Текст книги "Виват Елисавет! (СИ)"
Автор книги: Анна Христолюбова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)
Через пару минут во дворце воцарилась тревожная тишина.
* * *
Некоторое время Алексей стоял на положенном месте, напряжённо размышляя, а потом, вдруг решившись, быстро и неслышно взбежал вверх по лестнице. Наверху он свернул не в сторону покоев императора и Брауншвейгской фамилии, а в противоположную – туда, где располагалась присутственная часть.
Неслышно продвигаясь по коридору, тускло освещённому светом редких канделябров, Алексей осторожно вглядывался в густую темноту. На привычных местах возле посольского зала и приёмной регента никого не было. Караулы у входа были сняты.
Под торопливый стук собственного сердца Алексей потянул тяжёлую дверь и скользнул в приёмную. Здесь было холодно, как в склепе. Хмурый мрак ноябрьской ночи почти не позволял различать очертания окружавших предметов, и он двигался очень осторожно, боясь чего-нибудь опрокинуть, загрохотать.
Нащупав бронзовый шандал, Алексей достал огниво. Окоченевшие пальцы не слушались, искра не выбивалась. Наконец, с десятой, должно быть, попытки ему удалось зажечь свечу. Алексей огляделся. По стенам метались пугливые тени, и лица с портретов смотрели подозрительно и враждебно.
Он подошёл к огромному бюро, богато инкрустированному перламутром и чёрным деревом. Поставил подсвечник так, чтобы свет падал в нужном направлении, и стал один за другим выдвигать ящики. Перебирал бумаги, всматривался в витиеватые росчерки – не то, снова не то…
Когда сзади ударили напольные часы, пробившие четыре, Алексей подпрыгнул от неожиданности, уронив на палец тяжёлое пресс-папье, и весь облился холодным потом. Время шло, ящики были просмотрены, но искомое так и не обнаружилось.
– Может, и не было никакого указа и всё это лишь слухи? – сам себе прошептал он. В ледяном мраке кабинета шёпот прозвучал зловеще.
Надо возвращаться на пост. Если гвардейцы вернутся раньше, меньшее, что его ожидает – гауптвахта. А уж ежели застукают в этом кабинете, то висеть ему на дыбе у ушаковских кнутобойцев.
Он двинулся было к двери, но у самого выхода замер, остановленный новой мыслью. Проворно вернувшись к бюро, вновь вытащил все ящики и стал ощупывать заднюю стенку, нажимая в углах и по краям. Послышался щелчок, задник повернулся в пазах, сдвинулся внутрь и немного вбок, и открыл небольшое потайное отделение.
Внутри была только одна бумага. Подрагивающими от напряжения пальцами Алексей развернул её и прочитал в неровном свете огарка:
«Мы, Анна Первая, самодержица всероссийская, повелеваем: за блудное житие, всей фамилии бесчестие творящее, высокой особе зело непристалое; дабы беспутство оное пресечь, поместить сродственницу нашу Великую Княжну фамилии Романовых, Елисавет, дочь Петрову, нашим высочайшим произволением в монастырь Введения во храм Пресвятой Богородицы, что в Тихвинском посаде. Где особе сей надлежит постриг принять и пребывать безотлучно. Анна I Иоанновна».
И ниже приписано уже другой рукой:
«Исполнить безотложно! Именем Его Императорского Величества Иоганн, регент и герцог».
Есть! Он нашёл то, что искал! Сунув бумагу за пазуху, Алексей быстро вернул бюро исходный вид, поставил шандал на место, затушил свечу и выскользнул из кабинета.
Когда он занял свой пост у подножия лестницы, во дворце стояла всё та же тревожная, будто наполненная испуганным ожиданием, тишина.
* * *
В шесть утра стало известно, что Бирон арестован и помещён под стражу.
Возвращаясь в казарму после смены караула, Алексей с удивлением слушал Зубова. Тот с горящими глазами взахлёб рассказывал, как адъютант Миниха с десятком солдат вошёл в спальню к герцогу и разбудил его. Как курляндец попытался спрятаться под кровать, а когда не удалось, начал махать кулаками и «лаяться матерно», так что пришлось его «малость вразумить».
В казармах, где уже всё было известно, стоял возбуждённый гвалт. Алексей, чувствовавший себя совершенно обессиленным, собирался лечь спать. Но тут явился капитан Михайлов и велел всей роте срочно строиться и оправляться маршевым порядком на дворцовую площадь для принятия присяги новой правительнице, Великой Княгине Анне Леопольдовне Брауншвейгской.
На дворцовой площади, украшенной флагами, негде было яблоку упасть. По периметру плотными рядами стояли солдаты и офицеры Преображенского, Семёновского и Измайловского полков.
В центре, на сколоченном наскоро помосте, оббитом красным и белым бархатом и украшенном двуглавыми орлами и Брауншвейгскими львами, стоял аналой с лежавшими на нём крестом и Евангелием.
Ровный гул, плывший над площадью, вдруг стих, и воцарилась пронзительная, звенящая тишина, лишь было слышно, как над головой в хмуром осеннем небе громко каркают вороны.
На балконе дворца появилась женская фигурка в парадном платье и накинутой поверх него богатой шубе.
На помост быстрым твёрдым шагом взошёл высокий худой человек и, подняв правую руку, заговорил:
– Я, Иоганн Буркхардт Христофор фон Миних, главнокомандующий Российской армии и вверенные моему попечению Его Императорского Величества Лейб-гвардии полки Преображенский, Семёновский и Измайловский, – голос фельдмаршала звучный, хорошо поставленный, почти без акцента, разносился над площадью, – мы, все вместе и каждый в отдельности, клянёмся Всемогущим Господом Богом перед Святым Евангелием Его: верно и нелицемерно служить и во всём повиноваться, не щадя живота своего, до последней капли крови Её Императорскому Высочеству, Великой Княгине Всероссийской, Анне, божьим произволением правительнице Российской, до достижения совершеннолетия Его Императорского Величества, государя императора Иоанна III. И в том торжественно целуем Слово и Крест Спасителя нашего!
Фельдмаршал размашисто перекрестился, облобызал святыни на аналое, положил земной поклон и сошёл с помоста.
Следом на помост поднялся невысокий мужчина субтильного сложения, Алексей признал в нём принца Брауншвейгского. Принц повторил слова присяги, поцеловал Крест и Евангелие, и на помост взошёл новый командир Измайловского полка, Людвиг Иоганн Гессен-Гомбургский. За ним стали подходить штабс-офицеры по старшинству чина, затем обер-офицеры, унтер-офицеры и, наконец, солдаты. Каждый говорил «Клянусь», целовал Евангелие и Крест и возвращался на своё место.
– Благодарствую за рвение и службу! – слабо донёсся с балкона голос Анны, и рядом с ней показалась вторая женская фигура, державшая в руках укутанный в меховую полость свёрток.
Великая Княгиня приняла свёрток и, обернувшись к площади, подняла его над своей головой.
– Виват! – грянула площадь сотнями голосов. – Да здравствует император! Виват Великой Княгине Анне! Виват! Виват! Виват!
Глава 9. Грёзы юности
В казармы вернулись к полудню изрядно продрогшие. По случаю праздника было приказано налить всем водки. В трапезной, разгорячённые шкаликом, раскрасневшиеся солдаты оживлённо переговаривались.
– А слыхали, братцы, что сегодня во дворце приключилось? – проговорил Никита Зубов, глаза его блестели не то от спиртного, не то от возбуждения. – Когда присягу новой правительнице приносили? Говорят, цесаревна Елизавета Петровна подошла к Великой Княгине, чтобы поздравить, но не успела и слова сказать, как герцогиня Брауншвейгская вдруг споткнулась на ровном месте, да и рухнула перед Елизаветой на колени!
Вокруг зашумели, поднялся нешуточный гвалт. Сидевший напротив Алексея Пётр Грюнштейн перегнулся через стол и шепнул, глядя ему в глаза:
– Может быть, это знак свыше? И Елизавете предстоит править, а Брауншвейгская фамилия поклонится ей, как снопы Иосифу Египетскому[1]?
Алексей ничего не ответил, но взгляда не отвёл, и Пётр улыбнулся ему заговорщицки.
В честь присяги в полку было объявлено два дня выходных. Алексей испросил у ротного увольнение и отправился в Торосово.
* * *
[1] Иосиф, любимый сын библейского праотца Иакова, однажды увидел сон – будто снопы его братьев поклонились его снопу. За что был продан братьями в рабство, однако, не погиб, а возвысился при дворе фараона, и в конечном итоге братья пришли к нему на поклон, как и было обещано вещим сном.
* * *
– Вот это дела… – Матвей быстро взглянул на Прохора Петровича. – И что же теперь будет?
– А ничего не будет, – фыркнул Прохор. – Тепереча Бирона допрашивать станем и весь сказ. Ушаков уже убыл.
– Куда? – не понял Матвей.
– В Шлиссельбург. Герцог нынче там пребывает. Кононова с собой взял…
В голосе Прохора послышались раздражение и обида. Оно и понятно. Раз шеф Тайной взял с собой Михайлу Фёдоровича, значит, назначение его на секретарскую должность – вопрос решённый.
– А у нас, Матюха, нынче работы будет цельный обоз. Да такой, что отродясь не видали…
Прохор пошарил в ящике стола, вытащил ключ и встал.
– Чаю, в Москву ехать придётся, в архив. Шутка ли, столько дел перелопатить надобно…
Матвей ничего не понял. Куда ехать, зачем? Чего лопатить? Что за работа? Однако по опыту знал: когда Прохор не в духе, с расспросами лучше не приставать – только молчать и внимательно слушать. Отсутствие интереса действовало на начальника, как звук балалайки на учёного медведя – вроде и неохота плясать, а лапы сами двигаются.
Словно подтверждая его мысли, Прохор зыркнул исподлобья и свирепо стукнул крышкой медной чернильницы.
– Ну, чего молчишь, бровями дёргаешь? Говорю вот – не знаю, как справляться станем… Благоверная государыня княгиня повелела в честь своего регентства амнистию учинить, особливо по первым двум пунктам кто осуждён был. Сыскать, и кто жив, из Сибири да монастырей воротить… Так что айда в архив – в первую голову посмотрим, какие там дела есть, что в Москву не отправили…
Остаток дня провели в местном архиве – одном из казематов Иоанновского равелина, где хранились недавние и самые важные дела. Только тут Матвей понял, что ввергло Прохора Петровича в такую досаду – милосердное повеление великой княгини представлялось почти невыполнимым. Ибо чуть не половина приговоров содержала формулировку: «Послать осуждённого в отдалённый Сибирской губернии острог, где содержать под крепким караулом, а дабы о нём никому известно не было, то имя и фамилию ему переменить». И не указывалось ни место, где содержался несчастный, ни его новое имя.
Заваленный горой пыльных, мелко исписанных бумаг, о своём намерении поговорить с Ушаковым Матвей вспомнил лишь поздно вечером. Впрочем, Андрей Иванович в присутствии так и не появился.
«Ладно, – подумал Матвей, – завтра доложу…»
Однако ни на следующий день, ни позже Ушаков в канцелярию не являлся, проводя дни в Шлиссельбурге в обществе опального герцога.
* * *
– Бирон арестован?! – Филипп вытаращил на Алексея глаза.
– Прошлой ночью. Арестован и отправлен в Шлиссельбургскую крепость. Теперь правительницей и регентом при малолетнем императоре – Анна Леопольдовна, герцогиня Брауншвейгская.
– Вот это новость! За неё сто́ит выпить!
Филипп достал бутылку и налил в бокалы темно-рубиновую жидкость. Они чокнулись, Алексей пригубил вино.
– Но как? – Глаза Филиппа блестели. – После назначения его регентом, я полагал, он ещё много лет будет прыщом на гузне у всей России торчать.
– Бирон сам виноват – зарвался. Он и всегда-то замашлив был: без подношения на просителя и не взглянет, а нынче и вовсе решил, что стал царём всероссийским и ему всё дозволено. Говорят, на Анну с Антоном, как на холопов орал, только что по щекам не лупил. И при всяком случае грозился, что вышлет их в Брауншвейг. Этак себя держать можно, коли у тебя приверженцев легион. У Бирона же кроме лизоруков, что вокруг лестились, никого. Ни в армии, ни в гвардии. Даже измайловцы[2] – и те против него, даром, что через одного курляндцы. Так что Миних легко всё провернул. Говорят, охрана бироновская к нему едва не с лобзаниями кинулась, когда они в дом к герцогу пожаловали.
– И что теперь?
– Бирон в крепости. Ждёт суда. Памятуя об участи Артемия Волынского[3] и его конфидентов, полагаю, многие слёзы Бирону сполна отольются.
– А ты? – Филипп быстро взглянул на Алексея.
– Я? Я присягал нынче Анне Леопольдовне. Знаешь, не оставляет меня мысль, что теперь я стану клятвопреступником. – Алексей вздохнул.
– Но ты ведь и прежде присягу преступал, и тебя это не смущало. Ты же присягал в своё время Анне Иоанновне? И Бирону…
– Анне я не присягал. Я же так и не аттестовался в академии. Соответственно, ни чина не было, ни присяги. А Бирону… тут меня совесть и вовсе не мучила. Кабы не Анна с Бироном и их порядки, не оказался бы я тем, кем теперь являюсь… А младенец Иоанн и герцогиня Анна мне никакого зла не сделали…
– Значит, ты не оставил всё ж таки свои крамольные устремления?
– Я между двух огней, Филипп… – Алексей тяжело вздохнул. – С одной стороны, новая власть меня ничем пока не обидела. Возможно, если Анне челобитную подать, всё и так разрешится. Говорят, она мягкохарактерна и благосердна… А с другой… Мне небезразлично, что станется с Елизаветой Петровной… коли ей будет грозить опасность, я не смогу блюсти нейтралитетство. Я обязан жизнью Алексею Розуму. При дворе его зовут Разумовским, верно, считается, что этак благозвучнее. Знаешь, – Алексей смутился, стесняясь собственной сентиментальности, – он её очень любит. Не надышится прямо. И я обязан сделать всё, что в моих скромных силах, чтобы она не угодила в беду… Это мой долг благодарности.
Тут Алексей вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.
– Позабыл совсем… – Он расстегнул ворот камзола, вытянул из-за пазухи немного смятую бумагу и протянул Филиппу.
– Что это? – удивился тот.
– Прочти.
Филипп аккуратно развернул бумагу и поднёс к свече. Напряжённо вглядываясь в витиевато выписанные строчки, он пробежал их глазами и поднял на Алексея удивлённый взгляд. Алексей поморщился.
– «За блудное житие»… Каково, а? И это пишет дама, которая сама столько лет, не смущаясь, у всех на виду с амантом прожила. Из Курляндии его за собой притащила… Да не просто блудно, невенчанная, а любодейно. У Бирона-то супруга имеется…
– Откуда это у тебя?
– Украл. – Алексей невольно улыбнулся изумлению, отразившемуся в лице друга. – Пробрался вчера ночью в кабинет Бирона, залез к нему в бюро и украл.
– Зачем? Его же арестовали… – Князь ещё раз перечёл бумагу.
– Ну, во-первых, когда я в бюро шарил, ещё неясно было, чем закончится демарш Миниха. Да и что, собственно, он затеял – тоже. Я лишь смутно догадывался, о чём вся эта канитель. Кроме того, охрана герцога, вместо того чтобы примкнуть к фельдмаршалу, могла тревогу поднять, и переворот бы провалился. А во-вторых, неизвестно, как те, кто будет нынче у власти, распорядились бы сим документом, попади он им в руки.
– И что ты намерен с этим делать? – Филипп осторожно, точно боясь испачкаться, положил бумагу на стол.
– У тебя есть место, куда можно было бы это спрятать? – спросил Алексей тихо.
– Есть. Как раз на днях я решил перебрать книги в батюшкиной библиотеке и совершенно случайно отыскал очень хитро сделанный тайник.
– Можешь схоронить покуда у себя?
– Могу, конечно. Только зачем? Сожги его, да и дело с концом…
– Не знаю почему, должно быть, это глупо, но считаю, что сжечь его может только сама цесаревна.
– Тогда отчего бы тебе не отдать эту бумагу ей? Ты же бываешь у неё в доме…
– Кабы я был теперь в Петербурге, именно так бы и поступил. Собственно, я и собирался в тот же день сходить в Смольный дворец и отдать бумагу. Но тут нас отправили на площадь, присягать, а потом объявили выходной, я бросился сюда и обо всём позабыл. Боюсь держать указ при себе, понимаешь? А вдруг по дороге в Петербург со мной что-то случится и он попадёт в чужие руки? После того, что приключилось зимой, я теперь постоянно об этом думаю… Раз так необдумчиво притащил его сюда, пусть уж покуда полежит в надёжном месте, где точно никто не сможет воспользоваться им в дурных целях.
– Хорошо. – Князь пожал плечами. – Раз ты полагаешь, что этак лучше, завтра вместе отвезём его в батюшкин тайник.
* * *
[2] Служащие Измайловского гвардейского полка, созданного Анной Иоанновной в противовес «старым» гвардейский полкам – Семёновскому и Преображенскому. В основном полк состоял из иностранцев.
[3] Российский государственный деятель, дипломат, попавший в опалу в результате интриг Бирона и казнённый в 1740 году.
* * *
Двух дней на то, чтобы собраться и приготовить всё к переезду, не хватило. Лиза и в особенности Элен развернули действия, схожие по масштабам с подготовкой к военной кампании, и обоз получился нешуточным. Отпуск у Алексея кончался, и он вынужден был возвращаться в столицу один.
Вечером в канун отъезда в Торосово приехал Владимир. Он был серьёзен и сосредоточен – глядя на него, Алексею не верилось, что год назад улыбка не сходила с лица графа. Поприветствовав друзей, Владимир сразу, очевидно, боясь расспросов о себе, перешёл к делу:
– Алёш, возьми меня с собой. Я хочу помогать тебе… В твоих комплотских делах.
Алексей изумился:
– Но ведь ты же, кажется, скептически относился к моим затеям? Так на кой ляд тебе это?
Владимир подошёл к окну, постоял несколько секунд, вглядываясь в темноту, и не оборачиваясь проговорил:
– Ты рискуешь жизнью. И я хочу избавить тебя от этого риска или хотя бы разделить его с тобой, если по-другому не получится. Тебе твоя жизнь нужнее, – добавил он серьёзно и, обернувшись, улыбнулся растерянно молчавшему Алексею, на миг напомнив прежнего графа.
* * *
И снова вынуждена извиниться перед всеми, на чьи комментарии не могу ответить. Я вижу, что меняется счетчик, но не вижу самих сообщений и не знаю, о чём вы мне пишете, уважаемые читатели.
К моему большому сожалению.
На все комментарии, которые портал соблаговолил мне показать, я ответила.
* * *
* * *
Зима ворвалась в Петербург, как эскадрон драгун в захваченный город – обрушилась снегопадами, замела, завьюжила злым колючим бореем. Он кидал в лицо пригоршни холодных липких хлопьев, норовя залепить глаза и нос, и Матвей, завернувшись в епанчу до самых глаз, почти бежал по улицам – только так ещё удавалось не окоченеть окончательно под тонким, изрядно потёртым сукном. Возле самого дома поскользнулся и грохнулся с тротуара под самые копыта извозчичьей лошади. Возница заругался, грозя незадачливому пешему кнутом.
– Ужо попадись ты мне… – буркнул вслед невеже Матвей и потёр ушибленный бок. Случись на его месте Фёдор Пушников, этот извозчик, небось, кинулся бы его под руки поднимать да снег с него обметать. А его, Матвея, ни одна сволочь не боится…
Во флигеле было не топлено – и чем только он так нелюбезен этой чёртовой Марте, – Матвей вздохнул и не раздеваясь отправился в дом. Войдя в сени, решил сразу же почистить крыльцо, пока не намело сугроб в человеческий рост, но едва ухватился за лопату, как дверь во внутренние покои распахнулась и выскочила служанка. Легка на помине, кикимора… Сызнова поучать станет.
Но дальше случилось неожиданное: бросившись к нему, Марта зарыдала в голос и начала быстро-быстро лопотать по-немецки. Матвей растерялся. Он не понимал ни слова.
– Что? Что случилось?! – повторял он, глядя в залитое слезами лицо.
– Die Herrin wurde ins Gefängnis gebracht…
– Я не понимаю… Скажи медленно.
Но горничная трясла головой и повторяла, как заморская птица попугай:
– Die Herrin wurde ins Gefängnis gebracht. Herrin wurde festgenommen!
Наконец, Матвей грохнул об пол лопатой и заорал по-немецки, безбожно коверкая слова:
– Молчать! Отвечать небыстро! Где есть Маргарета?!
Та мгновенно, будто подавившись всхлипом, смолкла, испуганно тараща на Матвея светло-голубые глаза.
– Где Маргарета? Что у вас случилось? – повторил Матвей чуть спокойнее.
– Госпожу арестовали… – прошептала служанка и, стянув с головы чепец, вытерла им лицо.
– Как?!
– Это из-за господина Бирена… Её увезли в цитадель… – И Марта тоненько, по-щенячьи жалобно заскулила, комкая в руках передник.
Бросив лопату, Матвей выскочил на улицу.
Как оказался в конторе, он не помнил. Кажется, добежал до крепости меньше, чем за четверть часа. Распоясавшееся воображение рисовало картины одну страшнее другой: тонкие запястья в шерстяном хомуте спускавшихся с дыбы верёвок, разорванное на спине платье, нежную кожу, на которой вспухали одна за другой кровавые полосы рубцов, и горящий веник над исполосованной кнутом спиной…
В главной комнате оказался лишь один из копиистов, старательно перебелявший вчерашние опросные листы, что прислали с допроса Бестужева.
– Ты чего воротился? – удивился он.
– Да так… Забыл кой-чего… А где Михайла?
– В расспросной[1]. Дамочку какую-то пользует, – фыркнул тот и уткнулся в бумаги.
Матвей скатился по лестнице, ввалился в расспросную и замер на пороге: за следовательским столом сидел Кононов, а напротив, на лавке фрау Феерман.
И тут только Матвей понял, что натворил – сейчас Маргарета увидит его, окликнет, заговорит, и всё… Поняв, что они знакомы, Кононов возьмётся за неё всерьёз, из одного лишь стремления напакостить Матвею. Господи, ну что же он за скудоум!
Кононов в недоумении воззрился на взъерошенного подчинённого:
– Чего тебе, Громов?
– Я к Чихачову, – пробормотал он первое, что пришло в голову, и повернулся к Игнатию, скрипевшему пером в углу. – Ты экстракт мой вчерашний не видал? Не могу сыскать…
Кононов ожёг Матвея свирепым взглядом, и тот понял, что очередной рапорт-жалоба уже завтра ляжет на стол начальника Тайной канцелярии, а Маргарета, мельком взглянув, отвернулась.
Чихачов помотал головой, не отрываясь от протокола, и Матвей отступил в тень лестницы. Надо было вернуться наверх и ждать в кабинете, делая вид, что занят срочными делами, – если кто-то застанет его подслушивающим на лестнице, выволочкой не отделаться… Но Матвей голосу разума не внял и затаился в двух шагах от двери в расспросную.
– Стало быть, вы не отрицаете знакомства с курляндским подданным Карлом Карловичем Биреном?
– Нет, конечно. – В голосе Маргареты не слышалось ни тени страха или волнения.
– И какого рода отношения вас связывали?
– Карл был моим амантом.
– Он содержал вас?
– О нет, господин следователь! Я имею собственный капитал, оставшийся от мужа. Карл же слишком скуп, чтобы постоянно платить за то, чем пользуется раз в три месяца, – фыркнула Маргарета.
– Как вас понимать? – В тоне Кононова послышалось замешательство.
– У нас был обоюдополезный алианс: я выполняла его прихоти, не докучая капризами, а он ввёл меня в петербургское общество. Благодаря Карлу, моё дело процветает – у меня появилось множество состоятельных и знатных клиенток. Баронесса фон Менгден, к примеру…
При упоминании о близкой подруге правительницы, голос Кононова сделался гораздо мягче, и Матвей, вздрагивавший в такт ударов колотящегося в пересохшем горле сердца, задышал свободнее, окаменевшие от напряжения плечи опустились.
– Когда в последний раз вы встречались с Карлом Биреном?
– В начале октября, кажется…
– Он не рассказывал вам о планах своего брата склонить покойную императрицу к назначению его регентом?
– Рассказывал? Мне? – Маргарета расхохоталась так звонко и заливисто, что Матвей на лестнице невольно улыбнулся, несмотря на то, что было совсем не до смеха. – Господин следователь, вы, верно, не знаете Карла! Он со своей лошадью беседовал чаще, нежели со мной. Порой мне казалось, он и не подозревал, будто женщины умеют разговаривать. Во всяком случае, был уверен, что созданы они вовсе для иных надобностей.
Кононов за стеной крякнул, Маргарета продолжала:
– За четыре года нашего знакомства Карл, кажется, сказал мне меньше сотни слов. Если не считать тех десяти минут, что он занимался тем, ради чего являлся, всё остальное время, проведённое в моём доме, он или пил, или спал. Молча. Не уверена, что он помнит, как меня зовут…
Стараясь не производить шума, Матвей отступил к лестнице и осторожно пошёл наверх.
* * *
[1] Специальное помещение, где проводились допросы, в том числе пытки.
* * *
– Но как? Как ты сообразила, что не нужно меня узнавать?
– Ты дурачок! – Она улыбнулась и взъерошила тёмные кудри. – А если бы твои сослуживцы решили, что я опасная преступница? Зачем было впутывать в эту историю ещё и тебя?
– Ты думала обо мне? Но почему? – вырвалось у него, и Матвей прикусил язык.
Сейчас она скажет, что любит его, и он окажется в ловушке – ответить тем же не сможет, а делать вид, что не расслышал, глупо и невежливо…
– Ну ты же тоже обо мне думал, так почему бы мне не подумать о тебе, – усмехнулась Маргарета, и Матвей перевёл дыхание. – Скажи лучше, как твоё дознание?
В последнее время Матвей, плотно занятый на службе, а после неё часто подолгу следивший за Егуповым, с Маргаретой беседовал мало.
Он подробно рассказал о результатах своих изысканий.
– Я уверен, что этот человек не Егупов, а беглый подследственный Ладыженский, – закончил он. Маргарета слушала, откинувшись на подушки, а сам он от возбуждения сел по-турецки, помогая рассказу жестами рук. – Как только Ушаков появится в конторе, я доложу всё, что узнал. Как думаешь, он оценит мой розыскной талант?
– Не уверена, – покачала головой Маргарета. – Скорее, пропустит доклад мимо ушей, если вообще соизволит выслушать. Если он человек умный, возможно, про себя отметит твою смётку, но не более того. Громкого успеха тебе твоё дело не принесёт.
Матвей растерянно захлопал ресницами.
– Но почему? Ты же прежде считала, что этим делом я смогу подстегнуть свою карьеру?
– Всё изменилось, Матис. Вспомни, по чьему приказу началось следствие против Ладыженских?
– По приказу герцога Курляндского…
– Вот! – Маргарета подняла тонкий пальчик с отполированным розовым ноготком. – А сейчас любой, пострадавший от рук Биронов, становится невинной жертвой. Стоит твоему Ладыженскому подать челобитную на имя правительницы, и с него будут сняты все обвинения.
– Значит, всё зря? – упавшим голосом проговорил Матвей. – Только силы впустую потратил… Но ведь он совершил подлог – выдал себя за Егупова. Кстати, ещё надобно узнать, как к нему попали документы поручика и где сам Павел Иванович…
– Полагаю, настоящий Егупов мёртв. Иначе разве стал бы этот человек так спокойно пользоваться его именем и документами…
– Значит, он Егупова убил!
– Необязательно, но даже если так, это дело передадут в сыскную полицию, и тебе оно никакой пользы не принесёт.
Матвей удручённо молчал. Маргарета была права. Тайная канцелярия не занималась уголовными делами, а политических прегрешений на Ладыженском, скорее всего, нет, да если бы и были, он сразу попадёт под амнистию – зря, что ли, Матвей третью неделю в архиве пыль глотает, выискивая имена тех, кто был сослан покойной императрицей. Так что Ушаков даже и заниматься этим не станет.
В прозорливости своей подруги Матвей имел возможность убедиться уже на следующий день, когда в архиве ему попалась в руки знакомая, распухшая от бумаг папка.
– Гляньте-ка, Прохор Петрович, это нам не надо?
Прохор взял, раскрыл, переворошил мелко исписанные листки. Скривился.
– Дело Ладыженского… Помню. Я вёл. Тут, Матюха, реабилитировать уж некого… Покойник…
– А сын? Разве его так и не нашли?
Прохор поморщился и нехотя буркнул:
– Нашли. Мёртвого. Нешто не помнишь?
Матвей помолчал, а потом спросил осторожно:
– А кабы жив он был, тогда что?
– Что? – не понял Прохор.
– Ну что бы ему было, кабы его нынче поймали?
– Нынче – ничего. Даже под арест бы не попал. Написал бы Великой Княгине челобитную и получил назад свою халупу, да и в правах бы его полностью восстановили… Думаю, и награду бы ещё от Её Высочества поимел, как безвинно претерпевший. Там ведь, сколько помню, всё дело исключительно по указке Бирона было заведено… Чем-то ему скромный чиновник Адмиралтейства дорогу перешёл… А враги Бирона для принцессы Анны нынче всё одно, что герои…
Вечером Матвей грустно пересказал разговор Маргарете.
– Не всё потеряно… – неожиданно проговорила та, после некоторого раздумья, и Матвей удивлённо на неё воззрился. – Ты говорил, что Егупов как-то встречался с Разумовским и ездил во дворец цесаревны Елизаветы?
– И что с того?
– Твой единственный шанс сделать карьеру – разоблачить заговор. Так?
Матвей кивнул, не понимая, куда она клонит.
– Я сейчас тебе буду говорить крамольные вещи, надеюсь, ты не потащишь меня за это на дыбу… Цесаревна – главный претендент на престол. Если честно, прав у неё больше, чем у Анны и малыша-императора. Вокруг неё постоянно крутятся гвардейцы, а именно гвардианы – главная сила придворных революций. Медикус Елизаветы как-то бахвалился во хмелю, что цесаревну рано списали со счетов и «она-де ещё себя покажет»…
– Откуда ты всё это знаешь? – поразился Матвей.
– На меня, как на прислугу, знатные господа внимания не обращают, – усмехнулась Маргарета. В полумраке спальни сверкнули мелкие белые зубки, сделав её удивительно похожей на лисицу. – Когда я снимаю мерки или подшиваю подол, они болтают о своём. Можно узнать много интересного, если пользоваться ушами. Не перебивай меня! О чём я говорила? Ах да… словом, советую тебе присмотреться к этому двуликому господину. Если Елизавета затевает заговор, через Ладыженского ты вполне можешь напасть на его следы. Вот тогда тебе окажется в строку любое лыко – и подложные документы, и прошлогоднее следствие, особливо если к тому времени уже подзабудутся Бирон и его прегрешения.
* * *
Как-то вечером, когда Алексей был в казарме, заглянул Грюнштейн.
– Слыхал новость? – Лицо его было бесстрастно, но в чёрных глазах прыгали чёртики. – Миних нынче в обидах: он-де спаситель отечества, ему уж чин генералиссимуса мечтался, да Анна иначе решила и главнокомандующим сделала мужа. Микстуру, правда, подсластила – Миниху пост первого министра пожаловала. Но фельдмаршал амбицию держит – всеуслышно заявил, что сам отказывается от заслуженного по праву чина генералиссимуса в пользу герцога Антона. Каково?
– А Остерман? – заинтересовался Алексей.
– А вице-канцлер слишком умён и хитёр, чтобы показать Анне, насколько сие ему не по нраву. Сызнова сказался болезным и не выезжает. Говорят, – Пётр понизил голос и придвинулся к самому уху Алексея, – когда Бирона скинули, наутро для многих сюрприз был – они-то считали, что за Елизавету Петровну в драку ввязались, а оказалось, за Анну… Ловок фельдмаршал, ничего не скажешь. И в средствах не брезглив. Теперь ему с Остерманом управиться, и всё – Антон ему не соперник, хоть и генералиссимус. Остерман ворон стреляный, хорошо это понимает. Ходят толки, он мог бы поддержать Елизавету, дабы отделаться от ненавистного конкурента. Эх, как бы мне сойтись ежели не с само́й цесаревной, так хоть с кем-то из верных ей людей…
И он испытующе глянул на Ладыженского. Алексей беседы не поддержал, но разговор сей Розуму при встрече пересказал. Тот отмахнулся – пустое это! Сень монашеского плата с приходом к власти Анны отступила, и Елизавета вновь погрузилась в привольную и весёлую жизнь.
