь, блёклое солнце. Но он всё пришпоривал, понукал едва живое животное, с боков опадала розовая пена.
– Господи, пожалуйста, помоги! – шептал Владимир, точно в горячке. – Не дай мне опоздать! И я больше ни о чём и никогда тебя не попрошу…
Священник дочитал отрывок из Евангелия и следующие за ним молитвы, тяжело ступая, взошёл в алтарь и вынес потемневшие от времени медные венцы.
– Венчается раб Божий Парфен рабе Божией Софье во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь, – трижды возгласил батюшка и протянул Парфену расположенный на венце образ Спасителя.
Тот поцеловал образок, и венец возложили ему на голову.
– Венчается раба Божья Софья…
Соня зажмурилась, глотая слёзы.
* * *
Владимир галопом подлетел к бревенчатой приземистой церквушке, на ходу соскочил с коня и ворвался внутрь.
У алтаря, низко опустив голову, стояла Соня, с ней рядом рослый мужик, перед ними – невысокий седой священник с венцом в руках.
– Венчается раба Божья Софья рабу Божию Парфену…
– Стойте! – закричал граф бешено. – Остановитесь!
Священник вздрогнул, едва не выронив венец, а остальные заозирались.
Владимир подбежал к стоя́щим, схватил Соню, глядевшую на него точно на привидение, и прижал к себе. Парфён, сжав кулаки, шагнул следом:
– Оставьте, барин! Нас уж повенчали!
– Я успел? – спросил Владимир у Сони.
Та медленно, будто в полусне, кивнула и спрятала лицо у него на груди.
– Я тебя никому не отдам! – Владимир обнял её, целуя залитое слезами лицо.
И тут Парфён бросился на него.
Сцепившись, они покатились по дощатому полу, Соня сдавленно ахнула. Накопившееся напряжение выплеснулось в такую бешеную ярость, что у Владимира потемнело в глазах. Он, рыча, наносил удары, не чувствуя боли и не видя ничего вокруг.
Когда их растащили, оба были изрядно потрепаны. У Владимира оказалась разбита губа, на скуле наливался синяк, а у Парфёна из носа текла кровь.
– Вон отсюда, охальники! – закричал батюшка и замахнулся на расхристанных драчунов. – Буйство непотребное в Божьем храме учинили! Покарает вас Господь за кощунство!
Мужик, что вёз Соню, и дюжий алтарник[2], выбежавший на шум из пономарки[3], в тычки выволокли Парфёна из храма, Владимир, прижимая к себе полубесчувственную Соню, вышел сам.
* * *
[2] Помощник священника в алтаре.
[3] Пономарка – служебное помещение в храме, где хранится церковная утварь и могут находиться алтарники.
* * *
Графиня Тормасова сидела в кабинете, бездумно глядя на серевшие за окном сумерки. Теперь она часто так сидела, погружаясь в неясные, полузабытые воспоминания. С тех пор как сбежали дочери, забот не осталось. Хозяйственные дела не занимали её, а других не было.
В Петербург Евдокия Фёдоровна не выезжала и у себя не принимала, проводя дни в кабинете. Духовную давно составила, а прочие заботы на пороге вечности казались столь пустяшными, что не стоили внимания.
Нет, сперва она предприняла попытку найти князя и сбежавших дочерей, даже сгоряча обратилась к одному влиятельному при дворе господину, знакомцу покойного мужа. Тот обещал помочь ей встретиться с государыней или хотя бы с герцогом Курляндским. Одно время на слуху была история, как императрица отправила на каторгу не в меру ретивого жениха, что умыкнул девицу без родительского согласия и тайком на ней повенчался.
Но потом ровно глаза открылись: разразится скандал, от её дочерей отвернётся всё общество, и даже если удастся расторгнуть брак с князем, шансов на хорошую партию у них уже не будет.
Как-то раз, когда она деятельно строила планы преследования, Пётр Матвеевич, выслушав её, тяжко вздохнул:
– Коли вы хотите отомстить и отравить жизнь девочкам, вы поступаете верно, а если желаете добра – нет. Теперь уж неважно, кто прав, кто виноват. Всё случилось, как Господь попустил. И ежели станете добиваться огласки, ничего, кроме тягот, детям своим не принесёте. Подумайте о том…
И Евдокия Фёдоровна поняла, что он прав.
В доме было тихо. Теперь всегда было тихо. Слуги старались не попадаться ей на глаза и передвигались, кажется, на цыпочках. Либерцев, постаревший за последние месяцы лет на десять, тоже не докучал. Чувствовал, что ей не хочется ни видеть его, ни разговаривать.
Тем более странным показался внезапно раздавшийся в коридоре шум.
– Пошёл вон, холоп! – рявкнул поблизости смутно знакомый голос, и дверь в кабинет распахнулась, с грохотом ударившись о стену.
Евдокия Фёдоровна в изумлении уставилась на графа Вяземского, что, отшвырнув в сторону лакея, быстрыми шагами ворвался в комнату и остановился посередине.
– Сударыня! – Голос молодого человека дрожал от сдерживаемого бешенства. – Хочу поставить вас в известность: я забрал Соню. Она будет жить у меня. Можете, ежели пожелаете, обвинить меня в краже вашего имущества. Вот деньги на тот случай, коли вы одумаетесь и решите всё же продать мне её, на них можно купить небольшую деревеньку.
Он швырнул на бюро звякнувший кошель и шагнул к двери. На мгновение задержался у порога, бросил на ошеломлённую Тормасову исполненный ярости взгляд и добавил:
– Но если вы объявите её беглой, я вас убью!
И вышел вон.
Глава 2. Ведьма
Вязкая чернота засасывала, словно зловонное болото. Была она осязаемой, липкой, холодной. Не давала дышать. Она скрывала в себе нечто отвратительное, скользкое, и это «нечто» кружилось вокруг, неуловимо касалось шеи и спины, взвизгивало и хохотало пьяной кабацкой девкой. Волосы на затылке поднимались дыбом, словно от чьего-то леденящего дыхания.
Он шёл. Спотыкался. Каждый шаг стоил неимоверных усилий. Вдоль позвоночника тёк пот, подошвы уходили в студенистое и мягкое, как кисель, но он даже не мог увидеть, что там под ногами, лишь слышал противные чавкающие звуки, с которыми студень выпускал наружу его ступни.
Он не знал, куда идёт. Он не видел даже собственного тела, и иногда начинало казаться, что его просто нет. Что он сам – та же вязкая зловонная чернота.
Он знал, что останавливаться нельзя – тогда то жуткое, что дышало в спину, поглотит его целиком, не оставив даже души. Ноги уходили в студень всё глубже, а от ступней поднимался холод, он чувствовал, как стынет в ногах кровь, и знал: когда лёд дойдёт до сердца, чернота растворит его, и он станет её частью, как то, хохочущее, что с визгом шныряло вокруг.
* * *
По заснеженным зимним дорогам до Твери добирались едва ли не месяц. Лошадей не меняли, останавливались на постоялых дворах.
К концу первой недели ударили холода. Пришлось нанять сани в одном из попутных сёл. Путешественники прикрыли лица меховыми масками, и теперь уж даже самый внимательный и досужий наблюдатель не смог бы опознать в числе проезжих дам.
Холод, грязь, тучи насекомых, что кишели на постоялых дворах и в крестьянских избах, где приходилось ночевать, к концу пути вымотали Лизу так, что все горести, тревоги и желания отошли в тень, уступив место единственному – смыть с тела многодневную грязь, упасть в нормальную постель и спать, спать, спать… Сутки, двое, неделю…
В Твери задержались дней на десять. Как на грех, морозы сменились сильными снегопадами. Филипп снял купеческий дом, путешественники перевели дух, купили необходимые вещи, одежду для дам, которым пришлось путешествовать без багажа. Князь отправил гонца с письмом к управляющему, чтобы тот распорядился привести господский дом в жилое состояние.
Лиза изнемогала – они уже почти у цели, в двух шагах, а путешествие всё не кончается. Силы и моральные, и физические иссякли, она чувствовала себя опустошённой и разбитой, как накануне болезни.
Наконец, установилась ясная погода. Дорога до имения, которая летом заняла бы часов восемь, теперь, после снегопада, отняла почти двое суток. Верховых коней пришлось оставить на постое в Твери, они сильно вязли в свежем снегу, проваливались, ранили ноги о наст.
Господский дом, стоявший чуть в стороне от села, был невелик и походил на дома тверских купцов – бревенчатый сруб в одно жильё[1] на высоком каменном подклете. На его фоне княжеская усадьба под Петербургом смотрелась просто дворцом. Внутреннее убранство тоже оказалось весьма незатейливым, но Лиза даже не замечала его простоты.
Отдохнув, отоспавшись, напарившись в бане, она немного пришла в себя, и теперь вся её жизнь превратилась в ожидание. Она мысленно подсчитывала, прикидывала, сколько вёрст от Петербурга до Риги и обратно, сколько потом до Твери… Выходило, что Алексей появится месяца через два, не раньше, а ведь ещё неизвестно, сколько придётся дожидаться человека, с которым он должен был встретиться.
Лиза уговаривала себя, убеждала, что ждать ещё рано, но всё равно ждала. Если к дому подъезжали сани, сердце её совершало кульбиты и курбеты, норовя выскочить наружу.
Дорожные тяготы сказались на здоровье. Лиза плохо спала, потеряла аппетит, временами накатывала дурнота – словно туман, сквозь который звуки и образы проникали с трудом.
И ещё отчего-то одолевала безотчётная тревога. Для неё не было никаких разумных резонов, но беспокойство нарастало как снежный ком, пущенный с горы.
Однажды, встав из-за стола после обеда, Лиза вдруг потеряла сознание. За окном мела метель, свирепо выл ветер – о том, чтобы отправиться в Тверь за лекарем, не было и речи. Перепуганная Элен бросилась за советом к кухарке, немолодой молчаливой Ефросинье, узнала, что в селе есть бабка-целительница, и послала дворовых людей за ней.
«Бабка-целительница» оказалась шустрой живой бабой лет сорока. Она осмотрела Лизу, пощупала живот, груди и сообщила:
– Тяжела ты, барыня. К осени родишь.
* * *
[1] в один этаж
* * *
Филипп поднял голову от расходной книги, над которой склонившись сидел и в изумлении воззрился на Элен.
– Что ты сказала, прости, я, кажется, неверно расслышал.
– Да нет, ты расслышал всё правильно. – Элен почувствовала, что краснеет. – Лиза ждёт ребёнка.
Кажется, только её присутствие удержало мужа, чтобы не присвистнуть. Элен путанно и многословно пересказала разговор с бабкой-целительницей и взглянула умоляюще:
– Как ты думаешь, Алексей уже должен был вернуться из Риги?
Филипп нахмурился, что-то прикидывая и вычисляя, и покачал головой.
– Думаю, ждать ещё рано. Сейчас не лето, его могла задержать непогода. Он мог провести много времени, дожидаясь Шетарди. А вернувшись в Петербург, мог получить от Лестока новое задание. Причин для беспокойства нет.
– А Владимир? Они ведь ехали вместе. Возможно, и назад сообща возвращались. Ты не мог бы отправить ему письмо?
Филипп вздохнул.
– Если бы здесь был Данила, я бы, конечно, послал его к Володе, но Данилы нет, а из местных людей я никому не могу довериться до такой степени. Мы можем раскрыть наше убежище, и тогда все усилия, и наши, и Володины, окажутся тщетными. Давай подождём ещё месяц. Если граф уже вернулся в имение, то Данила наверняка скоро приедет к нам.
От его слов Элен почти успокоилась. Впрочем, тревога, что скреблась на дне души, была связана с другим, письмо графу развеять её не могло. Она подошла к мужу и обняла сзади, уткнувшись лицом в стянутые лентой каштановые кудри. От волос приятно пахло полынным отваром.
– Не сердись. – Она виновато потёрлась щекой о его затылок. – Я знаю, как ты относишься к Ладыженскому… – Элен запнулась, не зная, как выговорить вслух то, что тревожило её. – Но он так странно вёл себя с ней… Как ты думаешь, он женится на Лизе?
* * *
Лошадь прядала ушами, всхрапывала, вскидывала морду и категорически не желала двигаться вперёд.
– Да что с нею нынче! Ровно с ума сошла… – Возница спрыгнул с облучка и в сердцах рванул под уздцы – Но, прокля́тая! Анчутка на тебе, что ли, ездит?
– Да погодь, Клементий, – отозвался чернобровый красавец богатырской стати и тоже выпрыгнул из саней. – Не доехали-то самую малость. Вон уж и порубки наши видать, присыпало их вчерашней метелью. Да не рви ты её за уздейку. Пускай покуда тут постоит, успокоится.
И он зашагал в сторону знакомой поляны, проваливаясь по колено в сверкающий пушистый снег. Солнце сияло так, что мгновенно заслезились глаза.
– Красота-то какая! Эх…
Возница, однако разделять восторги спутника не спешил, привязывал лошадь к дереву, сердито выговаривал ей, обзывая «волчьей сытью» и «ослихой».
Обогнув купу молодых ёлок обочь дороги, богатырь вышел на широкую прогалину и остановился как вкопанный.
– Клементий! Глянь-ка…
Возница, уже закончивший читать нравоучения кобыле, догнал его и, выглянув из-за плеча, охнул и подался назад:
– Господи Иисусе… Вот так дела, Лексей Григорич…
– А ты «волчья сыть», «волчья сыть»… Как же ей не бояться, когда тут этакое…
Просека напоминала побоище. Окровавленный снег утоптан, а посреди просёлка лежали перевёрнутые чухонские сани и две растерзанные лошадиные туши. Чуть поодаль нашлось и обезображенное тело человека.
– Эх, горемыка… – Клементий сдёрнул с головы треух и перекрестился. – Ведь две версты до нас не доехал… Схоронить надо, Лексей Григорич…
– Схороним, конечно. Погодь, давай сани кувырнём. Подцепим их к нашим, да и довезём бедолагу… Эх, отпевать-то его как, коли незнамо кем крещён?
Вокруг саней валялись кровавые ошмётки лошадиных внутренностей и пахло, как на бойне. Мужчины с двух сторон ухватились за опрокинутую повозку и без особых усилий поставили её на полозья.
– Лексей Григорич! Глянь…
На снегу под санями лицом вниз неподвижно лежал человек.
* * *
– Простынешь, Григорич… – Клементий неодобрительно покачал головой, глядя, как спутник стянул с себя тулуп и пытается закутать человека, лежащего в санях.
– Ништо, не успею! – отозвался тот и забрался на облучок. – Поехали, Клементий, покойника после заберём. – Он обернулся в сторону, где виднелось на снегу скорчившееся тело, сдёрнул малахай и поклонился в пояс: – Ты уж прости нас, добрый человек, не серчай…
Второй вскочил в сани, богатырь гикнул мощным басом, и нервно топтавшаяся на месте кобыла взяла с места резвой рысью.
Не прошло и получаса, как сани въехали в село и подлетели к группе затейливых каменных строений, стоявших наособицу от крестьянских дворов. Тот, что звался Алексеем Григорьевичем, легко, словно младенца, подхватил свою находку и понёс в горницу.
– Антиповна! – на ходу крикнул он куда-то внутрь. – Баню затопляй! Да поживее!
За покойником отправили мужиков из села, а сами занялись своей находкой. Теперь Алексей Григорьевич смог рассмотреть её как следует. Человеку, найденному под опрокинутыми санями, было на вид лет тридцать, черноволосый, смуглый, на щеке глубокий шрам, должно быть, от сабли. Первым делом его отнесли в расположенную на заднем дворе баню, раздели и бережно вымыли.
– Глянь-ка, Григорич, – негромко позвал Клементий, окатив незнакомца тёплой водой.
Алексей Григорич присвистнул – вода, стекавшая с волос, напоминала чернила.
– Ну-ка… – Он склонился над лежащим и провёл рукой по лицу, на ладони остался отчётливый коричневатый налёт. – Вот так дела! Никак, ряженый…
Клементий намочил тряпицу и тщательно отёр всё лицо – кожа сделалась белее, уродливый шрам со щеки исчез вовсе, и человек, лежавший перед ними, вдруг оказался моложе лет на десять.
– Ох, Григорич… – Клементий тревожно взглянул на приятеля. – Кабы нам с ним в беду не угодить…
Но тот легкомысленно махнул рукой.
– А ты не болтай, и не угодим. Его же кроме нас с тобой и не видал никто. Ладно, опосля разберёмся, что за гусь. Ноги мне его не нравятся. – И чернобровый нахмурился.
Клементий покачал головой.
– Обморозился, горемыка. Немудрено… Часов десять на снегу пролежал, не меньше.
Из бани Алексей Григорич отнёс найденного к себе в горницу, уложил на кровать и отправился в дальние покои.
Высокая красивая женщина в тяжёлом парчовом сарафане и бархатной с жемчугами кике[1] раскладывала за столом пасьянс.
– Здорова ли, матушка? – Он подошёл и по-хозяйски поцеловал красавицу в губы.
– Здравствуй, Алёшенька! – Женщина ласково улыбнулась. – Что-то с утра тебя не видно. Чем занят?
– По дрова с Клементием ездил. В рощицу берёзовую, что в сторону Рыбинки. Мы там давеча напилили, а все зараз не увезли, ну и решили по морозцу прогуляться.
Женщина поморщилась:
– Чай, окромя тебя дров у нас некому напилить? Ты ж мой управляющий, а не дровосек…
Мужчина усмехнулся и, присев рядом, притянул красавицу к себе.
– Ну не сердись, душа моя, надо же было вчерашний хмель из головы выгнать…
– Его туда и впускать не стоило, – фыркнула женщина и нахмурилась.
– Ну не серчай, матушка… Виноват… Знаешь ведь – папашина кровь дурная во мне бродит. Ты в следующий раз, как забедокурю, вели меня башкой в сугроб сунуть, я и опамятуюсь…
И быстро, чтобы избежать новых упрёков, добавил:
– Погодь, Лиза, слушай дальше-то, я ж не досказал тебе… Прошли мы через рощу, а там всё в следах кровавых, две лошади растерзанные лежат и человек… А рядом сани перевёрнутые. Мы их подняли, а под ними ещё один – живой. Повезло ему, сани чухонские – с высокой спинкой, прикрыло ими, волки и не добрались. Вытащили мы его, а он уж замёрз почти. Ну и скорей сюда. Привезли, в бане отогрели. В беспамятстве он, не очнётся никак – стонет только, и ноги, статься, дюже поморожены. Медикуса бы к нему…
Женщина бросила на стол карты, что всё ещё сжимала в руках, и поднялась:
– Где он?
– В светёлке у меня.
– Ступай, сейчас Армана сыщу, и придём к тебе.
Она вышла, и Алексей Григорьевич отправился в свои покои. Возле постели, где лежал раненый, топталась ключница Антиповна.
– Ты бы, Ляксей, Шаклуниху к нему позвал, – прошамкала она.
– Это кто такова?
– Ведьма, что за деревней живёт. Народ тутошний разными снадобьями лечит.
– Что ж, дело говоришь, скажи Клементию – пускай съездит. Знает, где её сыскать?
Старуха покивала и вышла.
* * *
[1] Древнерусский женский головной убор, род повойника.
* * *
Спустя часа два вокруг лежащего собрался целый консилиум. Кроме чернобрового Григорича и старухи Антиповны, в комнате находилась давешняя красавица в расшитом перлами сарафане, подбитой куньим мехом душегрее и валенках и невысокий рыхловатый человек с чисто выбритым лицом, в европейской одежде и кудлатом парике.
Было натоплено, душно, пахло пижмой, пучками висевшей по углам.
Бритый тщательно осмотрел пострадавшего со всех сторон, притом красавица даже и не подумала выйти или отвернуться.
– Что скажешь, Арман? – поторопила она медикуса.
– А что тут говорить… – Бритый поморщился. – Гиблое дело… Ноги отморожены. Похоже, и гангрена уж начинается. Вряд ли спасти возможно. На спине кровоподтёк, удар прямо по позвоночнику пришёлся. Сломан ли, покуда неясно…
Женщина нетерпеливо дёрнула плечом:
– И что же делать? Коли жив, значит, лечить надобно.
– Не вижу, чем можно помочь. Разве кровь пустить, но не думаю, что это сильно улучшит состояние…
– Нельзя ему кровь отворять, – донёсся от двери низкий звучный голос. – Помрёт он от того. Куда ему кровь выпускать, коли он и так худой да синий, в чём только душа держится.
Присутствующие обернулись. В дверях стояла старуха. Кожа изборождена морщинами, седые волосы заплетены в две густые косы длиною почти до пояса. Из одежды посконная рубаха с овчинной душегреей, шерстяная юбка. На голове чёрный платок, повязанный необычно – не под подбородком, а назад, спереди спускаясь низко до бровей.
– Это ещё кто? – недоумённо отозвался бритый.
– Шаклуниха, – пояснила Антиповна, кланяясь вошедшей, – зелейница.
– Знахарка? – Медик презрительно скривил пухлые губы. – Ну что ж, вот пусть она его и пользует.
И он быстро вышел из комнаты, едва не толкнув старуху плечом.
– Арман! Постой! – крикнула женщина, но тот уже скрылся за дверью.
Шаклуниха подошла к кровати, отдёрнула перину, которой был закрыт лежащий. Сухие руки с тёмной, словно обожжённой, кожей, бегло ощупали тело.
– Повороти его, – велела она вошедшему следом Клементию.
Тот послушно перевернул молодого человека вниз лицом. Пальцы проворно и ловко прошлись вдоль позвоночника, нажимая то там, то тут. Раненый застонал, но не очнулся.
– Хребет цел, – сказала старуха. – Ноги поморожены сильно, но не мёртвые, может статься, что и отойдут.
Она обернулась к Алексею Григорьевичу:
– Отвезёшь его ко мне. Что смогу, сделаю.
И пошла из горницы. Но в дверях остановилась и обернулась к находившимся в комнате людям. Внимательно окинула всех не по-старчески живыми чёрными глазами. Задержалась взглядом на женщине, с любопытством и опаской глядевшей на неё. И вдруг низко, в пояс ей поклонилась. А затем, развернувшись, вышла.
* * *
Прошёл январь, близился к концу февраль – вестей от Алексея не было. С каждым днём Лиза становилась всё беспокойнее. Элен видела, как она тенью бродит по дому, не раз слышала, как та вскакивала среди ночи, когда ей чудился звон колокольчика.
Как могла Элен утешала её, твердила про тяготы зимнего пути, про непредвиденные задержки и прочее. Лиза слушала, кивала, но Элен видела, что сестра с каждым днём словно закрывается ото всех и всё глубже погружается в себя.
Её состояние тоже давало себя знать – Лизу постоянно тошнило, она исхудала, почернела, на осунувшемся лице остались одни глаза, в которых всё чаще Элен видела затравленное выражение.
Элен вся извелась, глядя на сестру, раздражалась на Филиппа за его бездействие и даже как-то накричала, устроила истерику со слезами. Тот всё-таки написал письмо Владимиру и отправил с одним из дворовых, но ответа скоро не ждали.
И к Элен всё чаще приходила гадкая мысль, что Алексей просто сбежал от Лизы. Вспоминалась его холодность к ней, отчуждённость, с которой тот держал дистанцию. Тогда, перед побегом, он, должно быть, поддался усталости и напряжению, и между ним и Лизой произошло то, что произошло. Возможно, Лиза сама проявила инициативу – Элен не решалась спрашивать об этом, – а Ладыженский просто пошёл у неё на поводу. А когда угар схлынул, он вернулся в своё обычное состояние холодного отчуждения. Лиза в безопасности, ей ничего не угрожает, совесть его спокойна, и он про неё и думать забыл, занимаясь своими делами. Быть может, узнав о ребёнке, он даже женится на ней, подозревать Ладыженского в низости – способности обесчестить и бросить девушку Элен всё же не спешила. Но было ясно, что человек этот не любит Лизу.
Видя, как сестра не находит себе места, Элен от подобных размышлений мучилась и плакала. И ненавидела Алексей Ладыженского.
* * *
Вязкая чернота не хотела отпускать. Словно трясина обволакивала тело, засасывала. Он сопротивлялся яростно, бешено – рвался, как рвётся из силка пойманный зверь, но силы таяли, уходили, будто вода из плотно сжатых пальцев. Он давно бы перестал трепыхаться и погрузился в липкий холод, но что-то держало, не давало сдаться – далёкий голос, тихий, как шорох ветра, очень знакомый. Он не помнил чей, только знал, что это голос очень близкого человека. Самого близкого.
Когда он замирал, чтобы собрать последние силы для сопротивления, издалека наплывали распевные, как музыка, слова: «Обрати на путь правый заблудшую окаянную душу… На Тебе, Владычице моя Богородице, возлагаю все упование мое…» Они окутывали тёплым, точно дыхание, облаком, и вязкая чернота съёживалась и отступала.
И впереди, наконец, будто солнечный прогал в грозовой туче, появился просвет. Алексей устремился к нему из последних сил.
Жизнь возвращалась в тело частями. Сперва он услышал далёкий голос, что-то напевавший. Не тот, что прежде – незнакомый, слов не разобрать, но сами звуки отчего-то несли успокоение, будто материнская песня над колыбелью.
Открыв глаза, Алексей не понял, где находится. Поперву он вообще ничего не увидел, и лишь спустя несколько минут из черноты проступила тёмная камора с низким потолком. Стены из брёвен. Виднелась лишь небольшая часть горницы, остальное скрывала холстинная завеса. В углу висели закопчённые образа, перед ними лампада.
Он повернул голову – щека коснулась чего-то мягкого. Кажется, он лежал на сундуке, покрытом волчьими шкурами – остро и тревожно пахло зверем. Сверху его прикрывало лоскутное одеяло.
За занавеской слышались шаги, что-то позвякивало, и звучный глубокий голос негромко пел:
– Что, соловушка, невесело сидишь?
Что головушку повесил, зерна не клюёшь?
Пошто в кле́тушке златой песен не поёшь?
– А не надобно мне кле́тушки с золотым шестом,
А надобно мне ро́щинки с зелены́м листом…
Алексей попробовал привстать, но не смог – сильно болела спина.
Занавеска отдёрнулась, и к ложу подошла старуха. Она была совсем древней: кожа кирпичного цвета, вся изборождённая морщинами, крючковатый нос и кустистые брови. Но глаза, чёрные, горячие, казалось, светились, как у волка. В руках у неё был ковш с небольшой ручкой.
– Вернулся? – непонятно спросила она, ловким движением приподняла верхнюю часть его тела, заставив принять полулежачее положение, и поднесла к губам ковш. – Пей!
Алексей сделал несколько глотков. Варево было горьким и пахло противно. Он поморщился.
– Откуда? – Голос прозвучал слабо и вместе с тем сипло.
– Оттуда. Из небытия, – пояснила старуха. – И хорошо. Рано тебе туда ещё.
– Где я?
– У меня в избе. – Старуха поставила ковш и стала растирать ему плечи и руки. Ладони были сухие, тёплые и на удивление сильные.
– Кто вы?
– Люди Шаклунихой кличут. – Она ловко перевернула его лицом вниз, и руки заскользили по спине.
– Вы знахарка?
– Люди ворожеей почитают. – Алексею почудилась в её словах усмешка. – Травами лечу да заговорами.
– Как я сюда попал?
– Мужики привезли. Они тебя в лесу сыскали. Волки на вас напали, не помнишь?
– Помню… – Алексей старался не стонать от боли и поэтому говорил с трудом, сквозь крепко сжатые зубы.
– Коней задрали и спутника твоего. А тебе повезло – сани опрокинулись, тебя прикрыли, ты и спасся…
– Что со мной?
– Спину тебе зашибло, когда сани кувырнулись. Да ноги поморозило, покуда в снегу лежал.
Она помогла ему повернуться на спину и скрылась за занавеской. Через пару минут появилась вновь, держа в руках глиняную плошку с густой мазью тёплого медового цвета, и стала разматывать тряпицы, которыми были обмотаны ноги.
Едва не теряя сознание от боли, Алексей всё же приподнялся на локте, пытаясь увидеть, что с ногами, но старуха строго прицыкнула:
– Нечего там смотреть! Лежи покойно, не ёрзай!
Сняв повязки, она отёрла ступни влажной тряпицей, смоченной в каком-то отваре, и стала накладывать на них мазь. Алексей не чувствовал, что она делает.
– Там всё плохо? – Он глядел в потолок, испытывая странное отупение.
– Заживёт с Божией помощью, – отозвалась старуха, – коли сам постараешься.
– Как?
– Верить будешь. И молиться. Знаешь, что за день нынче? Рождество Христово. В такой день Господь наши молитвы сугубо слышит. Проси – и дано будет…
Она споро забинтовала ноги и скрылась за занавеской. Алексей закрыл глаза.
* * *
Спина болела нещадно. По ночам Алексей не мог спать, хотелось перевернуться с боку на бок, но острая боль шевелиться не позволяла. Он сжимал зубы, чтобы не стонать, и слушал, как за стеной под ветром скрипят стволы деревьев и тоненько воет вьюга. Иногда к свисту ветра примешивался далёкий заунывный звук, и его до костей продирал озноб – волки…
Но ещё больше, чем спина, Алексея тревожила пропажа письма. Едва он окончательно пришёл в себя, тут же потребовал подать свою одежду и с ужасом обнаружил, что письмо исчезло. Алексей раз десять прощупал пальцами борт камзола, и, не веря собственным рукам, попросил у старухи нож. Подпоров подклад, убедился, что бумаг действительно нет. На вопросы старуха равнодушно пожимала плечами – ей не было дела до его тревог. К ней в избу Алексея привезли в одной рубахе, завёрнутым в медвежью шубу, а одежду принесли позже, спустя несколько дней, отстиранную и отутюженную.
Это была катастрофа! Мало того что не попал в Ригу, не встретился с Шетарди, так ещё и потерял бумаги Лестока – документы огромной важности, которые надлежало хранить, как зеницу ока! И которые ни в коем случае не должны были попасть в чужие руки… Но как? Кто мог взять их и зачем? Явно не для того, чтобы передать адресату… Тогда для какой нужды? Ответ на этот вопрос не сулил ничего доброго…
