Текст книги "Виват Елисавет! (СИ)"
Автор книги: Анна Христолюбова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)
– Где она? – Владимир нехотя поднялся.
– Да у крыльца.
Тяжко, точно дряхлый старик, он вышел из комнаты и побрёл в переднюю. На крыльце мялась женщина средних лет в крестьянской одежде.
– Чего тебе нужно? – Владимир скользнул по ней безразличным взглядом.
Баба низко поклонилась:
– Барин, как с младенцем поступить изволите? – Смотрела она с опаской. – Я ему покудова кормилицу сыскала в деревне. Вы его у себя оставите али в сиротский дом сбудете?
Владимир непонимающе уставился на неё:
– Что ты говоришь? Ты кто?
– Ефросинья я, повитуха. Младенец, что у Софьи Гавриловны народился, мальчик… Что с ним делать-то?
– Разве он… жив? – внезапно пересохшими губами прошелестел Владимир. – Он не умер вместе с Соней?
– Господь с вами, барин! – Баба перекрестилась. – Живёхонек. Ладный такой парнишечка, голосистый… Нешто вам не сказывали? Я его к кормилице отрядила на время. Что с ним делать-то?
– Где он?! – Владимир шагнул к бабе так стремительно, что та в ужасе попятилась и втянула голову в плечи.
– Дык сказываю же… В деревне, у кормилицы.
Замерев на мгновение, Владимир бросился в сторону конюшни.
Через два часа он ехал в карете по тёмной дороге, прижимая к себе крошечный сопящий свёрток. Напротив сидела испуганная румяная молодуха, глядевшая на него во все глаза.
Как сильно замёрзшие на морозе руки в тепле, отогреваясь, начинает ломить, так где-то внутри, по-видимому, в душе, оттаивая, всё корчилось от боли. Он не замечал, что вместо дыхания издаёт странные судорожные, всхлипывающие звуки, внимательно и напряжённо разглядывая маленькое личико, будто пытался различить в нём знакомые и такие дорогие черты.
Младенец сладко посапывал у него в руках, смешно морща крохотный носик, когда время от времени на лицо ему падала очередная горячая капля.
Глава 5. Служба
Столица встретила Алексея колокольным звоном и пушечной пальбой. Дома были украшены флагами. Улицы пестрели от нарядно одетых толп народа. На площади возле Летнего дворца на дощатых длинных столах высились туши жареных целиком быков, рядом стояли бочки с вином и пивом. Подгулявший люд заполонил город.
В казармах Преображенского полка царила суматоха.
– Егупов! – окликнул ротный.
– Слушаю, господин капитан! – Алексей вытянулся.
– Воротились? Отлично. Нынче вечером заступаем в караул в Зимнем дворце.
– Слушаюсь!
– Ступайте.
Ротный двинулся прочь, но Алексей окликнул его:
– Господин капитан, что случилось?
– Как? Вы не знаете? В городе празднества. Столица отмечает рождение наследника престола.
* * *
На ночное дежурство рота капитана Михайлова заступила в полночь. По приказу герцога Курляндского караулы в Зимнем дворце были удвоены.
Алексей и ещё трое гвардейцев стояли на часах у дверей покоев герцогини Брауншвейгской. Дежурство длилось до шести утра, когда их должна была сменить следующая четвёрка.
Дворец наполняла тишина. Плотная, почти осязаемая. Редкие свечи в подвесных канделябрах на стенах почти не разгоняли мрак, который отчего-то казался Алексею зловещим. За стенами дворца слышалась отдалённая пушечная пальба, не смолкавшая даже ночью.
Замерев «на караул», Алексей витал в своих невесёлых думах. Тяжёлые события последних недель, кончина тёщи и смерть Сони произвели гнетущее впечатление.
Через месяц с небольшим придёт пора рожать Лизе, и стоило подумать о том, волна ужаса накрывала с головой, и он начинал хватать ртом воздух, точно и впрямь тонул… Он не мог представить себе, что Лизы не станет. И готов был проклинать свою несдержанность, позволившую поддаться страсти, ему казалось, что Господь непременно покарает его за это, отняв Лизу, как прежде отнял ту, другую, наказав за любодейство.
Внезапно вязкая тишина отступила, послышался неясный гомон, в конце коридора замелькали всполохи света, раздались шаги. Гвардейцы подобрались и вытянулись во мраке.
«Государыня», – прошелестело в воздухе, хотя вроде бы никто ничего не говорил.
Через анфиладу комнат в окружении шутов и карлиц, распространявших звон бубенцов, об руку с герцогом Курляндским шла императрица.
Герцог был в парадном кафтане и напудренном парике, словно сей лишь час вернулся с бала, государыня же, напротив, в накинутом поверх исподней рубахи широком длинном неглиже и ночном чепце.
Процессия приблизилась и приостановилась у дверей принцессиных покоев. Бирон распахнул перед Анной высокие створки, Алексей и стоявший по другую сторону входа Никита Зубов отсалютовали оружием.
Императрица, герцог и две придворные дамы вошли внутрь, на сунувшихся было следом карл царица цыкнула:
– Здесь обождите, не ровён час дитятю испужаете. Да не шумите, окаянные! – прикрикнула она.
Через неплотно прикрытую дверь слышался низкий голос императрицы, гудевший в соседнем покое.
– Ну, Аннушка, ну, племянница, разутешила тётку! Дай поцелую, голубка моя! Постарались вы с Антошей на славу! Каков молодец! Будущий император! Ну поди, поди к бабушке!
Го́лоса принцессы слышно за дверью не было, только бас Анны Иоанновны.
– Я тебе, душа моя, подарок припасла. Ну-тко, примерь…
За дверью слышались шорохи, шаги, шуршание платья.
– Хороша! Хороша, любезная! Жаль, Катенька[1] не дожила…
В голосе царицы прозвучали плаксивые нотки, затем она трубно высморкалась.
– Ладно, отдыхай, лапушка. Сил набирайся. А Иванушку я к себе забираю. Пущай бабку тешит, вы, чай, с Антошей себе ещё народите. Дело-то известное!
Она хохотнула, вновь зашуршали юбки, голос приблизился:
– Ну что, Эрнестушка, теперь, я чаю, можно и с Лизеткой решать.
– Решим, матушка, – послышался жёстко выговаривающий звуки мужской голос. – Куда торопиться-то? Праздник у тебя, да и у всей России, к чему его омрачать…
Дверь распахнулась, гвардейцы по обе стороны вытянулись, тараща глаза и почти не дыша, похожие на изваяния. Из комнаты показалась императрица, державшая в руках свёрток в пышных волнах кружев и батиста.
Толпа скоморохов и карлиц, рассевшаяся вдоль стен коридора в ожидании хозяйки, завозилась, загомонила, заверещала визгливыми голосами.
– Цыц, треклятые! Дитятко всполошите! – рыкнула Анна, и младенец в её руках и впрямь зашёлся испуганным плачем.
– Ну не плачь, мой прянишный, а какую бабушка тебе гремушку припасла… с бубенцами! – удаляясь по коридору, басила царица.
Минута, две – и всё стихло. Из углов вновь подступил мрак, который, казалось, шевелился в колеблющемся пламени свечей.
Алексей, в тревоге глядевший в сторону, куда прошествовала свита императрицы, повернул голову и встретился с внимательным взглядом Петра Грюнштейна, стоявшего напротив. В тёмных глазах Петра Алексею вдруг померещилось странное выражение…
* * *
[1] Имеется в виду Екатерина Ивановна, герцогиня Мекленбургская – родная сестра Анны Иоанновны и мать Анны Леопольдовны, принцессы Мекленбургской.
* * *
Сразу же, сменившись с караула, Алексей бросился к Лестоку. Тот выслушал, мрачный, как руины склепа, и махнул рукой:
– Шетарди разочарован нерешительностью и легкомыслием Её Высочества. Его пренебрежение к ней столь явно, что и Нолькен стал гораздо холоднее. Похоже, Франция передумала поддерживать Елизавету, видимо, кардинал де Флёри[2] не верит в то, что она способна взять власть. А я… без Шетарди что я могу?
И он горестно вздохнул. Лесток в последнее время был мрачен и холоден с Алексеем, поручений не давал, а если тот пытался проявить инициативу, неизменно укорачивал:
– Когда вы мне понадобитесь, сударь, я беспременно разыщу вас.
Француз явно разочаровался в нём после неудачи с письмом для маркиза.
* * *
[2] Андре-Эркюль де Флёри – кардинал, архиепископ Экса, французский государственный деятель. Воспитатель короля Людовика XV, глава его правительства с 1726 по 1743 гг.
С того дежурства Грюнштейн стал настойчиво искать общества Алексея. И как-то словно само собой получалось, что и в караулах они неизменно оказывались вместе. Алексей нередко ловил на себе задумчивый взгляд темно-карих глаз, и всё чудилось, будто Грюнштейн, глядя на него, решает некую задачу.
Грюнштейн был выкрестом[3], но это не мешало ему пользоваться если уж не любовью, то, во всяком случае, уважением однополчан. Отчего-то вид этого человека вызывал смутную беспричинную тревогу; некая мысль, неосознанная, но назойливая, как овод, вилась вокруг, и Алексей всё никак не мог ухватить ее за хвост.
Как-то раз, когда он в компании сослуживцев возвращался с экзерциций в казармы, его окликнул знакомый голос:
– Здоро́во, крестник!
Алексей оглянулся и тут же очутился в объятиях Розума.
– Здравствуй, Алексей Григорьевич! – улыбнулся он казаку.
– Как жив? Пойдём, выпьем чего-нибудь да погуторим. – И Розум увлёк его за собой.
На ходу Алексей наткнулся на задумчивый взгляд Грюнштейна.
– Ну, как тебе служится? – спрашивал казак, когда они сидели в кабаке. – Всё покойно?
Алексей понял вопрос.
– Спокойно, – кивнул он.
– Ну и слава богу… упокой, Господи, душу раба его Павла. – Он перекрестился. – А невеста как?
– Жена. – Алексей улыбнулся. – Ребёнка ждёт. Уж скоро совсем.
– Да ты что?! – Розум радостно хлопнул его по плечу. – Вот это новость! Ну поздравляю, крестник!
– Не надо. Не поздравляй… – Алексей поёжился. – Потом поздравишь. Что-то суеверен я стал…
– А это зря. – Казак покачал головой. – Лучше в церкву сходи, помолись, коли душа мятётся…
– А у вас как? – переменил тему Алексей.
– А у нас всё по-старому. – Розум тяжко вздохнул. – Любушка моя из дворца почти не выезжает. Ко двору не зовут, государыня про неё будто вовсе забыла. Аудиенции, дабы принести поздравления по случаю рождения наследника, больше недели нижайше испрашивала…
Алексей пересказал Розуму обрывок разговора, что слышал во время дежурства, и тот помрачнел ещё больше.
– Ну что ж они её в покое-то никак не оставят?! Вот уж у них и наследник теперь есть. Чего боятся? Не надобно ей короны! Всё послы эти воду мутят… Ох, горюшко… А ты заходи к нам, как время свободное станется, рад буду.
Вечером в трапезной Грюнштейн подсел к Алексею.
– Ты дружен с Разумовским? – спросил он тихо.
– С Алексеем Григорьевичем? – Алексей даже не сразу понял, про кого спрашивает Пётр. – Думается, дружен – слишком сильно сказано. Обязан я ему очень.
– И в Смольном дворце бываешь?
– Ни разу не был. Говорю ж, мы не столь коротки, чтоб друг к другу в гости ходить.
– Слушай, познакомь меня с ним!
– Вряд ли это будет удобно, к тому же за три месяца, что я в полку, мы встретились в первый раз.
– Жаль. – Грюнштейн вздохнул. – Давно хочу с ним знакомство свести.
– Зачем? – удивился Алексей.
– Жажду быть представленным цесаревне. Сказывают, она гвардейцев любит.
Алексей пожал плечами и взялся за ложку. Фраза сержанта прозвучала как-то двусмысленно, он не любил подобных разговоров.
* * *
[3] Выкрест – крещеный еврей.
* * *
Владимир сидел, прислонившись виском к гладко оструганному брусу, вдыхал острый смолистый дух свежей древесины. Неяркие осенние лучи, стекавшие с верхушки креста по его стволу, нагревали дерево, делая тёплым, словно бы живым.
Над самой головой тревожно шелестела чуть привядшими листьями молодая берёзка. Порывы ветра, изредка проносившиеся между деревьев и крестов, гнули ветви к земле, и она невесомо касалась головы. Точно по волосам гладила. Когда копали могилу, часть корней была повреждена, и теперь берёзка грустно роняла едва начавшие желтеть листья. Один, уже совсем жёлтый, но с зелёными прожилками спланировал на безвольно лежавшую на колене руку, и Владимир зажал его в ладони.
Прошло почти три недели. Чёрный холмик свежей земли покрылся редкой зелёной шерстью травинок, подножие креста обвивал тонкий стебель вьюнка-повилики. По вертикальному брусу ползла божья коровка – проползёт немного, остановится, выпустит слюдяные крылышки, разведёт в стороны полы красного в чёрный горох кафтана, но отчего-то не улетает, помедлит чуть, уберёт прозрачный шлейф и дальше ползёт. Он следил за ней взглядом.
Мысли были рваные, короткие, да и не мысли вовсе, а словно проговаривал кто в голове, всё, что попадалось глазу.
Чуть в стороне лежали кованые чугунные вензеля из переплетённых причудливо прутьев – кузнец Лука выковал ажурную ограду. Завтра установят её вкруг могилы, и он уж не сможет больше сидеть вот так, обняв тёплый ствол надгробного креста.
Сзади послышался шорох приближающихся шагов. Снова Филипп пришёл утешать. Ну что за глупость, отчего бы им всем не оставить его в покое. Владимир закрыл глаза, чувствуя на щеке тепло солнечного луча, пробившегося сквозь густую листву стоявших вокруг усыпальницы дубов.
Шаги остановились совсем рядом. Сейчас опять начнёт говорить про время, которое лечит… Что за глупость… Лечить можно того, кто болен, того, кто мёртв, вылечить нельзя…
– Что, сиятельство, доволен, чай? – раздался над головой хриплый, смутно знакомый голос. – Ты её убил! Ты и твой ублюдок! Будьте вы оба прокляты!
От изумления на миг даже прояснилось в голове. Владимир открыл глаза и, подняв голову, уставился на рослого плечистого мужика, стоявшего в двух шагах. Он глядел яростным ненавидящим взглядом, не отрываясь, словно то был не взгляд, а пика, которой можно насквозь пронзить.
Парфён.
– Ты, твоё сиятельство, тепереча с оглядкой ходи, не стряслось бы чего…
Владимир молча смотрел на него снизу. Глаза Парфёна сузились, превратившись в два безжалостных дула.
– Хочу, чтобы знал ты, барин: жизнь положу, а тебя со свету сживу! И выблядка твоего тоже. Запомни себе накрепко…
– За чем дело стало? Вон, у тебя нож за голенищем… – Владимир кивнул на рукоять засапожника. – Можешь свою похвальбу прямо нынче исполнить…
– Э нет! – Мужик ощерился хищно. – Майся теперь! Казнись, разумея, что убил её! Я ворочусь, когда жизнь сызнова тебе в радость станет. До встречи, твоё сиятельство!
И, резко повернувшись, зашагал прочь неровной дёрганой походкой.
* * *
Матвей сидел на берегу рва со стороны недавно достроенных стен Иоанновского равелина и швырял в воду камешки. Они с гулким бульканьем уходили на дно. Низкое солнце золотило скульптуру апостола Петра, венчавшую крепостные ворота, и вокруг головы святого сиял нимб, словно на иконе.
Саженях в десяти, возле мостика двое солдат полоскали исподнее, беззлобно переругиваясь с третьим, что стоял на часах возле Петровских ворот. Вода у ног сонно плескала, навевая дремоту, пахло тиной. Матвей зевнул.
Он ушёл со службы полчаса назад, как только пальнула пушка, знаменовавшая конец присутственных часов. Но на квартиру возвращаться не спешил. Век бы не видеть эту квартиру вместе с хозяйкой. Впрочем, нынче не зима и даже ещё не осень, не мороз, не дождь – можно и не торопиться.
В последние месяцы Матвей вообще то и дело задерживался на службе, а иной раз и ночевал там же на лавке. Но сегодня Михайло Кононов допёк его своими придирками, и, едва прозвучал выстрел, Матвей почёл за лучшее убраться вон. Идти оказалось совершенно некуда и, миновав мост, он устроился на берегу.
Настроение было гадкое. Мало ему Василисы с её пьяными нежностями, так ещё и на службе неладно. Кононов в последнее время что-то уж очень к нему придирался. Дважды писал рапорт Ушакову, в итоге все получили прибавку по выслуге, а Матвей нет. Если слухи верны и Кононова назначат на должность секретаря вместо покойного Хрущёва, Матвею и вовсе надеяться не на что – так и просидит до седых волос в подканцеляристах.
Вообще-то, такие мысли следовало гнать. Ну и что, что гол как соко́л. Ну и что, что ни кола, ни двора, ни дворовых. Нынче не сто лет назад! Служба любому даёт шанс выйти в люди. Вон, хоть Ушакова взять… Тоже из бедных. Сказывают, у них на четверых братьев один мужик был. В Москву на службу Андрей Иванович в лаптях и сермяге явился, а дослужился до генерала. Шутка ли сказать – начальник Тайной канцелярии! У государыни каждую неделю с личным докладом.
Только вот как выслужиться, если Кононов ему палки в колёса втыкает? И чем ему Матвей так претит? Ну да, с Прохором они враждуют, но Матвей-то тут причём? Он, правда, у Прохора в помощниках. Так не в кумовьях же. К кому начальство в подручные определило, с тем и служит.
Вот раскрыть бы заговор какой-нибудь важный! Так, чтоб сам Ушаков его заметил… Да куда там! Никаких громких дел – сплошная рутина: то кумушки на базаре болтают про то, как Бирон государыню штанами крестил, то кто с казённой бумагой, на коей титул и высочайшее имя, в нужник сходит, то поп в день именин Ея Величества на обедне ектенью за упокой прочтёт – вот и вся крамола.
– Эй, Матюха! Ты чего там загораешь? Так утрудился бумажки писать, что ноги не идут?
Матвей оглянулся – со стороны каземата шёл Фёдор Пушников, сыскной палач. Подошёл, остановился рядом.
– Что и говорить – работа тяжёлая! То ли дело у меня – знай тягай супостатов на дыбу да кнутом охаживай. – Фёдор поиграл мускулами богатырских плеч. – Так чего? Пошто домой не идёшь? Эх, брат, надо тебе бабу завесть, в хату придёшь – и покормит, и приголубит, и шкалик нальёт!
Матвея передёрнуло.
– Да к чёрту баб! Одна докука от них!
– Тогда айда в кабак. Мне нонича деньга шальная перепала, могу ужином угостить.
А почему бы и нет? Всё лучше, чем тут в одиночестве торчать, кормить комаров да о несбыточном грезить.
* * *
В известном кабаке на Городовом острове было малолюдно. Матвей здесь случался пару раз, но в завсегдатаях не ходил. Кабатчик, едва завидев посетителей, к ним едва не вприпрыжку бросился.
– Доброго здоровьичка, Фёдор Еремеич! Штец горяченьких с потрошками?
– У тебя щи, хоть порты полощи, – поморщился Фёдор. – Одна вода… Каши неси гречневой со шкварками!
Хозяин исчез и через пару минут приволок чугунок с гречкой, курник и запотевший штоф.
– Ишь, рассыпается мельче маку, – ухмыльнулся Фёдор, когда кабатчик, подобострастно кланяясь, убрался на своё место. – Не иначе, соломку стелет…
Он наплескал в оловянные кружки водки, одну протянул Матвею.
– На, держи! А то без поливки и капуста сохнет.
– Нельзя мне. – Матвей покачал головой. – Голова болеть будет.
Как-то раз Фёдор видел его приступ во всей красе и очень этим зрелищем впечатлился – сам-то Пушников был детина здоровенный во всех отношениях, и за всю жизнь у него разве что кулаки болели, ежели кому в зубы неудачно давал. Поэтому понуждать Матвея не стал – выпил один. Закусил солёным груздём.
– А чего квёлый такой? – Фёдор с аппетитом наворачивал кашу. – И не ешь ничего… Ты соли кашу-то… Несолоно есть – что с немилым целоваться. О чём кручина взяла?
Матвей вздохнул и сунул в рот ложку.
– Михайла Фёдорович как чёрт на попа смотрит, – пояснил он прожевав. – Чем я ему не угодил, ума не натружу. Ошибок в документах не делаю, экстракты вроде складно составляю… А он к каждой букве вяжется.
– Экой ты недогада… – Фёдор усмехнулся. – Михайла заместо Хрущова в секретари ладится. Я чаю, его и поставят – зело шумлив да услужлив. Стало быть, должность канцеляриста освободится. Вот он и пытается на тёплое местечко Игнатку своего наперёд тебя пропихнуть.
– Так Игнатий только год служит. А я уж скоро четыре.
– Зато за него есть кому порадеть. Вот Михайла и радеет.
Матвею стало совсем тоскливо. Если Пушников прав, не видать ему повышения, как руконаложнику[1] Царствия Небесного. Видно, зря он давеча Прохору про Игнатия не донёс. От этой мысли сделалось противно, и аппетит пропал окончательно. Вообще-то, отвращение к еде было одним из признаков приближающейся болезни.
– Пойду я, Фёдор Еремеич. – Матвей поднялся. – Благодарствуй за угощение.
– Не шибко-то ты угостился. – Пушников сочувственно хлопнул его по плечу. – Ну бывай, парень!
* * *
[1] самоубийце
* * *
На город легли густые сумерки. Здесь, в закоулках, фонари почитались излишеством, и Матвей, хоть и видел в темноте, как кошка, не сразу сообразил, куда следует идти, свернул в проулок – оказалось, не туда, поворотил назад да на задворках давешнего кабака забрёл в какую-то грязную и тёмную подворотню. Двор оказался глухим, и Матвей, чертыхнувшись, повернул было обратно, как вдруг услышал из узкого прогала между сараями возню и негромкий сдавленный крик.
Быстрыми шагами он устремился к проходу и через мгновение разглядел копошившиеся в сумраке фигуры. Смысл открывшейся картины дошёл не сразу, но, поняв, что к чему, Матвей не раздумывая бросился вперёд – крепкий мужик, вывернув назад руки и зажав локтем шею, прижимал к себе невысокую фигуру в длинном платье, а второй, которого Матвей почти не разглядел, пытался задрать ей подол. Полупридушенная жертва слабо трепыхалась.
– Ах ты, мразь!
Высокий, плечистый, Матвей был не бог весть каким драчуном. В отрочестве, знамо дело, случалось всякое, но, повзрослев, кулаки в ход он пускал редко. Однако нынешняя ситуация к миролюбству не располагала.
Вложив все силы в удар, он с разгону врезал насильнику в скулу, и тот повалился на землю. Однако от замаха его развернуло ко второму бандиту почти спиной. Пока поворачивался, тот отпихнул жертву и бросился на Матвея, ударив одновременно кулаком в бок и головой в лицо. Чугунная башка врезалась в подбородок, клацнули зубы, и от боли перед глазами полыхнуло так, будто молния под ноги ударила. Следующий удар, на этот раз кулаком, целил в челюсть. И хотя пришёлся он вскользь, во рту тут же стало солоно. Извернувшись, Матвей пнул нападавшего в колено, тот охнул, споткнулся и грохнулся оземь.
Глаз выхватил движение сбоку, и Матвей каким-то чудом успел отшатнуться. В паре вершков от тела холодно блеснуло лезвие. Шарахнувшись в сторону, он ударился плечом о стену и чуть не взвыл от боли.
Вот когда довелось пожалеть, что шпагу не носит.
Матвей отступил раз, другой, что-то хрустнуло под каблуком, противник приближался. Надо было кричать, но никак не получалось набрать в грудь воздуха – задыхался.
– Оставьте даму и проваливайте оба! – проговорил он, стараясь выровнять дыхание. – Я вас всё равно не разглядел. Уходите!
Однако нападавший ретироваться и не подумал, и вскоре Матвей упёрся спиной в стену. Во мраке блеснули ощеренные в усмешке зубы.
– Всё, петушок, откукарекал…
И Матвей увидел его весёлые, задорно блестящие, страшные глаза…
* * *
Мощная фигура выросла за спиной мазурика словно из-под земли – Фёдор Пушников умел двигаться как сова, стремительно и бесшумно.
– Ратуй! – взвыл второй бандит, но его приятелю это не помогло.
– Ну-тко, охолони, хлопец! – послышался знакомый голос, и на плечо наступавшему обрушился мощный кулак.
В отличие от Матвея бить Фёдор умел. Нож с лязгом упал на землю, душегуб взвыл и ухватился за повисшую плетью руку.
– Тикай, Дёмка! – заорал второй. – Это ж кат[1] со Стукалова монастыря[2]! Ходу!
И оба, словно коты, метнулись в сторону подворотни.
* * *
[1] палач
[2] Так на воровском жаргоне называлась Тайная канцелярия.
– Вот она, слава! – Кулачищем, размером с небольшой капустный вилок, Фёдор ткнул Матвея в плечо. – Пушникова вся столица знает! Особливо из тех, кто к нему в клиенты ладится… Ключицу я энтому отребью точно перебил, можешь мне поверить. Вышел нужду справить, гляжу – непорядок, наших бьют! Чего тут у тебя стряслось-то?
– Они к даме приставали. – Матвей с трудом переводил дыхание.
Фёдор заозирался по сторонам и, глянув поверх Матвеева плеча, ухмыльнулся:
– Ну, коли так, бывай, Матюха! Я чаю, ты тепереча и без помо́ги управишься. – Он подмигнул и не спеша вышел в проулок.
Матвей даже не понял, что означала столь скорая ретирада, но, повернувшись, чтобы идти следом, неожиданно обнаружил незнакомку всё там же, между сараями. Он-то полагал, она давно убежала.
Матвей приблизился:
– Как вы, сударыня? Вы не ранены?
– Найн… – шёпотом отозвалась женщина. Её колотила дрожь, руки судорожно стискивали края разорванного на груди платья.
Матвей поднял валявшуюся под ногами шляпку, кажется, когда-то дорогую и элегантную – та превратилась в грязные лохмотья, – и отшвырнул в сторону. Женщина смотрела на него широко распахнутыми глазами и не шевелилась. Не сомлела бы…
Матвей стянул с плеч епанчу и протянул незнакомке. Та мгновенно, до самых глаз, в неё завернулась.
– Идёмте, сударыня.
Словно очнувшись, она бросилась к прогалу между домами, что вёл на улицу. Матвей, потирая ушибленный бок, поплёлся следом, уверенный, что, когда выберется из подворотни, женщины уж и след простынет. И был немало удивлён, обнаружив, что та ждёт его, нервно озираясь по сторонам.
– О, сударь! Данке шён! Спасибо… – Она перемежала русские слова немецкими. – Ви настоящий Ritter – рыцарь! Я должен… должена благодарить вы…
– Можете говорить по-немецки, – предложил Матвей с сочувствием. – Сам я изъясняюсь с трудом, но понять, ежели не быстро, смогу.
Он провёл языком по зубам. Бог миловал – кажется, все на месте. Из губы сочилась кровь, во рту был противный металлический привкус.
– О! Ви ранен? – Незнакомка внимательно оглядела его и коснулась разбитой губы, Матвей сморщился и зашипел. – Lass uns gehen… [3] Пойдёмте! Я живу через два квартал от здесь. Вам надо мыть лицо и смазать рана целительный бальзам.
Она пришла в себя на удивление быстро. Стало быть, не девица, догадался Матвей. Разглядеть как следует свою визави ему так и не удалось. Единственное, что понял – перед ним не служанка: платье было дорогим и красивым.
– Пустяки, сударыня… Рана того не заслужила.
Кажется, она поняла его слова превратно и крепче ухватилась за полы епанчи:
– О, найн! Не оставляйте меня. Здесь правда недалеко…
В голосе явственно прозвучала мольба, и Матвей понял, что ей страшно вновь остаться на улице в одиночестве.
– Вы неверно поняли меня, сударыня. Я, конечно же, провожу вас, куда прикажете.
* * *
[3] пойдемте (нем.)
Она и впрямь квартировала неподалёку. Аккуратный маленький домик в два жилья, нарядный, будто игрушечный. Незнакомка по-хозяйски поднялась на крыльцо и дёрнула шнурок. Внутри глухо отозвался колокольчик.
Дверь распахнулась, но, вместо того чтобы отдать ему плащ, женщина ухватила Матвея за локоть и потянула внутрь.
– Я не отпущу вас просто так. Я должна быть благодарным. Вы обмоете ваши раны и выпьете кофе…
Речь её стала почти гладкой, акцент зазвучал мягче, видно, успокоилась.
Сопротивляться Матвей не стал, куда ему спешить? Чем позже явится на квартиру, тем больше надежды, что Василиса уже будет смотреть свои пьяные сны.
Немолодая полная служанка в накрахмаленном чепце и переднике, что открыла им дверь, увидев растрёпанную госпожу без шляпы, в разорванном платье и чужой епанче, разинула рот и вытаращила глаза. Однако та до объяснений с прислугой не снизошла.
Матвей очутился в просторном помещении с широким длинным прилавком вдоль дальней стены и рядами уходящих под потолок полок. На полках громоздились какие-то тюки, в темноте не разглядеть, с чем именно.
«Лавка», – понял Матвей.
За прилавком в углу оказалась ещё одна дверца, именно к ней хозяйка и повлекла своего гостя. Проход вёл в тёмный узкий коридор, куда выходило несколько закрытых дверей, а в самом углу поднималась лестница на второй этаж.
– Идёмте, – велела женщина и бросила через плечо: – Марта, таз, кувшин тёплой воды и ящик с лекарствами. А потом сваришь нам кофе.
В маленькой, кокетливо убранной комнате – не то спальне, не то будуаре: за ширмой прятался альков под пологом в игривых рюшечках, а возле окна помещалось бюро, – она усадила Матвея в кресло и скрылась за дверцей, притаившейся в альковной тени. Должно быть, там была гардеробная.
Когда явилась горничная с тазом и кувшином, незнакомка уже переоблачилась в домашнее платье. По тому, как быстро это было проделано, Матвей понял, что дама вряд ли принадлежит к высшему обществу.
Вдвоём со служанкой они помогли ему умыться, и незнакомка густо смазала губу и скулу над ней какой-то вонючей мазью.
Заметив его гримасу, улыбнулась:
– Да, пахнет противно, зато прекрасно снимает отёк и быстро заживляет. Мой отец был лучшим аптекарем в Магдебурге, я многому у него научилась.
Наконец-то Матвей смог рассмотреть её как следует. Невысокая, пухленькая, не юна – лет тридцати, наверное. Не красотка. Копна рыжих кудрей, голубые глаза, богатое месторождение веснушек и крупный нос. Впрочем, она явно умела улучшать свою внешность при помощи женских штучек и казалась весьма симпатичной. В модах Матвей разбирался не лучше, нежели во французских придворных балетах, однако туалет показался ему роскошным, не хуже тех, что носили знатные дамы.
Внезапно он вспомнил, что не представился, похоже, служба в сыскном ведомстве выдула из него последние крохи былого воспитания. Он смутился.
– Простите, сударыня, я забыл отрекомендоваться. – Встал, поклонился. – Матвей Громов, дворянин.
– Ничего. – Она равнодушно пожала плечами. – Это не страшно. Во-первых, я не придаю значения подобным условностям, а во-вторых, я не благородная дама. Фрау Феерман, – представилась она. – Но вы можете звать меня Маргарета. Да сядьте же! Не торчите, как верстовой столб среди болота!
– Верстовые столбы на болотах не ставят, – улыбнулся Матвей, опускаясь в кресло.
– В России ставят. У вас повсюду болото…
– Вы замечательно говорите по-русски…
– Я несколько лет живу в России. Там… – Она передёрнулась, и Матвей понял, что речь о подворотне, где фрау Феерман едва не стала жертвой насильников. – Я просто позабыла все слова с перепугу.
– Фрау Феерман… – Отчего-то имя показалось знакомым.
– У меня самая лучшая модная лавка в Петербурге, – гордо ответила она. – Самые дорогие ткани, самые модные фасоны. Я одеваю весь ваш большой свет.
Матвей кивнул. Ему было безынтересно, где одевается великосветское общество, про фрау Феерман он слышал явно в какой-то иной связи.
Служанка принесла кофе и что-то сказала, негромко и быстро – Матвей не разобрал. Фрау Феерман нахмурилась и сердито на неё зыркнула, та ретировалась.
– Ваш муж занимается торговлей? – Матвею, в общем-то, было всё равно, чем занимается герр Феерман, но надо же было как-то поддерживать разговор.
– Я вдова. – И, видя, как смутился Матвей, она рассмеялась. – Мой муж сделал лучшее, что только мог – скончался через два года после свадьбы, не успев разориться до конца. Задержись он на этом свете ещё на пару лет, и мне пришлось бы зарабатывать на жизнь гораздо менее приятным и благочестивым способом.
Матвей покраснел. Чёрт возьми! Что за баба! Создаётся впечатление, что ей нравится смущать его. Отчего-то, должно быть, от выпитого кофе, он почувствовал приятную усталость, захотелось откинуться на спинку канапе, прикрыть глаза и погрузиться в блаженную истому. Здесь было спокойно и уютно, как он не чувствовал себя давно – пожалуй, с самого детства.
– А чем занимаетесь вы, Матис? – Она вновь разлила по чашкам кофе.
«Матис – это, должно быть, немецкий вариант Матвея», – догадался тот, но в подробности углубляться не стал:
– Служу младшим служащим в одной из петербургских канцелярий.
