Текст книги "Виват Елисавет! (СИ)"
Автор книги: Анна Христолюбова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)
В конце ноября в столицу приехали, наконец, Филипп, Элен и Лиза с маленьким Сашей. Теперь каждую свободную минуту Алексей проводил в доме Порецких.
– Где это ты стал пропадать всё время? – как-то спросил его Грюнштейн.
– Приятель в столицу вернулся, встретились нечаянно, приглашал в гости заходить. Вот и захожу, когда свободен, – пояснил Алексей.
Сашеньку окрестили на следующий день по приезде. Восприемницей, как и было уговорено, стала Елизавета Петровна, она с удовольствием участвовала в таких делах.
Новокрещённый раб Божий Александр, которого спросонья трижды макнули с головой в купель, зашёлся возмущённым рёвом и вдруг затих, тараща на цесаревну тёмно-синие глазёнки. И до конца таинства не сводил с Елизаветы взгляда.
– Ишь, засмотрелся, – улыбнулась она, передавая ребёнка Алексею, – прямо глаз не сводит. Пусть растёт здоровым и счастливым! А вы, Алексей Фёдорович, будет время – заходите в гости.
Елизавета Петровна подарила маленькому крестнику золотой крест с надписью «Спаси и сохрани раба Твоего Александра» и крошечную серебряную табакерку с выложенным каменьями вензелем Елизаветы.
* * *
Утром десятого декабря весь Преображенский полк маршевым порядком вывели на Марсово поле. Там ровными шеренгами уже стоял строй гвардейских полков – Семёновского, Измайловского и Конного. Преображенцы выстроились по четвёртой стороне, образовав правильное каре.
День был пасмурный, мозглый, порывами налетал с Невы злой ветер, бросая в лицо колючую снежную крупу. Алексей жмурился, невольно ёжась под епанчой.
– Что за парад? Не знаешь? – тихо спросил он стоявшего рядом Грюнштейна.
– Честь возвращать станут[1]. Ханыкову с Аргамаковым, – так же чуть слышно ответил тот.
Тишину прорезала резкая барабанная дробь. В узкий проход между рядами семеновцев и преображенцев медленно, чеканя шаг, вышел барабанщик в парадном мундире, за ним знаменосец и двое солдат с фузеями на плечах.
Медленно и торжественно в гулкой, лишь барабаном нарушаемой тишине они прошествовали на середину пустого пространства, внутри каре и остановились: знаменосец, по бокам почётный караул и сзади барабанщик.
Дробь резко смолкла, и над полем повисла звенящая тишина. Было слышно, как с тихим шорохом бьются о поля треуголки ледяные катышки.
Прошло несколько напряжённо-томительных минут, и в тот же прогал вошли два человека в штатской одежде. Они двигались, ни на кого не глядя, тот, что сзади, прихрамывал. Приблизившись к знамени, остановились. Оба казались измождёнными с застывшими серыми лицами, на которых резкими штрихами проступали морщины. Алексей знал – обоим довелось и на дыбе повисеть, и кнута испробовать.
От строя отделилась высокая подтянутая фигура, стоявшая во главе первой шеренги. Миних – понял Алексей. Захваченный торжественностью момента, он следил за происходящим, чувствуя, как, торопливо ускоряясь, бьётся в груди сердце.
В гробовой тишине Миних подошёл к стоящим, и два человека в штатском опустились перед ним на колени. Резко и часто забил барабан, и Алексей вздрогнул от странного, почти болезненного напряжения. Миних взял из рук знаменосца знамя, широко взмахнул им, и белое шелковое полотнище покрыло коленопреклонённых людей.
– Указом Его императорского Величества за неповинные страдания и пролитую за Его императорское Величество и благих родителей его кровь, считать офицеров, поручика Петра Ханыкова и поручика Михаила Аргамакова, честными и верными Его императорского Величества слугами, а буде кто дерзнёт их чести порицание чинить, того надлежит карать штрафом, – высоким звенящим голосом возвестил фельдмаршал и снова взмахнул древком.
Трижды покрыв знаменем стоящих на коленях офицеров, Миних передал его знаменосцу, и внутрь каре вошли двое фельдмаршальских адъютантов. В руках каждый нёс новенький мундир и шпагу. Ханыков и Аргамаков поднялись.
Под барабанную дробь оба сняли епанчу, кафтан и камзол, оставшись в одних рубахах. Михайло Аргамаков замешкался, ему никак не удавалось стянуть рукав – после дыбы левая рука слушалась плохо. По знаку Миниха один из солдат при знамени помог ему. Адъютанты облачили реабилитированных в мундиры, подали шпаги, Миних отдал честь, и оба поручика заняли место в строю.
Алексей чувствовал, как по спине пробегают колкие, подобно летящему в лицо снегу, мурашки. Эта дрожь возбуждения и странный почти восторженный трепет смущали его так, будто это он сам стоял окружённый сотнями людей, открытый взглядам и ветрам.
* * *
[1] Дворянин, наказанный кнутом, считался обесчещенным.
* * *
На декабрь выпало много экзерциций. Готовились к смотру войск, который новоиспечённый генералиссимус – герцог Брауншвейгский – должен был давать в январе следующего года. Дежурства тоже в этом месяце выпадали чаще обычного: фельдмаршал после низвержения Бирона надолго занемог, а принц отчего-то стремился ставить в караул более преображенцев, чем другие гвардейские полки.
Как-то вечером в казарме разгорелся спор. Началось, как обычно, с Грюнштейна, обладавшего поистине дьявольской осведомлённостью. Он оговорился, что-де Анна, приходящаяся родственницей недавно восшедшей на престол австрийской императрице Марии Терезии, собирается отправить войска в её поддержку против Фридриха Прусского.
– Дура баба! Своих, что ли, дел в государстве нету, – возмутился Никита Зубов. – Говорил я, что принца регентом надо было ставить!
– А то тебя спрашивали, – рассмеялся кто-то.
– Да какая разница! – зашумели вокруг. – Что принц, что Миних с Остерманом – всё одно немцы. Ничего не переменилось, и не переменится, потому как и императора немцы воспитают. А нам только шею в хомут подставлять да под пули лезть дозволено.
– Уж как ликовали, когда Бирона сковырнули! А что изменилось-то? Как были кругом одни басурмане, так и остались, да ещё грызутся меж собой, как псы голодные.
– Как можно бабу на престол сажать, когда мужик рядом есть? – не унимался Зубов. – Что она смыслит-то? Известно ж, волос длинный, да ум короткий.
– Да что он за мужик, когда собственную жёнку приструнить не может, куда ему государством править! – крикнул кто-то.
– Сказывают, Анна с фрейлиной своей связь богомерзкую, блудную имеет. А мужа и в опочивальню-то к себе не допускает… Тьфу, пакость!
Шум поднялся изрядный, и вскоре на пороге появился дежурный офицер. Заглянул, постоял, послушал, да, ничего не сказав, вышел.
* * *
– Господи, Еля, ну что ты придумала?! – Лиза хмурилась, глядя на сестру. – Ну какие ещё наряды?! Куда мне наряжаться? С какой стати?
– Скоро Рождество. А там Святки – балы будут каждый день! Уже двадцать шестого мы приглашены к графу Миниху. – Элен с пристрастием осмотрела собственное отражение, покрутила головой и в зеркале улыбнулась слуге, что в волнении замер у неё за спиной. – Чудесно, Фомушка! Ты делаешь большие успехи! Твоя работа не хуже, чем у того немецкого куафёра, что причёсывал меня на прошлой неделе!
Фома, симпатичный кудрявый парень, просияв, бросил на неё восторженный взгляд. Элен погладила его по руке.
– Ступай.
Когда тот вышел, Лиза негромко проговорила:
– Елечка, мне кажется, ты слишком легкомысленно одета для того, чтобы показываться в таком виде перед мужчинами.
– Мужчинами? – Брови Элен взметнулись вверх.
– Я про Фому.
– Помилуй, Лиза! Что ты такое говоришь?! Это же наш дворовый. – Элен в изумлении воззрилась на сестру.
– Но он молодой мужчина. А у тебя едва грудь прикрыта, да и пеньюар больше показывает, чем скрывает… Мне кажется, он слишком пылко на тебя смотрит.
– Ну что ты придумываешь?! – Элен всплеснула руками. – Откуда тебе такие несуразности в голову лезут. И не заговаривай мне зубы! Мы говорили о том, что приглашены к Минихам, а у тебя ни одного приличного платья.
– Это вы приглашены.
– Мы все – ты, я, Филипп…
– Я не поеду.
– Почему? – Элен вновь уселась перед зеркалом, открыла серебряную баночку с румянами и быстрыми мазками стала втирать помаду в кожу на скулах[2].
– Во-первых, и это главное, я не поеду на бал без мужа…
– Я уверена, что Алёша против не будет, – вставила Элен, критически рассматривая живописный эффект на щеках.
– А во-вторых, – будто не слыша её реплики, продолжила Лиза, – в каком качестве ты собираешься меня вывозить в светское общество? Кто я? Замужняя дама? Девица?
– Ты моя сестра, а прочее никого не касается.
– Нет, Еля, на бал я не поеду. И говорить об этом мы больше не будем.
– Хорошо, поговорим о том, какое платье нужно для тебя заказать, – легко согласилась Элен. – Баронесса фон Корф прислала мне рисунок из французского журнала. Сейчас я покажу тебе. Фасон просто восхитителен! По лифу блонды[3] в два ряда, распашные юбки с оборками по разрезу…
– Еля! – Лиза топнула ногой. – Никаких юбок и блондов! Мы не будем ничего мне заказывать!
– Ты собираешься всю оставшуюся жизнь носить платья, что нам пошила матушка? Это, конечно, замечательно, что после родов ты не располнела, но носить их уже просто неприлично!
– Неприлично покупать наряды на деньги зятя, зная, что собственные доходы этого не позволяют!
– Ну Лиза! – капризно заныла Элен, выпятив нижнюю губку. – Это мой подарок! Считай, что я делаю это для себя – у меня уже нет сил видеть тебя в этом подряснике! Ты красивая молодая женщина, а не схимница!
– Нет.
Что-то в тоне Лизы заставило сестру мгновенно пойти на попятный.
– Ну хорошо, – вздохнула та огорчённо. – Но хотя бы съездить со мной к портнихе и помочь заказать туалет для приёма ты можешь?
* * *
[2] В восемнадцатом веке слово «помада» имело широкое значение, так называлась любая косметика густой консистенции, наносимая на лицо.
[3] Блонды – дорогое, очень тонкое плетёное кружево из шёлка-сырца цвета слоновой кости. Мода на эти тончайшие кружева пришла из Франции.
* * *
Весь день семнадцатого декабря шёл снег. С неба медленно сыпались кружевные снежинки, укрывая грязь мостовых, серые камни домов и взъерошенный торосами лёд Невы. Наполняли воздух загадочным волшебным мерцанием, опускаясь под ноги прохожим медленно, чинно, грациозно.
Спеша со службы, Матвей любовался этой чарующей нарядной красотой, и даже настроение становилось лучше. Отступали уныние и усталость, от созерцания искрящихся, словно алмазами, снежных уборов делалось легче утомлённым глазам. Через неделю Рождество. А там и до весны уже рукой подать…
Придя к себе, Матвей сразу взялся за лопату. Красота красотой, а оба крыльца и тротуар перед ними должны быть расчищены. И не зря, как оказалось, старался – ещё и закончить не успел, подкатила карета и две нарядные дамы важно прошествовали в лавку.
Закончив, Матвей хотел отправиться в свой флигель, когда из двери выглянула Маргарета.
– Матис, помоги мне.
Аккуратно пристроив на крыльце свою лопату, Матвей отряхнул от снега валенки и вошёл в лавку. Маргарета мотыльком порхала вокруг клиенток.
– Вот ещё чудесный фасон, ваше сиятельство, – ворковала она, показывая одной из дам свои альбомы с рисунками нарядов. Дама сидела в кресле за кофейным столиком, на котором громоздились папки с эскизами, и внимательно рассматривала картинки. На Матвея она не взглянула.
Хороша – оценил Матвей. Золотисто-медовые волосы, длинные ресницы, нежный овал лица. И молодая совсем. Лет двадцати, верно. Одета богато и модно. Подбитая соболем епанча небрежно брошена на спинку другого кресла.
Вторая посетительница интереса к модным журналам не проявляла, стояла у окна, глядя на таинственное мерцание за стеклом – в тусклом свете фонаря, что торчал перед крыльцом, всё пространство словно укутывала искрящаяся кисея. Одета она была гораздо проще, из чего Матвей сделал вывод, что это компаньонка богатой красавицы.
– Смотрите, ваше сиятельство, здесь юбки двойные. Та, что распашная, украшена галуном и оборкой. Лиф отделан блондами, на манжетах венецианские кружева. Сюда прекрасно пойдёт миланский бархат…
Маргарета нетерпеливо махнула Матвею.
– Матис, достань нам штуку бархата с самой верхней полки. Лиловый, бордо и блё-д-амур[1].
Матвей пододвинул откидную лестницу и взобрался наверх. Тюки оказались тяжеленные, держать их было неудобно. А того пуще неудобно было карабкаться с ними вверх-вниз по лестнице.
Спустив первый рулон ткани и уложив на прилавке, он полез за следующим.
– Лиза, ну что ты там торчишь! Иди сюда! Мы же хотели выбрать ткани для платья! – капризно протянула та, что сидела в кресле, и её спутница со вздохом обернулась.
Сердце пропустило удар. Нога промахнулась мимо ступеньки, и Матвей с грохотом свалился к ногам незнакомки. На него смотрели прекрасные тёмно-серые глаза Лизы Тормасовой. Его романтической мечты из далёкой юности, троюродной сестры и дочери тётки Евдокии Фёдоровны.
Она его не узнала. Совсем. Тёмно-серые глаза смотрели с участием, но совершенно не заинтересованно.
– Вы не ушиблись, сударь?
Матвей даже не смог ей ответить – горло сдавил спазм, должно быть, она решила, что он невежа или глухонемой. Маргарета же бросила быстрый изумлённый взгляд.
Достав с полок ещё два рулона ткани и штук семь мотков тончайшего кружева, Матвей, стараясь не глядеть на Лизу, выскользнул через внутреннюю дверь в коридор и привалился к стене. Сердце часто прыгало в груди, гулкие его удары эхом отдавались в ушах.
Она стала красавицей! Это и не удивительно, если даже в те времена, когда девочки походят на чуть приоткрывший лепестки розовый бутон, она была чудо как хороша, то теперь, спустя четыре года, и вовсе превратилась в восхитительный розан. Сколько ей нынче? Восемнадцать? Или около того… Матвей зажмурился, воскрешая в памяти желанный образ: большие серьёзные глаза, тонкое лицо, горделивую осанку. Лиза… Его Лиза…
Наивные, далёкие, жившие где-то в ряду нянюшкиных сказок про Бову-королевича мечты вдруг ожили. Крошечная искорка на задворках сердца, почти потухшая в тени иных чаяний и переживаний, вдруг вспыхнула разрушительным грозным пламенем, словно вулкан, пробудившийся после вековой спячки.
А ведь сам он тоже не узнал эту взбалмошную кривляку – свою вторую кузину. Столько лет, вспоминая Лизу, он и думать забыл, что у неё имеется родная близняшка-сестра, манерная, жеманная, ничуть на Лизу не похожая и глупая, как бабочка-капустница. Впрочем, нет, на капустницу роскошная дама, чей капризный голос сейчас раздавался из-за двери, совсем не походила. Скорее, на изысканного махаона. Что, впрочем, мозгов ей не добавляет. Бабочка, она бабочка и есть, независимо от цвета и формы крылышек.
Но откуда такая разница? Лиза одета скромно, даже, можно сказать, строго, Елена же разнаряжена в пух и прах. На фоне её павлиньего хвоста Лиза смотрится серой уточкой. И почему они без графини? Этому могло быть одно объяснение – Елена удачно вышла замуж за какого-то богатого хрыча, который теперь наряжает и балует молодую жену, оплачивая ласки драгоценностями и туалетами, а Лиза всё ещё девица. На душе у Матвея стало легко и радостно.
– Да, ваше сиятельство, завтра же приеду к вам снять мерки и начну шить ваше платье, – послышался голос Маргареты.
Слов Елены он не разобрал, верно, та была уже в дверях.
– Конечно, ваше сиятельство! К Рождеству платье будет готово.
Хлопнула входная дверь, и спустя несколько секунд из лавки в жилую часть прошла Маргарета. Заметив Матвея, она замерла.
– Что с тобой, Матис?
– Как имя твоей клиентки?
– Княгиня Порецкая, – чуть помолчав, ответила Маргарета. – Что случилось? Ты словно привидение увидел…
– Возьми меня завтра с собой! – Матвей шагнул вперёд, притянул её к себе и принялся осыпать поцелуями шею, лицо, грудь в вырезе платья, в голове вдруг вспыхнула ослепительная зарница, исчезли мысли, и после вспышки всё погрузилось в черноту, густую и тягучую, будто смола.
Желание занялось, как сухостой от удара молнии, рыча от нетерпения, Матвей подхватил её на руки и, срывая платье, куда-то поволок, чувствуя, что, если сию минуту не удовлетворит это вожделение, его разорвёт от напряжения на сотню мелких кусочков.
Ткань мешала ужасно. Кто придумывает эти платья, снять которые возможно лишь при помощи дивизиона горничных?.. Впрочем, можно ведь и не снимать… Путаясь в юбках, он добрался до горячей на ощупь кожи, гладкой, шелковистой, и всё окончательно потонуло во мраке.
Очнувшись, Матвей обнаружил, что прижимает Маргарету к прилавку в торговом зале среди вороха бархата и атласа. Она тяжело дышала, над губой блестел мелкий бисер крошечных капелек пота. Глаза были закрыты. Платье он, кажется, всё-таки порвал.
– Всю жизнь мечтала тешить Венеру на бархатных простынях по семи рублей за аршин, – хрипло прошептала она, не открывая глаз, – Слезь с меня сейчас же… Если сюда войдёт фрау Шеффер, даже постриг в великую схиму не искупит моё грехопадение в её глазах.
* * *
[1] Блё-д-амур – голубовато-серый цвет.
* * *
– Чего ради я потащу с собой прислугу, если должна только снять мерки? – упрямилась Маргарета, когда они утром сидели за завтраком. – Это покажется странным.
– Придумай что-нибудь. Мне очень нужно попасть в дом твоей клиентки.
– Зачем? Ты с первого взгляда влюбился в княгиню? – Тон у Маргареты был насмешливый, но глаза смотрели серьёзно.
Матвей и сам не вполне понимал, зачем ему ехать с Маргаретой. Чтобы вновь увидеть Лизу? Умом он сознавал, что вчерашнюю встречу лучше как можно скорее забыть. Лизу никогда не отдадут за него. Если раньше он был для неё просто неподходящей партией, оставаясь при этом юношей из благородного рода, которому по прихоти монарха не посчастливилось остаться без наследства, то теперь запятнал своё имя службой в месте, куда благородный человек не пойдёт даже под страхом смерти.
Понимать-то понимал, но воспользоваться пониманием было свыше его сил. Он почти не спал ночью, а когда заснул, приснилось такое, что от воспоминания щеки опалило жаром и сладко заныло внизу живота. Но что он мог сказать Маргарете?
– Это моя дальняя родственница, – ответил он, поняв, что та всё ещё ждёт ответа. – Мы виделись всего однажды, и она меня не узнала. Просто любопытно посмотреть, как она живёт.
Маргарета молча вздёрнула рыжие брови, и Матвей не понял, поверила или нет.
Чтобы оправдать присутствие «слуги», Маргарета решила взять штуку муарового атласа и штуку шелкового батиста. Эти ткани она не показывала княгине, значит, можно было сделать вид, что их привезли только сегодня.
Наёмный экипаж, что их вёз, проехав мимо Царицына луга, свернул налево по Большой Немецкой и через сотню саженей остановился у красивого, богатого дома. Матвей соскочил с подножки, помог выбраться спутнице и подхватил свою поклажу. Рулоны ткани ужасно мешали, он почти не видел, куда идёт.
– Если вдруг спросят, почему молчу, скажешь, что я немой или не понимаю по-русски, – велел он, когда они подошли к заднему крыльцу.
Маргарета взглянула удивлённо, но ничего не сказала.
Княгиня Порецкая приняла их в будуаре. На ней был изящный пеньюар из тончайшего брокателя[2], затканного нежными серебряными букетиками. Полупрозрачная ткань позволяла видеть изгибы точёной фигуры, золотые локоны выбивались из-под батистового чепца и с прелестной небрежностью рассыпались по груди и плечам.
Матвея она, кажется, не заметила. Ну конечно! Пристало ли богатой даме обращать внимание на слугу. Возникни такая нужда, она бы и разделась в его присутствии, не испытывая ни малейшего смущения. Матвей зло сжал зубы.
Окинув взглядом комнату, он едва не заплакал от разочарования. Кроме горничной с личиком фарфоровой куклы и самой княгини, в будуаре никого не было. И с чего он взял, что Лиза живёт здесь? Наверняка у графини Тормасовой есть в Петербурге собственный дом, и им с Лизой нет никакой нужды останавливаться у зятя.
– Ваше сиятельство, – защебетала Маргарета, делая книксен, – сегодня утром мне привезли изумительные ткани! И я решила, что непременно должна показать их вам! Матис!
Матвей, прижимавший к груди тюки материи, разложил их на бюро и скромно отошёл к двери.
– Посмотрите, ваше сиятельство, какое чудо! Иранский муаровый атлас. Полюбуйтесь, какой восхитительный оттенок! Словно тень далёкого леса сквозь пелену дождя… А как играет муар! И ещё тончайший батист! Из него выйдут самые изысканные рубашки… Нет ничего более приятного для тела, чем батист!
– О, фрау Феерман, вы просто волшебница! – Княгиня всплеснула тонкими руками. – Вчера, воротясь от вас, я как раз вспомнила, что забыла посмотреть полотно для нижних юбок и рубашек. Глаша, – окликнула она горничную, жадно глядевшую на ткани, – сбегай позови Лизу.
И сердце Матвея заскакало весёлым стригунком[3].
Когда девка вышла, княгиня заговорщицки взглянула на Маргарету.
– Я хочу предложить вам маленький обман: вы скажете моей сестре, что ткань стоит вдвое меньше той цены, что вы за неё хотите, а я пришлю вам разницу с горничной. Согласны?
– Как будет угодно вашему сиятельству. – Маргарета поклонилась.
Порецкая просияла.
Скрипнула дверь, Матвея обдало лёгким движением и шелестом ткани, и сердце словно в колодец ухнуло – ушло в студёную воду, а через миг птицей вылетело наружу, с размаху ударившись в грудную клетку, так что пришлось прижать ладонью, чтобы удержать.
Она его не заметила, и Матвей мог вдоволь пожирать глазами стройный стан, горделиво поднятую головку, нежную шею, обрамлённую заколотыми на затылке локонами. Как хорошо, что она на него ни разу не взглянула! Утонув в её глазах, он мог совершить какую-нибудь глупость, упасть перед ней на колени, к примеру.
Как жаль, что она на него ни разу не взглянула! За её взгляд, он отдал бы десять лет жизни, если у него столько имелось. А за неимением – всю, что есть…
Матвей вздрогнул, поймав на себе тревожный взгляд Маргареты, и с усилием опустил глаза.
В будуаре же началась привычная женская канитель – подсчёты, сколько полотна надо на рубашку, да сколько рубашек, да сколько нижних юбок, да каких кружев на отделку. Матвей не прислушивался к разговору, лишь смотрел на Лизу, любуясь каждым движением, внимая, будто музыку, звуки её голоса.
Когда, наконец, дамы обо всём договорились – княгиня решила купить целиком обе штуки, и атлас, и батист, – дверь в будуар открылась, и в комнату вошли двое: высокий красивый мужчина одних с Матвеем лет и капрал Преображенского полка Павел Егупов.
* * *
[2] Брокатель – лёгкая и изящная шёлковая ткань с небольшими золотыми или серебряными букетами, оттененными иногда цветными нитками.
[3] Стригунок – жеребёнок-подросток, в возрасте около года.
* * *
За окном валил снег. Густая, плотная стена мохнатых хлопьев. На крыльце в четверть часа вырос небольшой сугроб, а снежный парад, кажется, и не думал заканчиваться. Во флигеле было темно, не топлено, пахло пылью и воском. Надо было взять лопату, идти расчищать крыльцо и дорожки, но не было сил даже пошевелиться. Словно навязчивый дурной сон, проносились в голове Матвея события минувшего дня, отдаваясь знакомой болью в наливавшемся тяжестью виске.
– Филипп! – Княгиня бросилась к вошедшим и звонко расцеловала обоих: сперва высокого красивого господина, с нежностью смотревшего на неё, а потом и Егупова.
Матвей удивился – оказалось, что князь Порецкий вовсе не старый сластолюб, охочий до юных прелестниц, а молодой темноглазый мужчина с тонкими чертами и приятной улыбкой.
– Алёша, – повернулась княгиня к Егупову, – твоя жена, сдаётся мне, решила похоронить себя в четырёх стенах! Она отказывается выезжать со мной в гости, не желает шить новые платья и вообще, кажется, забыла, что у вашего сына есть нянька. Ты должен повлиять на неё!
В первое мгновение сердце Матвея подпрыгнуло от радости – вот оно: Алёша! Он всё угадал верно! И лишь в следующую секунду смысл сказанного дошёл в полной мере. Жена? Какая ещё жена? О ком она тараторит?
Впрочем, даже если бы княгиня вообще не сказала ни слова, места сомнениям и разночтениям всё равно бы не осталось. Едва Егупов вошёл в комнату, глаза его и Лизы соединил такой взгляд, что у Матвея болезненно стиснуло грудь. В этом взоре было столько горячей, почти осязаемой страсти, обжигающей, как пролившийся на пальцы воск, что присутствующие мгновенно ощутили себя лишними. Даже княгиня, которой чувство такта, похоже, было неведомо, смущённо отвела взгляд.
Матвей стоял оглушённый. Сын? У Лизы есть ребёнок? Она сама жена Егупова? Или как там его… Ладыженского?
– Я постараюсь, – ровно ответил княгине капрал, продолжая глядеть на Лизу. Та подошла, поцеловала в щеку князя, а Егупову протянула руку. Он поднёс пальцы к губам.
И вновь Матвея словно кипятком окатило – обычный жест учтивости в исполнении этих двоих дышал желанием, упоением и чувственностью. Обострённое странным болезненным позывом восприятие отметило, как сжались его пальцы, как смягчился жёсткий контур губ, касаясь нежной кожи запястья, как дольше на несколько мимолётных мгновений, чем предлагала обычная галантность, задержалась прижатой к губам рука. И как кисть её едва заметным движением погладила его ладонь.
– Ты занята? – Он смотрел ей в глаза, и в луче её взгляда ледяная, как январский вечер, синева, подтаяла, налилась солнцем и зноем, плеснула тёплой морской волной.
– Мы уже закончили. – Матвей впервые видел, как она улыбается, и внутри всё мучительно сжималось от осознания, что улыбается не ему. – Еля, мы пойдём.
Это «мы» из её уст ударило Матвея, как кнут в руке Фёдора Пушникова – резко, мучительно, обжигающе и безнадёжно.
Глядя на закрывшуюся за Лизой и Егуповым дверь, Матвей не сразу услышал голос Маргареты – когда очнулся и взглянул, та смотрела внимательно и пристально.
– Матис, – повторила она и видно было, что не в первый раз, – спускайся и жди меня в передней. Я должна снять мерки.
Всё так же не видя ничего вокруг, Матвей вышел из будуара и двинулся к лестнице. Одна из дверей шевельнулась, тронутая сквозняком, должно быть, была прикрыта неплотно, и до Матвея донёсся приглушённый звук голосов. Зачем-то он остановился и потянул колеблемую створку. Комната тонула в сумраке зимнего дня, глядевшего сквозь забрало опущенных портьер, и заботливым полумраком укутывала две фигуры, прильнувшие друг другу в страстном объятии. Чуть слышный шёпот, звук поцелуя, шелест ткани.
– Алёш, ну что ты делаешь! А если войдёт кто?
– И что с того? Я не могу обнимать собственную жену, где мне захочется?
Матвей видел, как мужчина осыпал поцелуями шею и грудь, как его руки гладили плечи, зарывались в волосы, прижимали к себе тонкую податливую фигурку, как всё более настойчивыми становились губы и пальцы.
Чувствуя каждый удар рвущегося наружу сердца, Матвей неслышно прикрыл дверь. С этой минуты Ладыженский-Егупов перестал быть для него просто средством для достижения цели и сделался личным врагом.
