Текст книги "Виват Елисавет! (СИ)"
Автор книги: Анна Христолюбова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)
Глава 13. Война
Владимир и его спутники добрались до имения без происшествий.
Филипп отправился в Добряницы, надеясь скрыть своё состояние от Элен, – та жила в родительском доме и в имении мужа почти не появлялась.
Дилье поселился у Владимира. После того как он вмешался в ход битвы и спас бывших учеников, как-то даже и речи не шло о возвращении в прежнюю жизнь. Заколов людей из Тайной канцелярии, француз перешагнул межу закона и незримо стал по одну сторону со своими питомцами, сделавшись для них другом и близким, почти родным человеком. Чувствуя это единство, Владимир подробно рассказал ему о делах, в которых они принимали участие.
Тот выслушал внимательно и серьёзно.
– Я француз, – сказал он, когда Владимир закончил, – и мне нет дела до того, кто сидит на вашем престоле. Но мне нравитесь вы и ваши друзья, кроме того, я люблю приключения и мало дорожу своей шкурой. Так что, ежели сочтёте возможным принять меня в ваш авантюр, буду рад соучаствовать!
Пока у Владимира заживала рана, времени даром не теряли. Дилье с прежней дотошностью принуждал его ежедневно фехтовать, держа шпагу в левой руке и не делал скидки на ранение.
– Я скверный учитель! – сокрушался он. – Моя небрежность, непростительная, глупая небрежность едва не стоила вам жизни! Я же почти не тренировал вас в фехтовании левой рукой. А ведь противнику гораздо труднее совладать с тем, кто держит оружие в левой руке!
И вновь они упражнялись целыми днями. Филипп, едва рана как следует зажила, тоже присоединился к тренировкам.
Дилье был недоволен.
– Господа, – сетовал он, – вы растеряли всё ваше умение! Это никуда не годится! Фехтование, как любое искусство, требует каждодневных тренировок! Хотя бы часа по два в день, но надобно заниматься.
* * *
Вечером, в день приезда, у Владимира и его гостя состоялся странный разговор. Они сидели в гостиной за бутылкой венгерского, из окна тянуло сыростью, ветер чуть шуршал в мокрых ветвях, и с листьев время от времени срывались тяжёлые крупные капли.
– Вы очень изменились, граф, – сказал вдруг Дилье. – Раньше у вас внутри будто факел пылал, а теперь лишь редкие искорки изредка вспыхивают…
И Владимир заговорил о Соне, в первый раз за прошедший год произнося вслух её имя. Слова лились неудержимым потоком, как река, прорвавшая запруду. Он не мог остановиться, обнажал даже самое сокровенное, о чём никогда и никому не рассказывал, и отчего-то не чувствовал стыда. Должно быть, стыду просто не осталось места в вывернутой наизнанку душе, корчившейся от боли.
Симон де Дилье слушал внимательно. Горячие чёрные глаза, обычно светившиеся задором, теперь смотрели серьёзно и печально, и Владимир был благодарен ему за этот взгляд.
– Какой вы счастливый человек, Владими́р, – проговорил француз грустно, он произносил имя графа с ударением на последний слог.
Владимир решил, что ослышался.
– От моей Мари не осталось ничего… Я бы, верно, полжизни отдал за то, чтобы у меня был сын. Её сын…
В голосе Дилье прозвучала такая му́ка, что у Владимира перехватило горло. Дилье поднялся и отошёл к окну. Отвернувшись, долго глядел на сад, занавешенный кисеёй дождя. Когда заговорил вновь, голос звучал уже ровно, но тускло и бесстрастно.
– Она умерла от оспы, – не оборачиваясь, произнёс он, – у меня на руках. Как же я мечтал тоже заболеть! Не думал, что смогу жить без неё… У нас говорят: «Время врачует даже тяжёлые раны». Неправда, не врачует. С тех пор минуло почти десять лет. А боль так и не притупилась. И эта боль будет со мной всегда…
Я изменил свою жизнь. Всю. Имя, нрав, род занятий, даже обличье… Я уехал из Франции… У меня были женщины, и не одна, но это всё происходило с другим человеком… Жермон де Дилье умер вместе с Мари Дюран.
Вам тоже придётся научиться жить с этим. Но вам проще – у вас есть сын.
Наутро после странного разговора Владимир зашёл в детскую. Ефросинья, нянька малыша, бросилась навстречу:
– Барин! Как хорошо, что вы воротились! Гляньте! Он ходит!
Серьёзный щекастый бутуз стоял, ухватившись пухлой ручкой за люльку.
– Никитушка, – позвала женщина, – поди сюда, соколик!
Покачиваясь на непослушных ножках, ребёнок медленно и неуверенно пошёл к ним. Он сосредоточенно глядел себе под ноги и, верно, от этого подошёл не к няньке, а к Владимиру. Остановился перед ним, поднял голову, покачнулся. На графа уставились большие, серо-голубые глаза в густых угольно-чёрных ресницах. Сонины глаза…
Лицо Владимира дрогнуло, точно судорога свела скулы, стянула губы. Он опустился перед сыном на корточки, напряжённо и остро всматриваясь в детское личико.
– Здравствуй… – С усилием разлепив сведённые губы, Владимир сглотнул образовавшийся в горле ком и протянул ребёнку ладонь.
Крошечная ручка тут же ухватилась за палец, и от этого прикосновения растаяла вдруг ледяная игла, засевшая в сердце после вчерашнего разговора.
– Я рад, что ты у меня есть, – по-французски выговорил Владимир, глядя в серьёзные Сонины глаза, и мальчик улыбнулся ему его собственной озорной улыбкой.
* * *
Алексей оправился на удивление быстро. Его рана по выражению Грюнштейна зажила, как на дворовом кобеле, и даже от полкового лекаря её удалось скрыть.
Вопреки опасениям цесаревны, Ушаков в её доме больше не появлялся и вообще никак не докучал. Слухов о происшедшем не ходило, и даже всеведущие Шварц и Грюнштейн не знали никаких подробностей. И вскоре жизнь потекла по привычному руслу – шли своим чередом полковые затеи: караулы, манёвры, в августе собирались выехать на учения в полевые лагеря. В Смольном Алексей стал бывать чаще. Во-первых, пережитые вместе опасности сблизили его с Розумом и самой Елизаветой, а во-вторых, оставшись один, без семьи и друзей, он попросту тосковал.
В тот вторник, как водится, у Елизаветы была большая ассамблея для всех желающих. Алексей такие вечера не любил – во дворце было не протолкнуться: шумно, суетно, как в казарме, толпились незнакомые гвардейцы, по гостиной стелился табачный дым и звучали солёные словечки. Обычно он по вторникам не приезжал, но именно в этот раз отчего-то навалилась такая пасмурная хандра, что сидеть весь вечер в казарме и слушать разговоры о ценах на пеньку и конопляное масло не оказалось никаких сил. Впрочем, посещение дворца тоску не разогнало. Заполночь, когда гости притомились плясать и расселись за карточные столы, Алексей решил, что пора откланяться. Елизавета за весь вечер появилась дважды и оба раза ненадолго, и он пристроился возле игроков в ожидании, покуда Разумовский докончит очередной кон – уходить не прощаясь Алексей почитал невежливым. Кто-то тронул сзади за локоть. Обернувшись, он увидел Мавру Егоровну Шепелеву, делавшую ему знаки.
Когда вышли из залы, Мавра, привстав на цыпочки, шепнула в самое ухо, словно в пустом коридоре кто-то мог подслушать:
– Вас хочет видеть Елизавета Петровна.
Пышный бюст вскользь коснулся локтя, а ухо и щеку обдало тёплым дыханием. Чуть отстранившись, Алексей молча поклонился.
– Вас не назовёшь болтливым человеком, – усмехнулась дама и сделала знак идти следом.
Комната была огромной, но какой-то неуютной, в ней стоял затхлый дух, словно в чулане, и Алексей даже не понял, что это за помещение – будуар, кабинет, библиотека? Елизавета сидела в кресле возле бюро – должно быть, всё же кабинет, – перед ней горела свеча, озарявшая лицо с одной стороны, другая половина тонула во мраке, отчего то казалось не живым, а плоским, словно на портрете. Вопреки обыкновению, цесаревна не повернулась навстречу, не поприветствовала с обычной чарующей улыбкой, лишь небрежно кивнула на стоявший напротив стул. Лицо её было мрачным.
– Садитесь же! – нетерпеливо велела Елизавета Петровна, когда Алексей замялся в нерешительности. Голос прозвучал резко и был вовсе не похож на обычный её нежный переливчатый тембр.
Алексей присел.
– Алексей Фёдорович, мне нужна ваша помощь.
– Весь к услугам Вашего Высочества.
Она даже не взглянула, только поморщилась, словно услышала не слишком изысканный комплимент, и досадливо взмахнула рукой, призывая молчать.
– Так случилось, что, кроме вас, мне не к кому обратиться. – Наконец, она повернулась и взглянула прямо. Брови сошлись над переносьем сердитыми косыми штрихами, пухлые губы, что очаровывали нежностью изгибов, сжались в жёсткую прямую линию.
На сей раз Алексей удержался от вопросов и заверений, лишь чуть склонил голову, показывая, что внимательно слушает.
– Среди моих близких… самых близких людей завёлся предатель-доносчик. Третьего дня Тайная канцелярия арестовала регента моей капеллы, а вчера генерал Ушаков лично явился к нам и допросил, правда, не в крепости, а в этой комнате Мавру Егоровну. И всё из-за того, что кто-то из присутствовавших на спектакле донёс, что пиеса была весьма смелого содержания, с аллегорическими намёками на нынешние власти.
– Пиеса? – Алексей ничего не понял: что за пьеса и причём тут вообще театр.
– Вы в моём доме человек новый, да и бываете у нас нечасто, а посему в сих лицедействах ещё не участвовали. У нас есть свой домашний театр. Несколько дней назад мы играли новую пиесу, весьма колкую, и кто-то из моих друзей донёс о том Ушакову.
– Отчего вы решили, Ваше Высочество, что доносчик из гостей и ваших близких, а не из прислуги?
Сбоку колыхнулась тень, и из темноты выступила Мавра, про которую Алексей уже забыл.
– Мы ставим пиесы. Для очень узкого круга самых близких наших друзей. Я пишу либретто, Шварц и Петров – это тот самый регент, коего арестовали, – музыку. Мы сами же в них и играем. На эти спектакли не допускается никто посторонний, даже прислуга – мы все делаем сами, и декорации ставим, и в костюмы облачаемся. На той постановке, из-за которой начался весь этот кавардак, присутствовали двадцать человек. Причём четверо удостоились такой чести впервые.
– Мавра считает, что Иуда – один из этих четверых, – вновь подала голос Елизавета, – но, к сожалению, я понимаю, что вполне уверенной могу быть только в троих из присутствовавших – в Мавре, в Алексее Григорьевиче и в себе самой.
– И чем я могу помочь, Вашему Высочеству?
– Я хочу, чтобы вы поочерёдно проследили за каждым из этих новеньких. Я стану затевать при них какой-нибудь двусмысленный разговор, а вам надо будет выяснить, не бросится ли кто докладывать о том Ушакову.
– Я постараюсь, Ваше Высочество.
– Вы конечно, понимаете, что никому рассказывать об этом разговоре нельзя. Даже Алексею Григорьевичу.
– Но вы же говорили, что уверены в нём?
– Я уверена в его верности мне, но, к сожалению, не могу быть уверена в его умении хранить секреты, особенно во хмелю.
– Я понял, Ваше Высочество.
– Это не единственная жертва, которая от вас потребуется. Знаю, вы человек серьёзный, не вертопрах, не юбочник, к тому же у вас семья… То, о чём хочу попросить, потребует изрядного лицедейства. Словом, вы будете должны изображать перед всеми, что влюблены в мою Мавру.
Алексей изумился.
– К чему сие, Ваше Высочество?
– За моим домом постоянно следят люди Ушакова, да и из прислуги многие от него пенсион получают, ежели вы станете чаще появляться у меня, это тут же вызовет ненужные подозрения. Но коли шпионы убедятся, что интерес у вас в этом доме амурный, на вас вовсе перестанут обращать внимание. Кроме того, если вы мне вдруг понадобитесь, я смогу связаться с вами через Мавру, не привлекая излишнего внимания.
– Алексей Григорьевич говорил, что у Мавры Егоровны есть жених. Мне бы не хотелось, чтобы дело кончилось дуэлью или, того паче, разрывом.
– На этот счёт можете не тревожиться, – вздохнула Елизавета, – ежели Пётр Иванович начнёт ревновать, я всё объясню ему сама. Меня больше беспокоит, чтобы не случилось расстройство в вашей семье.
– Думаю, с этой стороны нет никакой опасности – моя жена живёт сейчас в имении.
– Тогда давайте обсудим план операции.
* * *
Раннее утро уже озарило сиянием безоблачное небо, в ветвях деревьев пели птицы, и день наливался июльским духмяным теплом.
Владимир остановился у ограды. Могильный холм был покрыт плотным ковром маргариток, вплотную к посеревшему за год от непогод деревянному кресту стоял другой – чугунный, ажурный, словно кружевной. А среди металлических вензелей сомкнутыми лепестками вниз висел провдетый длинным стеблем в чугунный ажур цветок кувшинки.
Владимир положил у основания креста охапку неброских луговых цветов.
– Здравствуй, Соня…
Качнула ветвями берёзка, дрогнули островерхие зубчатые листочки. Выжила, значит… Хорошо. Соне должно быть приятно слушать шелест её ветвей…
Он присел возле оградки, погладил ладонью деревянный крест.
– А Никитка вчера начал ходить… Представляешь? Он так похож на тебя… У него твои глаза…
Помолчал, опустив голову и слушая едва различимое дыхание ветра. Словно надеялся услышать знакомый голос. Хотя бы шёпот…
– Где ты теперь? – выдохнул он с тоской. – Слышишь ли меня? Помнишь ли? Или там, где ты есть, не до суетных памятований?
Сглотнув комок, продолжил:
– Отец Феоген говорит, что ты нынче в аду… За грех блудный нераскаянный… А я верю, что Господь не мог наказать за любовь…
Он долго сидел, облокотясь на чугунную ограду, глядел на пчёл, то и дело опускавшихся на пушистые белые венчики маргариток. Должно быть, Манефа обихаживает могилку…
– Знаешь, о чём я всё время думаю, о чём жалею? – Он провёл ладонью по маргариткам, погладил. – Что не обвенчался с тобой… Если бы я только мог знать, что ты там не мучаешься…
Солнце уже подбиралось к зениту, когда Владимир с усилием поднялся на занемевшие ноги, вздохнул, перекрестился. На душе было муторно…
Из ветвей берёзы выпорхнула маленькая птичка с желтовато-зеленоватой грудкой. Уселась на верхнюю перекладину креста, затенькала тонким, нежным, как хрустальный колокольчик, голосом. Владимир зачарованно смотрел на неё. Синица перепрыгнула на кованый ажурный крест, затем на ограду и вдруг перелетела и опустилась ему на плечо.
Он почувствовал сквозь ткань камзола почти невесомое тельце, услышал шорох цепких лапок по сукну, и птичка, легонько клюнув его в ухо, весело тенькнула и взмыла в небо. Он вскинул голову, вглядываясь в крошечную точку, и ему показалось, что она растаяла в лучах яркого июльского солнца…
* * *
Неожиданное поручение цесаревны ввергло Алексея в полную растерянность. Как искать шпиона? Из четырёх человек, оказавшихся под подозрением, он был близко знаком лишь с Петром Грюнштейном. Трое остальных, хоть и числились в том же Преображенском полку, служили в других ротах, и в силу замкнутости характера Алексей с ними никогда не общался. И что ему теперь делать? В друзья ко всем спешно набиваться? Он так не умел. С людьми сходился медленно и трудно.
Собственно, за год службы отношения, близкие к приятельским, завязались лишь с Грюнштейном и Зубовым. Все трое служили в одной роте, с Никитой он квартировал в одной избе, да и в караулы они частенько попадали вместе, тут хочешь не хочешь, а приходилось общаться. Грюнштейн же сам настойчиво искал общества Алексея.
Несколько царапнуло, что Грюнштейн, оказывается, был допущен цесаревной в самый узкий круг приближённых, в то время как сам он, несмотря на преданность, доказанную шпагой, такого приглашения не получил. Но Алексей тут же одёрнул себя – обижаться на цесаревну было невместно и размышлять следовало не об этом, а о том, как рассекретить шпиона.
Эх, был бы здесь Володя, он бы легко нашёл язык со всеми тремя и Алексея бы с ними свёл. Может, вызвать его в столицу? Неделю назад граф прислал письмо, писал, что рана уже зажила, и рвался вернуться. Алексей тогда просил повременить, поскольку после памятной встречи с послами комплот вновь ушёл в тину – Лесток изрядно перетрусил и активничать перестал. Да и Елизавета находилась в нерешительности: подписывать кабальные бумаги Шетарди ей не хотелось.
Если теперь он попросит графа вернуться, надо будет объяснять как-то свою просьбу, а рассказывать подробности Елизавета запретила. Лгать? Измышлять надуманные предлоги? Володя почувствует неискренность, и это оскорбит его. Не хватало ещё друзей растерять в угоду цесаревниной мнительности…
Из тех троих на подозрении двое были заядлыми картёжниками. Тут бы с ними и сойтись, но сам Алексей понтировал мало – не умел толком, да и денег особо не имел, играть же в долг не позволяла осторожность.
Жизнь в Смольном дворце кипела, точно зелье в колдовском котле – что ни день, то танцы, то карты, то куртаг. И если раньше Алексей появлялся на них нечасто, то теперь поручение Елизаветы принуждало проводить в её доме каждую свободную минуту. Хорошо хоть Лиза была в имении.
Вынужденное лицедейство, к коему у Алексея не было ни желания, ни талантов, тоже нервировало ужасно. Следуя разработанному цесаревной плану, Мавра чуть не всякий день после службы подъезжала к адмиралтейскому лугу, где обычно проводились экзерциции, и увозила его на виду у всей роты.
В первый раз, едва он сел к ней в карету, Мавра тут же задёрнула плотные занавеси, и в экипаже воцарился сумрак.
– Зачем? – удивился Алексей.
– Алексей Фёдорович, да вы просто целомудреннейшее создание! – рассмеялась спутница. – Нешто не знаете, сколь приятной может быть поездка, особливо ежели кучер окажется с понятием. Вот только отдёрнутые шторки при этом бывают некстати.
Алексей смутился.
На балах она постоянно приглашала его танцевать, то и дело как бы незаметно увлекала в укромные уголки. Временами приходилось изображать и объятия. Поцелуи Мавры при этом были исключительно целомудренны, примерно так целовала в детстве нянюшка, но Алексей всё равно каменел, чувствуя себя прегадко. Грызла вина перед Лизой, словно амурная интрижка вовсе и не была притворством.
Впрочем, Мавра оказалась человеком в общении лёгким и приятным, и скованности, даже оставаясь с ней наедине, Алексей не ощущал. Он вообще относился к неожиданной сообщнице с почтением.
«Тайком» пробравшись в спальню, – Мавре всегда удавалось совершить этот рейд так, чтобы его заметили все, для чьих глаз он предназначался, они мило болтали о разных пустяках. Мавра расспрашивала о семье или пересказывала светские сплетни, являя при этом острый ум и ядовитый язычок. Она умела тонко и безошибочно подмечать в людях слабости и смешные стороны и язвительно высмеивать. У мужчин некрасивая, обладавшая грузной, бесформенной фигурой Мавра пользовалась завидной популярностью, и её благосклонное внимание к Алексею тут же привлекло ревнивый интерес.
– Я полагал тебя носителем сонмища достоинств, – признался как-то Грюнштейн, когда они под утро возвращались в полковую слободу. – Этаким скучным и правильным до зубной хворобы. Сказал бы кто, что ты закрутишь с Маврушкой, нипочём бы не поверил.
Слова прозвучали шутливо, но в брошенном искоса взгляде Алексею почудилось неодобрение. По обыкновению он промолчал, внутренне радуясь, что рядом нет Владимира. Ему хватало воображения представить реакцию графа на «амурные шалости» с камеристкой цесаревны, тот бы непременно потребовал объяснений, и пришлось бы или выкладывать всё начистоту, нарушив данное Елизавете слово, или придумывать более или менее внятную ложь, рискуя потерять дружбу графа.
Однажды, покидая комнату Мавры, наткнулся на Разумовского.
– Лексей? Ты? Здесь? – Он воззрился растерянно и, помрачнев, закончил: – Не ожидал…
И столько разочарования и горечи было в этом «не ожидал», что Алексей чуть от стыда не умер.
Но неприятнее всего, что доморощенные хитрости не дали никакого результата. Подвергнутые последовательно один за другим провокации трое подозреваемых к Ушакову на доклад не бросились, или, что вероятнее, Алексей этого просто не узнал. Ведь не мог же он следить за ними круглые сутки. Даже если бы у него не было нужды ходить в караулы и по нескольку часов в день упражняться на плацу, было бы очень странно, кабы он принялся всё время крутиться возле служивших в другой роте гвардейцев. Кроме того, если кто и был связан с оплотом политического сыска, вряд ли он отправлялся туда самолично, скорее тайно встречался с кем-то из фискалов или отсылал записку. Одним словом, расследование зашло в тупик.
* * *
Как ни ярился Ушаков, расследование гибели Прохора Малютина и шестерых солдат арестной команды толку не дало. Были опрошены все итальянцы, переводчики иностранной коллегии и просто квартировавшие неподалёку от места схватки, но ничего подозрительного так и не обнаружилось. Лишь дворник одного из близлежащих домов видел тем вечером трёх человек, бежавших через дворы в сторону Мойки. Причём двое волокли третьего, который едва держался на ногах, не то ранен был, не то просто пьян. Говорили промеж собой они по-басурмански – это всё, что смог поведать свидетель, но ни сказать, на каком именно языке шёл разговор, ни узнать убегавших в лицо он не мог. Возможно, эти люди и вовсе были ни при чём – в том квартале имелось два кабака, посетители которых на задворках появлялись нередко.
Время шло, чем дальше, тем труднее было признаться в том, что знал и видел, и в конце концов Матвей дал Маргарете убедить себя не вмешиваться.
Следить за Ладыженским теперь вроде как и не было никакой нужды – повышение по службе он получил и без того, однако неожиданное решение Ушакова, назначившего Матвея вместо Прохора Петровича в обход двух других подканцеляристов, что были старше и выслугу имели поболе, изменило отношение сослуживцев к нему на враждебное. Казалось, вся контора только и ждёт, когда он наделает ошибок и будет с позором изгнан. Ибо неча из грязи-то в князи.
Матвей, который и прежде с конторскими особой дружбы не водил, теперь же просто шкурой чувствовал их ненависть и злорадство. Это было обидно, особенно учитывая, что сам он никого не подсиживал и выслужиться за счёт сослуживцев не пытался. Из трёх человек, что по должности могли занять освободившееся место, он был самый молодой. Но из двоих других один регулярно пил запоями и не раз бывал наказан за то батогами, а второго дважды ловили на попытках повлиять на ход следствия за полученную от подследственных мзду.
В общем, обдумав своё положение, Матвей пришёл к выводу, что наблюдение за мятежной цесаревной и её окружением нужно продолжать.
Сказать по правде, он не особо верил, что цесаревна может учинить настоящий заговор – где она была-то целых пятнадцать лет? Ведь ни единой попытки взять власть не сделала. И потом, поглядев на разгул и вакханалию, что царили у той во дворце, послушав Лукерью и прочих дворовых, Матвей преисполнился презрения. Нет, эта баба, охочая до вина и амурных утех, не опасна. И про неё вполне можно было бы забыть, если бы… если бы не Ладыженский.
Кажется, в жизни Матвея не было человека, которого он ненавидел бы так – остро, яростно, до дрожи в пальцах и рези в груди. При взгляде на этого высокомерного господина руки сами сжимались в кулаки и раздувались ноздри. Что Лиза нашла в нём? Надутый гусак! Высокомерный, презорливый, неприятный… Он ведь не любит её! Как этот кусок льда может любить! Она ошиблась! Он заморочил ей голову! Матвей должен освободить её от этого человека…
И он продолжал являться на Смольный двор, сам не вполне понимая, зачем ему это нужно.
Раз в одну из ночей – гулянки у цесаревны бывали до утра, – Матвей увидел, как Ладыженский вышел из гостиной в сопровождении низенькой плотной дамы и за нею следом скрылся в одном из покоев.
Выспросил Лукерью.
– Это подружка государыни цесаревны, Мавра, – фыркнула та. – Бесомыжница[1] знатная! Из тех господ, кто у государыни цесаревны служит, все в её спальню дорожку знают. Да и из гостей многие. Обличьем – страсть господня! А от желающих ей под подол заглянуть отбоя нет. Иной за одну ночь с тремя кавалерами амуриться успевает. Как венгерского хлебнёт, так до любого охоча.
– Что, и Разумовский с нею балуется? – рассеянно спросил Матвей.
– Разумовский не хаживал, чего не знаю, врать не стану. А вот приятель евонный новый, капрал гвардейский, молоденький такой, синеглазый. Хорошенький – страсть! Сама видала, как по углам с потаскухой той обжимался.
* * *
[1] бессовестная, бесстыжая
* * *
После июньских похождений, что едва не закончились бедой, заговорщики приутихли. Елизавета Петровна вновь пребывала в нерешительности. Шетарди и Нолькен через Лестока требовали территориальных уступок, но давать подобное обещание Елизавета не хотела.
На попытки Лестока склонить её к этому шагу раздражалась.
– Что скажет мой народ, когда увидит, что дочь великого Петра с лёгкостью расточает завоевания отца, тогда как немецкая принцесса Анна не уступила ни пяди русской земли? – крикнула она однажды не сдержавшись. – Если ты неспособен понять таких простых вещей, Арман, как я могу считать тебя своим другом?
И Лестоку пришлось отступиться.
Поняв, что на территориальные уступки Её Высочество вряд ли решится, Нолькен, возвращавшийся в Стокгольм, снизил уровень притязаний, удовлетворившись на первое время обещанием предоставить шведским негоциантам торговые преимущества перед прочими державами. Сверх того, шведскому правительству были обещаны субсидии и ссуды, а также Елизавета обязывалась разорвать все конвенции с Австрийским двором и в дальнейшем заключать союзы лишь с согласия Франции и Швеции.
Теперь, стоя в дворцовых караулах, Алексей часто видел графа Линара в сопровождении любимой фрейлины Великой Княгини. Баронесса выглядела совершенно счастливой. И если бы не памятный разговор в шатре заброшенного сада, Алексей бы ни на миг не усомнился, что перед ним самые нежные возлюбленные.
– Жулька готова на всё, лишь бы услужить своей госпоже, – как-то пренебрежительно отозвалась Елизавета, когда за игрой заговорили о скорой свадьбе Юлианны фон Менгден и Линара. – Лучшей ширмы моя дорогая племянница сыскать и не могла. Истинно собачья преданность!
– При дворе шепчутся, что у графа нынче сразу две любезницы, причём в одной постели. Одним махом двух нимф услаждахом, – усмехнулся Шварц.
– Меня эти приватности не интересуют, – брезгливо поморщилась цесаревна. – Уволь, Карл Иванович.
В начале июля о свадьбе было объявлено официально. Анна Леопольдовна осыпала «влюблённых» подарками и предложила будущему супругу поступить на российскую службу. Граф стал готовиться к отъезду на родину, дабы испросить у своего правительства отставку.
Четвёртого июля Великая Княгиня разрешилась от бремени девочкой к большому разочарованию Остермана и герцога Брауншвейгского. Поговаривали, будто малолетний император слаб здоровьем и рождение ещё одного младенца мужского пола укрепило бы Брауншвейгскую фамилию на престоле.
В июле пошли упорные слухи, что Анна Леопольдовна настояла на своём и со дня на день российские полки отправятся в Австрию.
Однако выступить они не успели. В начале августа от посла в Стокгольме доставили срочную депешу – стало известно, что Швеция объявила России войну.
Манифест о войне был обнародован тринадцатого августа, на следующий день после празднеств по случаю первого дня рождения императора.
Санкт-Петербург начал спешно готовиться к боевым действиям. Летние лагеря отменили, находившиеся в отпусках были срочно вызваны в полк, экзерциции проводились каждодневно по многу часов, и даже Грюнштейну теперь редко удавалось вырваться в Смольный дворец, Алексей же и вовсе перестал бывать там.
Со всей России в Петербург, Кронштадт и под Выборг стягивались полки. Балтийский флот стоял на рейде в полной боевой готовности. Главнокомандующим был назначен граф Пётр Петрович Ласси, фельдмаршал и Лифляндский генерал-губернатор. Ласси слыл дельным командиром. В армии его любили и рассказывали, что солдат своих он бережёт и, в отличие от Миниха, без нужды жизнями их не рискует.
И результат дожидаться себя не заставил: уже в конце августа российские войска одержали победу и заняли крепость Вильманстранд, вынудив шведскую армию отступить.
