Текст книги "Виват Елисавет! (СИ)"
Автор книги: Анна Христолюбова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)
Лиза отшатнулась, оступилась и упала на песок возле второго человека. Тот поднял голову. Капюшон тёмного длинного плаща соскользнул, и Лиза увидела лицо темноволосого молодого мужчины, отчего-то показавшееся знакомым. Он был бы красивым, если бы не глаза – чёрные, пустые, как дуло нацеленного в лоб пистолета.
– Я подожду, – сказал он и улыбнулся. – Всё равно моя будешь!
В его руке Лиза увидела длинный окровавленный нож.
Она закричала и проснулась. И в то же мгновение, наконец, вспомнила…
Глава 15. Интриганка
Солнце разливало по полу горячие янтарные лужицы, и от этого казалось, что на дворе всё ещё лето. Однако стоило взглянуть в окно, за которым был виден сад, сбросивший почти всё своё лиственное убранство, и бледное холодное небо над ним, как иллюзия таяла без следа. Подождав, пока горничная, что сервировала завтрак, выйдет, Лиза взглянула на сотрапезника.
– Пётр Матвеевич, помните, несколько лет назад к нам в гости приезжал матушкин родственник, кажется, двоюродный братец?
Либерцев удивился.
– Да, конечно. Афанасий Громов. Он привозил своего племянника, оставшегося после смерти родителей без средств к существованию. Афанасий Васильевич предложил вашей матушке помочь молодому человеку финансово. Евдокия Фёдоровна была очень возмущена.
– Матушка? – поразилась Лиза. – Чем?
– Сколько я помню, именно Афанасий Васильевич получил после смерти родителя в наследство всё недвижимое имущество, а его братья, в том числе отец юноши, остались без копейки, однако взять на себя попечение о племяннике господин Громов не пожелал, а попытался переложить заботу о нём на вашу матушку.
– Да, не слишком приятная история. Но, сколько я помню, юноша был уже вполне взрослый, лет на пять старше нас с Елей. Так почему ему требовалась забота родственников? Он вполне мог поступить в полк и жить службой.
– А вот это я отлично помню, поскольку сам его осматривал. У мальчика была тяжёлая форма гемикрании.
– Что это? Болезнь?
Либерцев вздохнул.
– Да. Это болезнь, при которой пациента мучают жестокие головные боли, от которых не помогают ни пиявки, ни кровопускание, ни другие известные науке лекарства. У Матвея были очень сильные приступы. Он говорил мне, что в детстве даже впадал в беспамятство. При таком недуге служить в армии невозможно, да и статская служба весьма затруднительна.
– Бедный… Вы не знаете, как сложилась судьба этого несчастного юноши?
– Нет, Лизонька, правда, спустя года два Евдокия Фёдоровна упомянула как-то в разговоре, что совесть в кузене не проснулась и Афанасий Васильевич пристроил-таки больного племянника на службу в Тайную канцелярию – умыл руки. Сетовала, какой позор, иметь этаких родственников – скупердяя, что и с камня лыки драть готов, да кнутобойца-палача.
* * *
Возле поворота с московского ямского тракта к Смольному дворцу Алексей свернул в сторону чахлой придорожной рощицы, съехал с дороги и натянул поводья.
– Ты чего? – удивился Грюнштейн.
– Кажется, подпруга ослабла…
Алексей спешился, отвёл коня в сторону, привязал к дереву и взглянул на сослуживца, продолжавшего сидеть в седле.
– Поможешь?
Тот бросил поводья, спрыгнул на землю, развёл в стороны руки, повёл плечами, разминая затёкшие мышцы. Лошадь тут же потянулась щипать мёрзлую траву под ногами, но Пётр не позволил – набросил поводья на обломанный сухой сук. Подошёл.
– Чего тут у тебя?
Внутренне подобравшись, Алексей обернулся и выдернул из ножен шпагу.
– Защищайся!
Пётр пружинисто и мягко, точно кот, отпрыгнул в сторону и выхватил клинок. Мельком взглянув ему в лицо, Алексей отметил выражение искреннего изумления и бросился на Грюнштейна. Сосредоточенно нанося удары, он внимательно следил за движениями противника, привычно отключив все прочие органы чувств. Пара минут прошла в молчании, Алексей атаковал, Пётр парировал удары.
– Ты сильно улучшил технику… за эти два года, – проговорил Грюнштейн, словно они были на плацу.
От удивления он оправился очень быстро, – небось, знает кот, чью рыбку сожрал… Ну да Алексей и не стремился застать его врасплох – чай, не варнак с кистенём. Минуло ещё несколько минут, наполненных стуком и лязгом.
– Может, объяснишь, какая вошь тебя укусила? – поинтересовался Грюнштейн, отбив очередную атаку.
– Ты фискал! – сквозь зубы процедил Алексей и удвоил натиск.
Желаемого эффекта не достиг, только дыхание сбил. Впрочем, лёгкой победы он и не ждал, сержант был сильным фехтовальщиком.
– Что ты за жид! – пенял ему Зубов с ворчливым восхищением всякий раз, как оказывался побеждённым в тренировочном поединке. – У жида оружие – счёты да закладные книги, а не шпага.
Не зря Дилье говорил, что в бою с сильным противником необходимо, чтобы голова была пустой… Отвлёкшись на ненужное воспоминание, Алексей пропустил манёвр – Пётр резко отпрыгнул назад и вбок, и Алексей едва не упал, потеряв равновесие. Однако преимуществом сержант не воспользовался.
– Верно, то была не вошь, а бешеная собака… – прокомментировал он.
Отключить мысли не получалось… Ситуация напоминала театральную буффонаду. Алексей бросался на противника, тот уворачивался, отскакивал, парировал удары, но ни одного контр-рипоста[1] от него так и не последовало. Смотрелось, должно быть, сие презабавно… Алексей стиснул зубы. Ничего, зрителей здесь нет.
Однако время шло, а дурацкое положение никак не разрешалось. Отбив серию ударов, завершившихся мощным, но совершенно безрезультативным батманом[2], Пётр вновь подал голос:
– Паша, остановись! Давай поговорим. Просто поговорим, а потом, ежели пожелаешь, продолжим.
Алексей настороженно замер с клинком в руке, исподлобья глядя на противника. Он чувствовал себя полным идиотом.
– Ну?
Грюнштейн сделал несколько быстрых приставных шагов – отступил, увеличив дистанцию, и опустил шпагу.
– Скажи, откуда взялась такая дикая мысль?
– Ты смог узнать, кто я. Ты видел мой послужной список.
– И что с того? Любой может посмотреть твой послужной список, как и мой, и всякого в нашем полку – достаточно сунуть рубль Савке Круглову, нашему писарю. Попробуй сам, ежели не жаль рубля. Про тебя я мало чего знаю, только, что ты от следствия скрылся. Фамилию услыхал от семёновца, который тебя на улице окликнул. Покумекал, припомнил стычку с кадетами, знакомца в Рыцарской академии нашёл и выяснил, что некий кадет Ладыженский разыскивался Тайной канцелярией, скрылся от следствия и был отчислен. Ты бы мог узнать всё то же, что и я, кабы задался такой целью…
– Тебе было очень нужно попасть ко двору цесаревны. Зачем? Не затем ли, чтобы ловчее было за ней следить? Это ты доложил Ушакову о её встрече с послами? Из-за тебя мы попали в засаду!
– Да, я хотел попасть во дворец к Елизавете. Я никогда этого не скрывал, да только не затем, чтобы шпионить за ней, а чтобы помочь! Это я тоже тебе уж говорил. Ты разве не видишь, за полгода я добился больше, чем вы все вместе взятые за всё то время, что в заговорщиков играетесь. Полк хоть завтра готов за Елизаветой идти – только кликни. Не веришь мне, сам солдат поспрошай. А про засаду… Тут ничем оправдаться не могу, да только глупость это! Бездарно проваленная операция. Кабы я хотел Елизавету под монастырь подвести, я бы не так поступил. Я бы явился в дом заранее с арестной командой. Старику твоему наврал бы, что пришёл дом осматривать, сам же рассказывал, что к нему не раз такие господа приходили. Мы бы там спрятались, а после и взяли бы всех скопом – и Шетарди, и Нолькена, и Елизавету. И уж тогда бы никто не отвертелся. А так… даже если бы вас тогда поймали, никакой крамолы на вас не было – ну пробираются себе люди задворками, и кому какое дело до того? Может, гуляют или облегчиться завернули. То, что она в мужском платье была, тоже не вина. Даже если фискалы видели, как Шетарди из дома выходил, сие ничего не значит – мало ли, может, у них с цесаревной свидание амурное было…
Алексей молча смотрел на Грюнштейна. Произнесённые вслух, собственные обвинения казались ужасно глупыми, но он упрямо продолжил:
– Ты и ещё трое гвардейцев были на спектакле в доме Елизаветы Петровны, и вскоре после того Ушаков арестовал её регента и учинил допрос Мавре Егоровне. Тоже совпадение?
– Паша, я что, дурак? Ну подумай немного не сгоряча, а на холодную голову. Что сие за донос? Чем он грозил Елизавете? Тем, что Ушаков приехал и пожурил? Регента её через три дня выпустили, даже не пытали. Мавре пальцем погрозили… Ну ноты отняли – велика беда! Чушь же несусветная! Это кто-то из прислуги донёс, не иначе.
– Прислуги на том спектакле не было!
– На спектакле – нет, а когда репетировали они в гостиной, думаешь, никто подслушать не мог? Ну сам посуди, если я фискал Ушакова, чего ради мне так рисковать? Ведь, кроме меня, там, почитай, никого из посторонних и не было. Всё на нас с ребятами указует. И зачем мне на себя подозрение наводить, коли я ушаковский человек? Ради нот к дурацким песенкам? Жирный улов, ничего не скажешь!
– А с горничной ты зачем встречался? Скажешь, Амур подстрелил?
– А и скажу! Я человек свободный, отчего бы и не объездить кобылку, коли сама в узду просится. Я, Паша, роду не шляхетского, чёрная кость, да к тому же выкрест, благородная дама в мою сторону и не посмотрит, а натура своего требует. Мой круг – горничные да белошвейки. Сам-то, вон, поди женатый, а авантюрств амурных не чураешься…
Алексей вспыхнул и едва вновь не бросился на сержанта со шпагой.
– Ты моей жене письмо написал?
Алексей смотрел внимательно, готовый заметить малейшее изменение в выражении лица. Заметил. Не заметить было трудно. У Петра в прямом смысле слова отвисла челюсть и вытаращились глаза. Вздохнув, Алексей сунул шпагу в ножны.
– Ей что, про твои шашни с Маврой донесли? Дела… – Грюнштейн поскрёб затылок навершием зажатой в руке шпажной рукояти.
– Да нет, ей написали, что за мной следит человек из Тайной канцелярии, который обо мне всё знает. Прямо как ты… – не удержался Алексей.
Пётр нахмурился.
– Где то письмо?
– У Лизы. По нему ничего не поймёшь – писано хитро, печатными литерами. Самое интересное не это. Письмо принесли в дом князя Порецкого. А о нашей дружбе мало кто знает. Только самые близкие и самые любопытные… – Алексей в упор посмотрел на Грюнштейна, тот досадливо поморщился.
– Ну да-да, я знал про князя, поскольку за тобой следил. Да только ты ведь не прятался, кто угодно мог увидеть, как ты к нему ходишь. Кто принёс письмо?
– Ну кто письма носит? Мужик. Разве его сыщешь…
– Давно это случилось?
– Давно. Ещё летом или в начале осени.
– Думаю, Тайная тут ни при чём, кто-то просто решил попугать вас. Сам знаешь, Ушаков сперва хватает, а потом уж разбирается, виновен или нет. Да… Интересная история… Весьма.
* * *
[1] Контр-рипост – фехтовальный термин, обозначающий ответный выпад, атаку.
[2] Батман – фехтовальный термин, обозначающий удар оружием по клинку противника с целью его поколебать или вывести за пределы поражаемой поверхности.
* * *
На высокой кровати под парчовым пологом лежала Елизавета Петровна. Поверх тонкой рубашки, скудно отороченной недорогим кружевом, распахнутый турецкий шлафрок с кистями – любезная племянница из посольских даров презентовала. Кинула с барского плеча, что само́й не пришлось.
Несмотря на открытое окно, в спальне было душно, томно, кругом в беспорядке валялась сброшенная после приёма одежда. В воздухе реял навязчивый сладкий запах дешёвой пудры для волос. Горничная Лушка мышкой шмыгала по комнате, споро собирая разбросанные детали туалета, а в ногах кровати на скамеечке примостилась Мавра Шепелева, тоже в неглиже. Она привычными ловкими движениями массировала ступни ног своей подруги-повелительницы.
Елизавета прикрыла глаза, но Морфей к ней покуда не спешил. Наконец, Лушка, поклонившись, убралась вон, и Елизавета взглянула на компаньонку.
– Не увлекайся, Маврушка. Он женат.
– Так мне от него марьяжу и не надобно, – хихикнула Мавра и потянулась сладко. – На то и Петька Шувалов сгодится. А мальчик этот просто чтоб взбодриться. Бабью натуру потешить… Больно уж гожий! Я на него как гляну, аж коленки слабеют.
Она принялась разминать пальцы ног, Елизавета чуть поморщилась, верно, процедура оказалась не слишком приятна.
– У тебя, душа моя, при виде любого мужика коленки слабеют, – недовольно фыркнула она.
Мавра ничуть не обиделась.
– Так ведь и век наш бабий короток. Уж недолго покуролесить осталось… А после отмолю грехи… Или сама на него глаз положила? Так ты скажи – я уступлю, коли так…
– Вот язык без костей! Чего мелешь-то?! Али вовсе умом зачахла?!
Мавра непочтительно махнула рукой.
– Знаю-знаю… Твой Алёшенька свет в окошке, и тебе больше никто не надобен. Да только смотри не пожалей потом, что лучшие годы ему отдала. А то и вспомянуть будет неча… когда грехи отмаливать времечко придёт…
Елизавета ядовито усмехнулась.
– У тебя зато с воспоминаниями богато.
– Не жалуюсь! – легко отозвалась Мавра. – А кабы такая же красотка как ты уродилась, так и вовсе ни один бы от меня не ушёл!
– От тебя и нынче мало кто уходит.
Сердиться на неё было трудно, и Елизавета решила этого не делать. Про любимую подругу она всё прекрасно знала – да, до мужеска пола охоча, как кошка до сливок, так и что с того? Чай, Елизавета ей не духовник, целомудрие Маврушкино блюсти не её докука. Главное, Мавра ей предана, все лишения с нею делит и доносить Ушакову на свою госпожу отказывается.
Та же, словно прочитав мысли, лукаво улыбнулась, поглаживая округлую розовую пятку.
– Ну а коли он тебе без надобы, так я сим розаном свой гербариум украшу. Мой будет!
* * *
Прежде чем постучать в дверь маленького дощатого флигеля, похожего на дровяной сарай, Лиза нащупала под тканью платья нательный крест и прошептала молитву. Дверь на стук распахнулась почти сразу.
– Здравствуй, Матвей. – Лиза напряжённо глядела в глаза человека, застывшего на пороге. – Я пришла умолять тебя не губить моего мужа.
Он так и стоял молча, глядя на неё во все глаза.
– Ты позволишь мне войти?
По-прежнему безмолвно он посторонился, пропуская Лизу внутрь. Комнатушка была крошечной – стол, сундук, табурет возле стола, какая-то одежонка на гвоздях по стенам. От сальной свечи, чадившей на столе, пахло подгоревшим прогорклым жиром. Лиза остановилась, не зная, что делать дальше. Вся её решимость вдруг куда-то подевалась.
– Садись. – Голос у него был хриплый.
Лиза опустилась на табурет. Надо было что-то говорить, просить, умолять, возможно, сулить деньги, но слов не было.
– Откуда ты узнала?
– Я тебя вспомнила. А Пётр Матвеевич рассказал, что ты служишь в Тайной канцелярии. Ему матушка говорила…
– Воображаю, как гордая Евдокия Фёдоровна презирает меня! – Он ощерился с вызовом, зло, как окружённый загонщиками волк. Лиза подумала отстранённо, что у него красивые зубы – ровные, белые, и впрямь волчьи. – И как же ты осмелилась сюда явиться? Не боишься, что мать тебя анафеме предаст за разговор с зачумлённым?
– Матушка умерла… – тихо отозвалась Лиза.
– Прости. – Он явно смутился, опустил глаза.
– Матвей, пожалуйста, – она постаралась вложить в голос и взгляд всё отчаяние, всю мольбу, – не губи Алексея…
Он нахмурился.
– От меня это не зависит. Он ввязался в комплот, и я не могу ему помочь. Могу лишь обещать, что постараюсь сделать всё возможное, дабы на следствии не всплыло твоё имя…
В каморке было темно, свеча на столе давала больше чада, чем света, но Лиза всё же отвернулась, не желая, чтобы он увидел, как задрожали её губы.
– Это ни к чему. Если его арестуют, я буду просить, чтобы мне позволили разделить судьбу мужа.
– Ты не представляешь, что тебе грозит! Ты жена, а значит, в глазах следствия сообщница. Даже если ты ничего не знала о его делах, ты не сможешь доказать этого. И за недоношение окажешься на дыбе! – Он вскочил и заметался по комнатушке от окна к двери и обратно. – Слышишь?! На дыбе! Тебя пытать станут, бить кнутом!
– Мне всё равно…
– Перед тем как бить, тебя разденут донага в присутствии нескольких мужиков.
Лиза почувствовала, как бледнеет. Глаза Матвея странно блестели.
– А ещё солдаты-караульные любят побаловаться с молодыми красотками из заключённых. Ночью, когда в конторе никого нет, уводят в расспросную и пользуют всем караулом по очереди.
Лиза зажмурилась, но через секунду, вскинув голову, упрямо посмотрела ему в глаза.
– Я буду молиться, чтобы Пресвятая Дева не допустила этого… Матвей, пойми: я люблю Алёшу и пойду за ним и на каторгу, и в ссылку. Государыня великая княгиня милостива, никого не казнит…
– Милостива?! Да ты представляешь, что такое каторга?! – заорал он яростно. – Покуда он жив, вернуться оттуда ты не сможешь! Да и потом тебе вполне могут этого не позволить. Тебя лишат дворянства, имени, запретят переписываться с близкими. Его поселят в колодничьем бараке, а тебе придётся жить рядом с острогом в крестьянской избе, кормить вшей и клопов. Ты будешь совершенно беззащитна, и любой, кто пожелает, сможет обидеть жену каторжника. И поверь мне, таких желающих окажется без числа. Если у тебя будут деньги, возможно, раз в полгода тебе удастся подкупить охрану, и тогда вам позволят на пару часов встретиться, за большие деньги – даже наедине. Если в результате таких встреч у тебя родятся дети, они будут записаны в заводские крестьяне! В холопы, понимаешь?! Сына с собой ты туда взять не сможешь, его отправят в сиротский дом. Лиза, опомнись! В этом гнусном мире нет ничего хуже каторги! Даже топор палача в сравнение с ней – милосердие! Уезжай сегодня же в имение, а лучше в какую-нибудь дальнюю деревню и затаись там. Когда всё закончится, я найду тебя…
– Я клялась Алёше в верности и буду с ним рядом, что бы ни случилось!
– В верности?! – Матвей неприятно усмехнулся. – А он достоин твоей верности? Я собственными глазами видел, как твой муженёк целовался с цесаревниной подружкой-потаскушкой Маврой! Не слыхала про такую? Особа известная! Разбитная, почище самой Лизетки! Ладно бы хоть собой хороша была, так рожа – чертей в аду пугать. И старше тебя лет на десять! Нечего сказать – достойная замена благородной жене, что собирается следовать за суженым на каторгу!
Лизу словно окатили ледяной водой. Она вскочила, задохнулась, в глазах потемнело.
– Ты лжёшь! Я не верю!
Он тоже поднялся.
– Говорю же – видел своими глазами! А ещё как в спальню к ней хаживал среди ночи! Тоже сам лицезрел! И ради этого человека ты готова принести себя в жертву?!
И Лиза бросилась на него. Она лупила изо всех сил кулачками по груди, захлёбываясь слезами. Сперва он уворачивался, а потом схватил её за запястья. Лиза рванулась назад, и неожиданно оба упали на стоявший возле окна сундук. Не выпуская её рук, Матвей вдруг принялся покрывать поцелуями лицо, шею и, наконец, приник к губам.
Он прижимал Лизу к доскам сундука, сильно бухало сердце, оно било тяжело и часто, точно молот по наковальне, и Лизе казалось, будто чувствует толчки, ударявшие ей в грудь. От него резко и по-звериному тревожно пахло. Каким-то шестым или седьмым чувством она поняла, что сопротивляться нельзя – в тёмных глазах, ставших совсем чёрными от огромных расширенных зрачков, полыхнуло такое пламя, что Лиза зажмурилась. Инстинкт подсказал – одно неверное движение, слово, взгляд, и его не остановишь. Она обмякла, сомкнула губы, сжала зубы и закрыла глаза, стараясь дышать медленно и ровно.
Он целовал её долго и умело. Наконец, железные пальцы, клещами сжимавшие запястья, разжались, нежно и почти робко коснулись, щеки, скулы, мочки уха. Напряжённое, будто стальные доспехи, тело, прижимавшее её к сундуку, расслабилось, и Лиза, не открывая глаз, попросила:
– Отпусти меня, пожалуйста…
Ещё несколько бесконечно долгих секунд она чувствовала его тяжесть и слышала гулкие, словно из глубокого колодца, быстрые удары сердца, а потом он медленно перекатился на спину и замер, часто и с трудом дыша.
– Уходи…
Лиза встала. Поспешно, но стараясь не суетиться, оправила платье, набросила на плечи плащ, который сняла, войдя в комнату, и шагнула к двери, с трудом сдерживаясь, чтобы не броситься к ней бегом. С порога обернулась. Матвей неподвижно лежал, глядя в потолок.
– До встречи. Ты ведь, наверное, придёшь посмотреть, как меня будут бить кнутом…
* * *
Покуда господа жили в деревне, в доме на Большой Немецкой оставались лишь камердинер, горничная и лакей. И внезапное появление свояченицы хозяина привело их в немалую ажитацию. От ужина Лиза отказалась, велела приготовить постель и сразу ушла в свою комнату.
Расспросив слуг, она выяснила, что в отсутствие князя Алексей в доме появлялся редко и только тогда, когда здесь жил Владимир. В этом как раз не было ничего странного, скорее, Лиза удивилась бы, если бы оказалось иначе, но яд слов Матвея, уже проник в душу, отравив чувства и мысли.
Ссутулившись, Лиза присела на край кровати, обхватила себя за локти. Руки мелко дрожали.
А может, он вовсе не в казарме? Вдруг вот прямо сейчас он встречается с этой женщиной? Пришпоренное ревностью воображение нарисовало альков и два тела, исступлённо занимавшиеся любовью.
Лиза вскочила, заметалась по комнате, судорожно выкручивая собственные пальцы. Нет! Не может быть! Матвей солгал! Ей не посчастливилось вызвать у этого низкого человека его гадкую страсть, и он оболгал Алёшу!
Она остановилась, достала из-за корсажа медальон и, откинув крышку, внимательно вгляделась в лицо. Крошечный портрет – не больше двух вершков в высоту. Любимое лицо… Художник запечатлел так редко освещавшую его улыбку, весёлую, бесшабашную, дерзкий взгляд тёмно-синих глаз, насмешливо глядевших прямо в душу. Этот портрет – старый друг. Тогда, больше года назад, он удержал её на грани безумия, не дал упасть в пропасть отчаяния и горя. Она засыпала и просыпалась, сжимая его в ладони, не выпуская из пальцев даже во сне.
Лиза всматривалась в знакомые черты. Представила, как эти губы целуют другую женщину. Интересно, засыпая после ласк, он так же перебирает в пальцах её волосы?
Она зажмурилась, затрясла головой, упала лицом в подушку и, наконец, заплакала.
Что же делать? Господи, как ей жить дальше? Промолчать? Сделать вид, что ничего не было? Что она ничего не знает? Или пойти к нему и спросить прямо?
Лиза знала, лгать он не станет. Скажет всё как есть. Ведь ответил же, когда спросила про ту, первую, что была до неё… Он ответит, но нужно ли ей знать правду?
Как она будет жить с ним, сознавая, что то, тайное, сокровенное, предназначенное лишь для них двоих, он совершал с другой? Как после этого посмотрит ему в глаза? Как прикоснётся к нему? Да и придётся ли ей к нему прикасаться?
Она знала немало историй о том, как охладевшие друг к другу супруги разъезжались и жили каждый сам по себе… А что, если Алёша тоже оставит её ради той женщины? Как она будет жить, зная, что не нужна ему больше?..
А если не спрашивать, сомнения будут отравлять их жизнь всё сильнее. Она станет подозревать, искать в его словах и поступках подтекст. Как яд, расходясь по телу, парализует его члены и в конце концов умерщвляет отравленного, эти подозрения убьют её любовь, а быть может, и её самою.
Лиза плакала, тихо, горько, слёзы то затихали, то начинали литься вновь. Подушка промокла, перестал дышать заложенный нос. А ночь всё не кончалась…
Странным образом боль, которую ей принесли слова Матвея Громова, совершенно вышибла из головы Лизы другое, гораздо более важное – то, что Алексею угрожает грозная и неотвратимая опасность. Неумолимый, безжалостный враг держал его за горло, а Алексей даже не догадывался об этом…
К утру она приняла решение. Невозможно жить, изнывая от сомнений, теряя разум от подозрений и ревности. Она хочет знать правду.
Позавтракать Лиза не смогла – мысль о еде вызывала даже не тошноту, а спазм в горле. Поковыряв вилкой лежавшие на тарелке оладьи, она отодвинула приборы и взглянула на лакея, замершего возле стола.
– Кузьма, скажи, ты знаешь, где квартирует мой муж?
– Знамо дело, барыня. Сколь разов ему записки от их сиятельства нашивал.
– Вот и прекрасно. Отнесёшь и мою записку тоже. Сейчас я напишу…
Слуга замялся:
– Сейчас их в казармах нет, барыня, оне на манёврах обычно часов до пяти. На лугу, что возле дворца. В казармы лучше вечером идти.
– На лугу? – Лиза задумалась. – Вот что, Кузьма, пожалуй, ни к чему бумагу тратить. Лучше отвезёшь меня туда, когда экзерциции закончатся.
В пятом часу карета князя, проехав вдоль берега Лебяжьей канавки, остановилась на краю примыкавшего к Летнему дворцу луга. Отдёрнув занавески, Лиза с волнением смотрела на огромный, заросший травой пустырь. Со стороны Мойки, меланхолично встряхивая ушами, бродило несколько коров, а ближе к невскому берегу маршировали фигурки в зелёных мундирах. Лиза всматривалась в них, подрагивая от нервного напряжения. Как она узнает Алёшу?
– Р-р-разойдись! – рявкнул издали зычный голос, и стройная шеренга тренирующихся, дрогнула и распалась на отдельные фигуры.
Похоже, занятия закончились. Переговариваясь и посмеиваясь, люди не спеша собрали амуницию и стали расходиться. Несколько человек двинулись по Большой Немецкой в направлении Адмиралтейства, но основная толпа побрела туда, где стояла Лизина карета. Не успев испугаться, что он ушёл в другую сторону, Лиза увидела мужа. Узнать его оказалось несложно – Алексей был ниже всех ростом.
Глядя, как он приближается, Лиза стиснула пальцы, мысли заполошно заметались в голове. Господи! Она же даже не продумала, что станет ему говорить…
У него было отрешённое выражение лица, камзол запылился, он шёл молча, не переговариваясь с однополчанами, глядел под ноги. Лизе сделалось не по себе. Лицо мужа показалось чужим и холодным.
Когда до кареты осталось саженей тридцать, мимо Лизы навстречу идущим прокатил экипаж.
– Павел Иванович! – услышала она весёлый женский голос. – Как кстати! Садитесь, подвезу вас!
Из окна кареты высунулась женщина в нарядном платье.
– Добрый день, Мавра Егоровна! – Алёша, её Алёша, подходя, приветливо улыбнулся и поцеловал протянутую в окошко руку.
Лиза ничего не поняла – кто такой Павел Иванович? Почему Алёша подошёл к ней, если она зовёт какого-то Павла Ивановича?
– Сударыня, – один из шедших вместе с Алексеем тоже поклонился даме, – вашими стараниями господин Егупов скоро разучится ходить и в поход ему придётся брать с собою вас!
Только тут Лиза вспомнила, что Алексей служит под чужим именем. А спутник мужа тем временем обернулся к нему:
– Ночевать-то явишься? Или не ждать?
* * *
Как очутилась в имении, Лиза не помнила. Из тумана тоски и отчаяния проступали отдельные обрывочные картинки, словно вместо того, чтобы читать книгу она лишь пролистала гравюры в ней – покосившийся верстовой столб обочь тракта, на котором сидела растрёпанная сорока, бледное солнце в дымке над лесом и ещё отчего-то заскорузлые ладони кучера Софрона, державшие вожжи.
Осознание действительности вернулось только здесь, в знакомой с рождения комнате.
– Успокойся! – Элен обняла её, и Лиза, как в детстве, уткнулась в плечо сестры и зарыдала ещё горше. – Ты же ничего не знаешь наверняка! Всё это только твои домыслы! Отчего ты с ним так и не поговорила?
– Елечка, к чему было разговаривать, если я всё видела своими глазами!
– Ты ничего такого не видела, – хладнокровно возразила Элен, гладя её по волосам. – Ты видела, как какая-то дама вызвалась подвезти твоего мужа. Что в этом ужасного?
– А тот человек, что был с Алёшей, спросил, придёт ли он ночевать! – И Лиза зарыдала с новой силой.
– И что с того? Сколько я помню, Алёша не всегда ночевал в казармах, он часто оставался в нашем доме. Так что этот вопрос тоже ни о чём не говорит. А ещё он писал тебе как-то, что бывает в гостях у Разумовского во дворце цесаревны Елизаветы Петровны, где ночь напролёт играют в карты. Значит, в эти моменты он тоже ночует не в казарме. Писал или нет?
– Писал, – гнусаво отозвалась Лиза. – Но всё равно…
– Лиза! – Элен отодвинулась и посмотрела ей в глаза. – Не надо ничего выдумывать и мучиться на пустом месте! Даже то, что ты видишь собственными глазами, не всегда является тем, что есть на самом деле!
– Как это понять? – Лиза удивилась.
– Вот ты только что рассказывала мне про Матвея. Как он повалил тебя на сундук, подмял под себя и осыпал поцелуями. Представь, что в этот момент в комнату вошёл бы Алёша. Как ты полагаешь, что бы он увидел?
От представшей в воображении картины Лиза похолодела.
– Вот именно, – кивнула Элен, внимательно на неё смотревшая. – Он увидел бы, как его любимая жена предаётся амурным утехам с другим мужчиной.
– Но Еля! – Лиза задохнулась. – Я не виновата! Ты не представляешь, как мне было страшно и противно!
– Конечно. Но если бы вас увидел Алёша, его глазам явилась бы вовсе другая картина. Поэтому я и говорю, что далеко не всегда наши глаза видят то, что есть на самом деле. Ты должна с ним поговорить.
– Я не смогу. Не представляю, как мне смотреть ему в лицо…
– Лиза, – Элен глядела очень серьёзно и грустно, – самые страшные ошибки мы совершаем там, где достаточно лишь задать вопрос и выслушать ответ. Господь дал нам дар слова затем, чтобы мы могли понять друг друга. Услышать и не наделать непоправимых бед.
* * *
Больше до самого вечера к этой теме они не возвращались. Лиза без интереса слушала рассказ Элен про то, что Филипп с Данилой уехали в соседний уезд смотреть пойменные луга, которые князь собирался купить, про то, что ожеребилась Кастилия – любимая Лизина кобыла. И даже известие о том, что у Саши наконец вылез мучительно резавшийся зуб, да не один, а сразу два, совершенно не тронуло Лизу. Как человеку, у которого рука постоянно тянется потрогать больное место, ей хотелось говорить только об Алексее, хотелось, чтобы Элен приводила всё новые и новые доводы в защиту того, что муж ей верен и любит её. Прочее для Лизы сейчас не имело значения.
Ложась в постель, она была уверена, что не сомкнёт глаз до утра, но заснула сразу, едва голова коснулась подушки. А среди ночи вскочила в ледяном поту и в ужасе бросилась в комнату Элен.
– Господи, Еля! Какая же я дура! Себялюбивая избалованная скудоумка!
– Ты с ума сошла? – Элен таращила сонные глаза. – Ты меня чуть не до смерти напугала! Ночь на дворе. Что ты врываешься и кричишь?
– Прости, Елечка… Но я должна срочно ехать в Петербург!
– В три часа ночи?
– Да! Я рыдала тут о своей загубленной жизни, поверив низкому человеку, и ни разу не вспомнила, с чего тот разговор начался! Он же обещал, что погубит Алёшу, что арестует его со дня на день. Он говорил, что Алёша замешался в какой-то заговор и ему грозит каторга! Боже мой, Еля! Ну как?! Как я могла про это забыть?!
– Успокойся. Завтра же утром поедем в Петербург вместе.
