Текст книги "Виват Елисавет! (СИ)"
Автор книги: Анна Христолюбова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)
– Это какой же класс табели? Четырнадцатый?
– О нет, сударыня. – Матвей усмехнулся. – Этакая малая сошка вовсе чинов не имеет.
– Но вы же дворянин! Отчего прозябаете на столь незавидной службе?
– По нужде, сударыня. Отец мой был шестым ребёнком из хорошей, родовитой семьи. Кабы не указ государя Петра Алексеевича, запретившего делить родовые имения между наследниками, получил бы какие-никакие земли и жил вполне пристойно. А так после смерти деда всё отошло батюшкину старшему брату, моему дядьке. Он человек незлой, но скуповатый. И как родители померли, я и вовсе без средств к пропитанию остался, вот дядька меня и пристроил служить.
– Отчего же не в полк?
Матвей нахмурился. Рассказывать было стыдно, но в то же время говорилось с ней так легко, словно они были знакомы долгие годы…
– Я урод. Мне в полку не выжить.
Она с удивлением скользнула взглядом по широким плечам, сильным рукам и длинным ногам… Матвея этот осмотр позабавил и отчего-то взбудоражил. Он пояснил:
– С пяти лет головой маюсь. Сызмальства припадки были – замертво падал. Нынче в беспамятство не впадаю, но раз в два-три месяца в голове такая ломота, не то что воевать или маневрировать, даже есть и разговаривать не могу… Иной, по три дня не человек… Какая уж тут служба…
– Гемикрания[4]… – Фрау Феерман покачала головой. – К сожалению, болезнь эта не лечится. Бедный мальчик.
Она перегнулась через столик, чуть задев грудью кофейник, и легко погладила его по волосам.
Матвей замер не дыша. Касание было мимолётным, ласковым и, скорее, дружеским, нежели прелюдией к амурным утехам. Он зажмурился – так хотелось снова почувствовать это забытое, словно вернувшееся из далёкого детства, ощущение.
Кажется, она поняла – в глубине голубых глаз мелькнула тень сострадания. И вновь вместо стыда Матвей испытал непривычное, уютное спокойствие.
– Где же вы живёте?
– На квартире. Снимаю угол неподалёку от присутствия.
Он невольно помрачнел, бросив взгляд в окно.
– Вы торопитесь? Я задержала вас? Вам, должно быть, рано вставать?
– Да, мне пора. – Он поднялся.
Настроение мгновенно испортилось, и от мысли, что нужно возвращаться в свою конуру, шум, вонь, духоту, в плен к блудливой Василисе, захотелось немедленно повеситься.
– Благодарю вас, фрау Феерман. Кофий был чудесен. – Матвей поклонился и повернул в сторону двери.
Руки мягко коснулись плеч, скользнули по ним снизу вверх и зарылись в тёмные кудри. А когда он обернулся им навстречу, погладили по щеке.
– Ты хочешь остаться. – Пальцы легко тронули скулу, где наливался багрянцем свежий синяк. – А я не хочу, чтобы ты уходил.
Привстав на цыпочки, она легко коснулась губами его разбитой губы.
В голове, почему-то ставшей гулкой от пустоты, промелькнула заполошная мысль, что целоваться с разбитой губой будет неловко. Мелькнула, пометалась, в густеющем мраке и куда-то исчезла.
* * *
[4] старинное название мигрени от латинского hemicrania (гемикрания) – половина головы
Глава 6. Саша
Мягкими, неслышными шагами, тонувшими в ковре из опавших листьев, незаметно подкралась осень. Алексей, плотно занятый на службе, из Петербурга отлучиться не мог, но зато каждую неделю появлялся Данила с посланиями от князя и Лизы. Дважды приезжал сам Филипп.
Из писем и от князя Алексей знал, что Лиза чувствует себя неважно и много грустит. После скоропостижной смерти Сони все были так напуганы, что Пётр Матвеевич и Элен не спускали с неё глаз.
Филипп хотел на зиму перевезти всех в петербургский дом поближе к Алексею, чтобы Лиза не так тосковала. Но Либерцев настаивал, что до рождения ребёнка этого делать категорически не стоит. Дорога до столицы, хоть и не дальняя, тем не менее вполне могла спровоцировать преждевременные роды.
Алексей терзался страхами, по вечерам сочинял жене длинные письма, подробно описывая всё своё небогатое событиями житьё и без конца повторяя, как сильно её любит.
Владимир, со слов Филиппа, из усадьбы не выезжал. Филипп ездил к нему через день. Порой князю казалось, что тот тяготится этими визитами, но он упрямо продолжал ездить.
Сына Владимира и Сони окрестили Никитой, Филипп стал восприемником малыша. К ребёнку Владимир относился как-то непонятно. Первый шок от потрясения, которое он испытал, узнав, что сын жив, прошёл. И граф попеременно то впадал в тоску и часами лежал в кабинете, уткнувшись лицом в спинку дивана, то, словно очнувшись, днями просиживал в детской.
Как-то он с тоской признался Филиппу:
– Никак не могу отделаться от мысли, что, если бы не он, Соня была бы жива. Ничего не могу с собой поделать… У меня не получается любить его. Боюсь, это чувство умерло вместе с Соней, и я больше никого и никогда уж полюбить не смогу…
* * *
Сентябрь выдался промозглым и ветреным, часто сыпал мелкий, колючий дождь, всё вокруг гляделось серым, унылым. Отчего-то даже золото листвы казалось блёклым и грязным, точно заляпанным и покрытым пылью.
Лизе было тяжко. Она ужасно подурнела, лицо опухло, глаза превратились в узкие щёлки, а кожа вся покрылась гадкими коричневыми пятнами. Лиза даже радовалась, что служба не позволяет Алексею отлучаться из столицы, и он не видит её такой. Самочувствие тоже было так себе: болела спина, ноги отекали, а огромный живот, казалось, не давал дышать. Ночами она почти не спала, пытаясь пристроить непослушное отяжелевшее тело. Появления младенца ждали со дня на день.
Пётр Матвеевич осматривал её по нескольку раз в сутки, щупал пульс, через длинную трубку с огромным раструбом на конце слушал сердцебиение малыша. Элен, уставшая ездить взад-вперёд, окончательно перебралась в Торосово. Филипп тоже жил по большей части здесь.
Хотя Лизе было тяжело ходить, а на распухшие ноги лезли только валенки, Пётр Матвеевич настаивал на ежедневных прогулках. И каждое утро после завтрака Лиза покорно отправлялась вместе с Элен бродить по унылому осеннему саду.
В этот день на улице было как-то особенно мозгло и неуютно. Небо, низкое и серое, покрывали облака. В саду, цепляясь за голые мокрые ветки, висели мутные клочья тумана, так и не рассеявшегося с ночи. Быстро запыхавшись, Лиза присела на скамью под кряжистым мощным дубом. Теперь она часто на ней сидела – ходить далеко не хватало сил. Ржавые, жёсткие, точно жестяные, дубовые листья покрывали скамью и всё вокруг, ступать по ним было мягко, ровно по перине.
– Ты замёрзнешь. – Элен заботливо отёрла скамью, стряхнув лежавшие на ней влажные листья. – Сейчас я принесу что-нибудь, чтобы укрыть тебя.
И она быстро пошла в сторону дома. Лиза задумчиво глядела ей вслед. Сегодня её одолевали воспоминания. Память воскрешала события прошлого лета: Элен, с сияющими глазами бежавшую в беседку на свидание, Соню, относившую письма в дупло старого тополя у дороги… И даже будто бы мелькнула между деревьями грузная фигура гувернантки.
Лиза улыбнулась своим мыслям. Неужто это было всего только год назад?..
Интересно, где нынче Соня? После возвращения Лиза ни разу не видела её. Погруженная в свои ощущения, она мало замечала происходящее вокруг и только теперь вдруг вспомнила про бывшую горничную. Должно быть, тогда, год назад, матушка наказала её, отослала в деревню, а может, и замуж отдала. Нужно разыскать Соню и вернуть в дом!
– Доброго здоровья вам, барыня, – послышалось совсем рядом, и Лиза от неожиданности вздрогнула.
Неподалёку остановилась проходившая мимо кухарка.
– Здравствуй, Манефушка! – Лиза улыбнулась. – Рада видеть тебя.
Женщина низко поклонилась и повернулась, чтобы идти, но Лиза её остановила:
– Манефушка, ты не знаешь, где теперь Соня? Наша горничная. Я давно её не видела.
– Померла она, барыня, – тихо ответила кухарка и промокнула концом платка глаза, враз наполнившиеся слезами.
Лиза погрустнела.
– Отчего?
– Ребёночка рожала.
Лиза вздрогнула:
– Как? Она замуж вышла?
– Кабы так… – Манефа перекрестилась. – Кабы замуж, может, и разродилась бы… А так, наказал её Господь за любодейство. Говорила я ей: погубит он тебя, девка! Да куда там! Разве слушала она меня… Такая любовь у ней была…
– Погоди. – Лиза ничего не поняла из невнятного бормотания, – Соню кто-то соблазнил и бросил?
– С барином она спуталась, – со вздохом пояснила Манефа. – С тем, что из Ожогина. Барыня наша, Царство ей Небесное, замуж за Парфена её отдать хотела, так граф тот прямо из-под венца её и увёз. У себя поселил, она у него, сказывали, барыней жила. Ребёночка прижила, а как рожать стала, так и прибрал её Господь…
– Давно это случилось? – онемевшими губами прошелестела Лиза.
– Да Успенским постом, сразу, как барыню схоронили. Я на отпевание ходила.
– А что ребёнок? Тоже умер?
– Жив мальчишечка. Граф его к себе забрал, говорят, нянек приставил, барчонком растит.
Манефа ушла, а Лиза всё сидела, будто в столбняке. Вернулась Элен с огромным пуховым платком, заботливо укутала её.
– Что с тобой? – Элен заметила её состояние не сразу.
– Ты знала, что Соня умерла?
Элен взглянула испуганно и быстро отвела глаза.
– Знала. Я на похоронах была.
– Отчего мне не рассказали?!
– Расстраивать не хотели. Мы боимся за тебя… – Элен обняла Лизу за плечи, но та вывернулась из объятий и поднялась.
– Почему вы всё время решаете за меня, что мне надобно знать, а чего нет?! – закричала она. – Что ещё вы от меня таите? Я Алёшу два месяца не видела. Может, с ним тоже что-нибудь стряслось, а вы не говорите?!
Она вдруг охнула, согнулась и ухватилась руками за живот. Сильная, резкая боль словно скрутила всю нижнюю часть тела.
– Что такое, Лиза?! – Элен подхватила её под руку.
– Больно… – прошептала Лиза, чувствуя, как мелкие капельки пота выступили на лбу. – Там…
– Идём. – Элен обняла её за талию. – Потихонечку… Малыми шажочками…
Лиза, постояв, сделала несколько шагов. Боль отпустила так же внезапно, как и прихватила. Но не успели они дойти до крыльца, как боль накатила снова. От неё перехватило дух и потемнело в глазах.
– Елечка… – прошептала Лиза, хватая ртом воздух, – а если я тоже? Как Соня… За грехи…
* * *
Пробуждение в чужой постели всегда приносило Матвею мучения. Обнаружив себя рядом с Василисой, он испытывал чувство острого омерзения и к себе, и к отвратительной жирной бабе, лежащей рядом. Порой впечатление было таким острым, что он с трудом сдерживал рвоту.
Иначе оказалось сегодня. Проснувшись по многолетней привычке на рассвете, он рассматривал в серебристом утреннем сумраке спавшую рядом женщину. Ничего отвратительного ни в ней, ни в том, что между ними произошло, не было. А было хорошо и спокойно, и сердце Матвея вдруг затопила пронзительная благодарность.
Несмотря на совершенную неискушённость, даром, что детина двадцатитрёхлетний, Матвей понимал, что любви к фрау Феерман не испытывает. Он вообще не знал этого чувства применительно к женщинам.
Лишь однажды, четыре года назад, его посетило нечто похожее на влюблённость. Тогда, вскоре после смерти отца, дядька Афанасий повёз Матвея в гости к своей двоюродной сестре. Видно, надеялся пробудить в родственнице участие к его судьбе.
Не пробудил. Дама была холодна и через пару дней фактически выставила обоих вон. Но за эти два дня Матвей успел влюбиться в её дочь, свою троюродную сестру. В этом чувстве, что он хранил в душе, как иные хранят засушенные розы между страницами любимых книг, было больше романтических мечтаний, чем действительных воспоминаний о строгой большеглазой барышне, с которой тогда познакомился. Но всё же от воспоминаний о ней всякий раз сладко сжималось в груди.
Фрау Феерман завозилась, открыла глаза и по-кошачьи потянулась.
– Давно не спишь?
– Доброе утро, фрау Феерман…
– О боже… – Она закатила глаза. – Маргарета! «Фрау Феерман» я буду, когда сюда войдёт фрау Шефер – моя соседка и главная здешняя сплетница.
Она откинула край перины и легко вскочила, нисколько не смущаясь наготой. Поймав его взгляд, расхохоталась.
– Матис, у тебя вид монашки, увидевшей беса-искусителя.
У Матвея запылали уши.
Накинув на плечи атласный шлафрок, она схватила со столика колокольчик и позвонила. Дверь открылась почти сразу и вошла давешняя служанка, кажется, она подслушивала в коридоре. Матвей невольно натянул перину до подбородка.
– Подай топфен, маковый пирог и кофе, – велела Маргарета, будто никакого Матвея рядом не было.
Горничная выслушала с постным видом и удалилась, бросив напоследок неодобрительный взгляд в сторону полускрытого ширмой алькова.
– Кажется, я ей не нравлюсь… – пробормотал Матвей, поспешно одеваясь.
– Разумеется, – фыркнула Маргарета. Она сидела возле зеркала, быстро и ловко укладывала волосы в затейливую причёску. – Её приставил ко мне Карл Бирон, мой официальный амант[1]. И Марта почитает себя обязанной блюсти его авантаж.
Ну конечно! Вот откуда ему известна её фамилия. Фрау Феерман – метресса старшего брата Курляндского герцога.
– У вас… то есть у тебя не будет неприятностей? Из-за меня…
– Думаю, нет. Карл не ревнив. Любовница ему вообще не нужна. Такая натура. Ему бы на коня и с саблей в бой. А женщины… Если только в качестве военного трофея в захваченном городе, в дыму, в пыли и хорошо бы, не слезая с лошади. Он бывает у меня раз в месяц, и мне всякий раз приходится ему объяснять, что он не крепость штурмует.
Матвей сидел, не зная, куда девать глаза. Он и не подозревал, что о таких вещах можно говорить, да не в мужской компании, а с дамой.
– Я тебя шокировала? – Она усмехнулась. – Сколько тебе лет?
– Двадцать пять, – соврал Матвей и снова зарделся, будто поповна на смотринах.
– Только не говори, что мне выпала честь похитить твою невинность…
Матвей рассмеялся и, сам себе дивясь, вдруг рассказал ей про Василису. Выслушав, Маргарета покачала головой:
– Беги от этой бабы, покуда она из тебя ярыжку[2] не сделала.
Матвей вздохнул.
– Рад бы, да только куда? Где ещё я смогу снять угол за такие деньги? А если дороже, с голоду околею. У меня жалование сорок рублей в год. Василисе я алтын[3] в неделю плачу, и до службы мне десять минут ходу, а прочие за месяц меньше полтины не берут, и это в слободах, откуда пешком больше часа добираться.
Маргарета задумалась.
– У меня со двора есть флигелёк, в нём прежде дворник жил, покуда нынешней весной по пьянке в канале не утоп. Если хочешь, можешь поселиться там. Платить будешь гривенник в месяц, но тебе придётся помогать мне по хозяйству – где снег почистить, где починить чего-нибудь. Мужские руки часто нужны бывают. Прочие же услуги, – она усмехнулась, – по обоюдному желанию.
* * *
[1] любовник
[2] пьяницу
[3] три копейки
* * *
Под вечер к Алексею подошёл дневальный.
– Господин Егупов, – отрапортовал он, – там вас посыльный дожидается.
Выйдя из казармы, Алексей обнаружил во дворе едва живого от усталости Данилу с посланием от князя.
«Началось. Если можешь, приезжай» – было написано в письме.
И сердце у Алексея ухнуло вниз.
Выпросив у ротного увольнение на три дня, Алексей помчался в Торосово.
Он скакал по унылому осеннему лесу, отчего-то в этот год растерявшему почти всю свою листву уже к середине сентября и оттого глядевшему особенно тоскливо, и испытывал странное déjà vu.
Всё это уже было год назад: он тоже нёсся по зимней дороге мимо мелькавших на обочине верстовых столбов и боялся опоздать. Только тогда он мог спасти Лизу, а теперь от него ничего не зависело…
– Господи! – шептал Алексей, понукая коня. – Помоги ей! Сбереги её! Что стоит тебе, Всемогущему и Всесильному, совершить это маленькое чудо?! Тебе, исцелявшему прокажённых, расслабленных и слепых, тебе, воскресившему Лазаря! Пожалуйста, не дай ей умереть, и для меня это будет величайшим чудом, нисколько не меньшим, чем все Евангельские чудеса!
В Торосово он прискакал поздно ночью, едва держась от усталости в седле. Заслышавший топот копыт князь, встретил его на крыльце.
На Филиппе не было лица, и у Алексея внутри всё сжалось.
– Что? – Губы шевелиться не желали, и получилось безгласное сипение.
Филипп покачал головой:
– Пока ничего, Алёш… Но это просто ужас какой-то, – проговорил он жалобно. – Уж больше суток прошло… Неужто это всегда так… мучительно.
– Где она?
– Наверху, в своей комнате. С ней Пётр Матвеевич, Элен и бабка повивальная из уезда. Пойдём, посидим в библиотеке…
– Я хочу её видеть! – Алексей двинулся было наверх, но на лестнице его перехватил бежавший вниз Либерцев и моментально выдворил вспять.
– Нечего вам там делать, сударь, – сказал он сердито. – Не до вас ей.
– Скажите хотя бы, как она? – умоляюще проговорил Алексей.
– Всё идёт своим порядком, – буркнул Пётр Матвеевич и быстро ушёл в сторону кухни. – Манефа! – Послышался издали его голос. – Вода готова?
– Пойдём, – Филипп потянул замершего, как соляной столб, Алексея за собой, – выпьем чего-нибудь…
Сверху послышался крик, исполненный такого мучительного страдания, что оба, и князь, и Алексей, побледнели, как гипсовые истуканы. Алексей покачнулся.
– Идём! – Филипп почти силком поволок его по коридору. Алексей слабо понимал, куда они идут, и всё порывался остановиться.
Через полчаса, выпив на двоих три бутылки вина, они сидели в библиотеке. Библиотека располагалась в противоположном крыле, и криков Лизы здесь слышно не было.
Выпитое вино ударило отчего-то не в голову, а в ноги, и Алексей, попытавшись в очередной раз встать, не смог этого сделать. Странным манером спиртное подействовало не то чтобы успокаивающе… нет… Но он проникся полным фатализмом приходящего и весь погрузился в ожидание, в какое-то внутреннее безмолвное упование без слов и даже без мыслей.
– Расскажи, как ты там? – предложил Филипп, чувствуя его состояние и стараясь отвлечь разговором.
– Как положено, – слегка усмехнулся Алексей, – казармы, экзерциции, парады, караулы.
– Что твой комплот?
– Топчется на месте. – Алексей безнадёжно махнул рукой. – Елизавета боится, Лесток то разворачивает бурную деятельность, то впадает в апатию. При этом он ещё то принимается болтать на каждом углу о скором восшествии Елизаветы на престол, то начинает хорониться собственной тени и погружается в какое-то безумное маскирование. Шетарди смотрит свысока, но в то же время норовит загрести весь жар чужими руками, а сам сквалыжничает и осторожничает.
– А как во всём этом участвуешь ты?
– Да, в общем-то, почти никак. Лесток пару раз отправлял меня с письмами к Шетарди и Нолькену, а ещё намекал, что неплохо бы начать в полку агитацию среди солдат за Елизавету Петровну. Но прежде чем я успел придумать, как подступиться к делу, он уж перепугался до коликов в животе и велел ничего покуда не предпринимать.
Дверь в кабинет открылась неожиданно, точно сама собой, и оба, и Алексей, и Филипп, вздрогнув, обернулись.
Вошёл Либерцев. Лицо у него осунулось, под глазами темнели круги, и морщины, казалось, проступили резче, но, несмотря на это, он весь лучился счастьем.
– Поздравляю, Алексей Фёдорович, – утомлённое лицо Петра Матвеевича осветила улыбка, – у вас родился сын!
* * *
Жизнь во флигеле у Маргареты пошла Матвею на благо. Хотя до службы добираться приходилось несколько дольше, чем от купчихиного дома, это сторицей окупалось спокойной жизнью, которую он теперь вёл. И голова за прошедшие недели не болела ни разу.
Матвей сразу взял на себя всю мужскую работу по дому, от чистки дымоходов до починки мебели и разгрузки тяжеленных тюков с тканями, и когда пришла пора вносить квартирную плату, Маргарета денег с него не взяла, а, напротив, выплатила небольшое жалование.
– Дворник обходился мне дороже, – сказала она, когда Матвей стал отказываться. – Этот прохвост пил, как африканский верблюд дромедар, дважды пропивал лопату и всё норовил почистить лишь парадное крыльцо, а чёрное оставить в сугробах.
Опасения Матвея, боявшегося, что спокойную жизнь придётся сторицей отработать в постели, оказались напрасными.
В амурных делах Маргарета была очень деликатной и никогда не то что не навязывала себя Матвею, но всякий раз терпеливо ждала, чтобы инициативу проявил он сам. Во флигель к нему не приходила, зато как-то с самого начала завела так, что Матвей каждый вечер ужинал у неё. И когда ему того хотелось, оставался там до утра.
И вскорости он с удивлением обнаружил, что стремление остаться с ней возникало гораздо чаще, чем желание побыть одному.
Знаменитого Маргаретиного аманта за два месяца Матвей видел лишь однажды. Старший брат курляндского герцога оказался невысоким, рыхлым, с обрюзгшим лицом и косым глазом. Да и годами совсем старик – уж к шестидесяти приближалось. Со слов Маргареты Карл Бирон и раньше был у неё нечастым гостем, а после того как отправился губернаторствовать в Москву, стал появляться и вовсе уж редко.
* * *
Оставшиеся два дня Алексей провёл возле Лизы и маленького Саши. Лиза была очень слаба. Роды оказались тяжёлыми и долгими, и теперь она почти всё время спала, восстанавливая силы. Алексей же сидел рядом и глядел на неё, не смея поверить, что всё обошлось благополучно и завершилось вполне счастливо.
В первый раз, склонившись над колыбелью, в которой посапывал его сын, он не смог сдержать удивления:
– Какой маленький! – Кончиком пальца он потрогал крошечную ручку с будто игрушечными пальчиками.
Ручка, стиснутая в кулачок, разжалась и тут же ухватилась за его палец.
– Маленький? – Профессор рассмеялся. – Да он просто богатырь! Весит больше девяти фунтов и почти тринадцать вершков ростом!
– Надо же… ноготки на пальчиках… – У Алексея отчего-то защипало в носу. – И реснички…
Он долго сидел возле колыбели, с удивлением и недоверием рассматривая крохотного человечка, сладко спавшего там. Вот ведь какое чудо! Ещё вчера его не было на свете, а теперь он есть.
Уже на второй день, едва придя в себя, Лиза подняла вопрос о переезде в Петербург. Кажется, она не желала ни дня больше провести вдали от мужа, но Либерцев категорически запретил трогаться с места хотя бы пару месяцев.
Накануне возвращения в столицу поздно вечером приехал Владимир. Днём раньше Филипп известил графа о том, что у него родился племянник. Алексей, который не видел друга почти два месяца, поразился перемене, происшедшей с ним. Если на похоронах Сони это был просто убитый горем человек, то теперь казалось, внутри него погас огонь. Внешне спокойный и приветливый, Владимир будто покрылся пеплом, даже глаза из голубых сделались серыми.
Принимая поздравления, пожимая руку, Алексей чувствовал неловкость и смятение, точно был в чём-то виновен перед ним. Несмотря на своё состояние, граф мгновенно это почувствовал.
– Алёш, – сказал он серьёзно, пока Филипп разливал по бокалам венгерское, – я не хочу, чтобы ты чувствовал вину оттого, что у тебя всё хорошо. Это неправильно. Тебе тяготно будет быть со мной рядом. Ты невольно станешь меня избегать, а я очень дорожу нашей дружбой. К тебе, князь, это тоже относится. – Он повернулся к Филиппу и нашёл взглядом его глаза. – Да, у меня случилось горе, но вашей вины в том нет. Не стесняйтесь своего счастья, господа. Цените его! Каждую минуту. Никто не знает, сколько нам его отмерено…
* * *
Как-то в конце сентября, когда Алексей вместе с сослуживцами возвращался с плаца, ему навстречу попались два офицера. Поравнявшись, Алексей скользнул по ним взглядом и вздрогнул, узнав в подпрапорщике Семёновского полка Дмитрия Алфимова из третьей кадетской роты.
– Ладыженский! Ты?!
Алексей безмятежно посмотрел Алфимову прямо в глаза:
– Вы обознались, ваше благородие. Капрал Преображенского полка, Павел Егупов! – И, отсалютовав по воинскому уставу, он поклонился и пошёл дальше, кожей затылка чувствуя, как Алфимов глядит ему вслед.
Во рту пересохло, и сердце колотилось так сильно, что, казалось, стук этот слышит вся улица. И вновь он перехватил на себе внимательный взгляд Петра Грюнштейна.
Однако другого взгляда, куда более пристрастного, что бросил на него высокий темноглазый молодой мужчина, шедший навстречу, Алексей не заметил…
