Текст книги "Виват Елисавет! (СИ)"
Автор книги: Анна Христолюбова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)
Слушая их, Лесток зеленел всё сильнее и старательно сжимал зубы, чтобы они не стучали совсем уж отчётливо.
– Ваше Высочество, – начал Шварц, когда гвардейцы закончили свой рассказ, – медлить боле нельзя! Вы погубите и себя, и нас! Надобно действовать, не теряя ни часа! Даже ежели нынче герцог и Остерман не добились своего, они добьются завтра или послезавтра… Вы знаете графа. Он всегда делает то, что взял себе в голову. Пройдёт несколько дней или недель, и Анне наскучит с ним препираться. А уж когда воротится этот её бог Аполлон… думаю, она не станет долго ему перечить.
– Совершенно согласен, – вступил Грюнштейн, – Остерман – хитрый лис, он станет действовать тишком, настаивая лишь на аресте Лестока, и очень скоро герцогине надоест с ним спорить.
– Я… я… – прошептал лейб-медик, сливаясь по цвету с сукном ломберного стола. – Я чувствую, что на дыбе скажу всё…
– Что пишет Шетарди? – хмуро поинтересовалась Елизавета. – Ты известил его, Арман?
Цесаревна сидела, опустив плечи, глубокие тени пролегли от уголков рта к носу.
«Она не осмелится, – вдруг ясно понял Алексей. – Так и будет вздыхать и мяться до второго Пришествия». И ему сделалось тоскливо.
– Маркиз осторожничает. Предлагает повременить месяц-другой… – ответил за Лестока Шварц, видя, что тот почти в обмороке и не в состоянии обсуждать что бы то ни было.
– Нельзя ждать дольше! – горячо возразил Грюнштейн. – Через две недели Великая Княгиня собирается принять титул императрицы, а после этого низложить её будет во сто крат сложнее.
– Что гвардейцы? – спросил Воронцов.
– Преображенский полк, солдаты и унтер-офицеры на твоей стороне, матушка, – убеждённо ответил сержант, – только прикажи, тотчас под ружьё встанут! Обер-офицеров тоже посулами склонить несложно. А уж ежели денег дать!
– Да нет у меня денег! – в сердцах крикнула Елизавета. – А Шетарди всё посулами потчует…
– Решайтесь, Ваше Высочество! – снова вступил Шварц. – Коли не упредим герцога с графом, не завтра, так послезавтра всем нам на дыбе висеть, не только Лестоку.
– Я не дамся! – вдруг взвизгнул лекарь и кинулся к окну. – Я в окошко выброшусь!
– Ноги себе переломаешь, и вся печаль, – впервые разомкнул уста Разумовский. Он почернел и осунулся.
– Надо думать, – вздохнула цесаревна жалобно, – и ждать подходящего случая.
Она вышла из гостиной и через минуту вернулась с ларцом в руках.
– Снеси ростовщику, заложи, – приказала Елизавета, протягивая шкатулу Воронцову. – Деньги Петру вручишь. Пусть раздаст, кому потребно… Надобно всё обдумать, господа, – повторила она.
– Думай, матушка, – согласился выкрест, – кому и думать, как не тебе. Да только не тяни, не то поздно будет.
* * *
Разъезжались в третьем часу. Грюнштейн отправился в казарму, по-хорошему, Алексею тоже надо было ехать в полк, но хотелось поговорить с Владимиром без посторонних. Пришлось принести в жертву приватности призрачную надежду выспаться и ехать в дом Порецких.
– Что ты об этом думаешь? – спросил Алексей, когда они остались вдвоём.
– Думаю, всё решится со дня на день, – протянул Владимир, – а там уж иль викторий и фавор, или дыба и топор…
Алексей скептически покачал головой.
– Не верю я, что она рискнёт. Откуда у женщины столько отваги?
– Всяко бывало. – Владимир пожал плечами. – Екатерину Алексевну тоже гвардейцы на престол посадили…
– Екатерина сама ничего не решала, за неё Светлейший порадел, за Анну Иоанновну – верховники, а у Елизаветы никого, она должна сама справляться. Не осмелится.
– Кто знает. – Владимир вздохнул. – Может и дерзнёт, она бедовая…
Лицо его тонуло в темноте, но в голосе прозвучала улыбка.
Под копытами чавкала грязь, изо рта вырывался пар и неторопливо таял в сыром воздухе. Алексей хмурился, то и дело взглядывал на друга. Тот сидел в седле, небрежно, словно за карточным столом, вполоборота к Алексею. Повод держал одной рукой.
Некоторое время ехали молча.
– Хорошо, что князь в деревне, – выговорил, наконец, Алексей. – Если со мной что случится, он Лизу с Сашей не оставит.
Владимир помолчал, потом отозвался, очень серьёзно:
– Можешь не сомневаться, вырастит как собственного сына. Да только каково им будет без тебя? Может, отступишься, покуда не поздно?
Алексей потёр усталые глаза, казалось, их запорошило песком, и теперь они слезились и болели. Ветер налетал порывами, ерошил конскую гриву.
– Поздно, Володь, вспять дороги нет. Крушиться нечего.
– Знаешь, – Владимир рядом вздохнул, – я решил: коли жив останусь, остаток жизни сыну посвящу. Буду с ним рядом всегда…
Дома ожидал сюрприз. Едва вошли в переднюю, как из гостиной им навстречу появился князь Порецкий.
– Филипп?! – изумлённо воскликнули Алексей и Владимир в один голос. – Ты здесь откуда?
– Из деревни. Что-то, господа, я себе места не нахожу последние дни, непокойно как-то… И вас всё вспоминаю. Вот и подумалось – мало ли кто там меня в лицо видел, граф преобразит так, что жена родная не признает, он же кудесник! – И Филипп смущённо улыбнулся.
Алексей беспомощно взглянул на Владимира.
– Возвращайся назад, – выговорил тот хмуро. – Тебе с нами нельзя. Алёшка под чужим именем живёт, его если возьмут, то как Егупова, у которого ни жены, ни детей нет. Я тоже сам за себя. А ты женат официально, коли до тебя фискалы доберутся, Елене тоже несдобровать. Уезжай, Филипп!
Тот вздохнул и покачал головой.
– Значит, не зря мне так мутно было, как чувствовал… Пойдёмте, расскажете, что тут у вас творится.
И повернувшись, Филипп отправился вглубь дома.
Унылый ноябрьский рассвет они встретили в гостиной.
– Нет, господа, – выслушав друзей, подытожил князь, – обратно не вернусь. Я обещал Елизавете Петровне отдать за неё жизнь, пришло время держать слово.
* * *
Ветер то гудел в печной трубе, то тоненько свистел на разные голоса и время от времени, словно проверяя, надёжно ли закрыты окна, ломился в стёкла, стиснутые частой решёткой переплётов.
Возле стены был сложен небольшой аккуратный штабель мелко наколотых поленьев, прикрытый домотканым половиком, на половике уютным кренделем свернулся кот.
Протопленная с вечера изразцовая голландская печь оказалась приятно тёплой, Филипп прижал к ней ледяные ладони, уткнулся лбом и замер.
Володя ушёл спать, Алёшка всё-таки уехал в казарму. Надо бы тоже лечь, но Филипп чувствовал, что не уснёт.
В отличие от Алексея, в Елизавете князь не сомневался, верил в свою цесаревну. Она решится, обязательно решится! И ощущение близкой опасности, колкое, щекотное, немного пугающее, будоражило и саднило где-то под ложечкой. Странный коктейль восторга и ужаса то опалял жаром щеки, то обсыпал мурашками шею.
Но что-то мешало. Не этот шальной лихорадочный кураж, что-то другое. Словно заноза, шип в душе, то и дело покалывавший, свербивший внутри.
Он должен быть вместе с друзьями. Ведь обещал Елизавете служить, не жалея свободы и жизни. Сам вызвался – она не просила. Тогда почему так тревожно и кажется, что совершает ошибку?
Он не связан присягой, не нарушает долг, и совесть его спокойна… Отчего же так мятётся душа? Или он… трусит?
Филипп прислушался к себе. Пожалуй, нет. Умирать было не страшно. Страшнее оказаться на дыбе, но и это пугало не слишком. Тогда в чём дело?
Князь присел на скамейку возле дровяного штабеля, и в полутьме на него тут же сверкнул из-под пушистого хвоста острый кошачий глаз. Печной бок уютно грел спину, но дремоту и покой не навевал, напротив, тревога становилась всё ощутимее, отчётливее.
На башне Адмиралтейства ударил колокол, и, словно вторя ему, из гостиной отозвались часы. Шесть утра. Дом наполнялся тихими шорохами – это дворня, стараясь не шуметь, погружалась в свои ежедневные заботы.
Ежедневные заботы… В деревне он всегда вставал рано, вместе со слугами, и Элен, любившая понежиться под периной допоздна, пеняла, что замерзает без него.
Элен… Ну конечно! Мысль, подспудно рвавшаяся на волю, наконец, обрела свободу. И шип в душе тут же ощутимо кольнул.
А что станет с Элен, если он погибнет или, того хуже, будет арестован? Имеет ли он право ввязываться в заговор? Разве он принадлежит себе единолично? Конечно, если бы он был связан присягой, вопроса бы не возникало. А так? Кого он должен поставить на первое место – жену или цесаревну?
Две клятвы, две женщины… Одну он уважает и восхищается ею, вторую безмерно любит. За обеих готов отдать жизнь. Но так не получится. Этот дар на двоих не разделить.
Кем он будет, если выберет Элен? Клятвопреступником. Предателем.
Когда-то его отец тоже стоял перед выбором – предательство или любовь. И, совершив предательство, растворился в женщине, которую любил, и потерял самого себя…
Чем клятва Елизавете отличается от присяги? Ничем. Нет, она даже больше присяги! Присягу на верность самодержцу каждый вольный человек приносит, и сколькие из них повторяют священные слова с холодным сердцем… Он же клялся от всей души. Сперва Елизавете Петровне, а уж потом Элен.
Нужен ли ей будет муж-предатель, нарушивший клятву? Она любит его – да, а вот сможет ли уважать? И Филипп вдруг ясно понял, что, поступив бесчестно ради жены, потеряет себя, как когда-то отец.
Можно отдать жизнь, за отечество ли, за друзей, за цесаревну Елизавету, или за жену – это не важно, все эти цели достойны подобной жертвы, но честь… честь приносить в жертву нельзя. Никогда. И никому.
Глава 18. Ночь с 24 на 25 ноября 1741 года
Вернувшись поутру в казарму, Алексей лёг спать. Даже не лёг, а упал на тюфяк и мгновенно провалился в густую, как смола, черноту без сновидений, словно получил по голове увесистой дубиной. Проснулся от того, что кто-то тряс за плечо. Глаза открываться категорически не желали, и будивший удвоил натиск.
– Пашка! Ну же, очнись!
По одному разлепив веки, Алексей увидел склонённого над собой Петра. Тот всегда, даже наедине, называл его подложным именем, хотя настоящее, разумеется, помнил. У Грюнштейна было такое лицо, что Морфей, испуганно взмахнув крылами, мгновенно покинул Алексея.
– Только что объявили… – Пётр смотрел не мигая, в подглазьях смуглого лица проступили резкие тени, придававшие ему зловещее выражение. – Указ подписан, завтра наш полк выступает на Выборг, а оттуда – в распоряжение Ласси, в действующую армию.
Сердце сорвалось с постромков, ухнуло вниз, сбив дыхание, и отозвалось звоном в голове. Вот и всё! Сегодня решится его судьба…
Через час Алексей и Пётр соскочили со взмыленных коней возле Смольного дворца. Цесаревну нашли в столовой, где она вместе с Разумовским пила кофий.
– Ты, матушка, давеча сказала, что надобно подходящего случая ждать, – без экивоков проговорил Грюнштейн, – вот Господь и управил, чтоб тебе легче решиться было. Или всё нынче случится, или не случится уж вовсе.
И он коротко рассказал про указ, удаляющий из столицы единственную опору и надежду Елизаветы – Преображенский полк.
Около шести вечера, когда вместе с Владимиром и Филиппом они вернулись в Смольный, все заговорщики были уже там.
Цесаревна ходила по гостиной, то и дело останавливалась, точно наткнувшись на невидимую преграду, сжимала пальцы и вновь начинала беспорядочно метаться туда-сюда. Остальные приткнулись кто где. Братья Воронцовы стояли у стены, Разумовский – возле окна, мрачно глядя на сыпавший с самого утра снег. Лесток, за ночь слегка пришедший в себя, сидел за карточным столом и сосредоточенно черкал пером на одной из валявшихся там россыпью игральных карт.
Тревога, осязаемая и липкая, как желе, казалось, заполнила помещение. За плечом кто-то судорожно вздохнул. Алексей оглянулся. У Володи было хмурое, сосредоточенное, совершенно чужое лицо. Филипп побледнел, кофейные глаза, отороченные очень густыми короткими ресницами, смотрели тревожно и растерянно.
– Решайся, матушка! Время дорого, – подал голос Шварц, он сидел за клавикордами, точно собирался давать концерт.
– Карл Иванович, – губы Елизаветы Петровны сильно задрожали, – как же решиться-то? Ведь головы сложим…
– Сие дело немалой отважности требует, – ответил за музыканта Михайло Воронцов. – Никому, кроме тебя, матушка, оно не по плечу. Только крови Петра Великого сие по силам.
Цесаревна взглянула на него затравленно, точно он только что огласил ей смертный приговор. И тут из-за ломберного столика поднялся Лесток. Он подошёл к Елизавете, держа в руках две игральные карты.
– Никто за вас, Ваше Высочество, не решит сей дилеммы, – произнёс он с подчёркнутым почтением. – Выбирайте!
И согнувшись в галантном поклоне, подал Елизавете свои карты. Та посмотрела с недоумением, но взяла.
Алексей взглянул из-за её плеча. На одной из карт, представлявшей червонную даму, была изображена женщина в мантии и короне, а вокруг нарисованы почтительно склонившиеся придворные и ликующая толпа. На второй – даме пик, чёрный монашеский клобук, страшная старуха, обрезавшая ей волосы, келья с низким потолком и зарешеченным оконцем, за которым маячила виселица.
Нарисовано не слишком искусно, старуха напоминала нетопыря, а ликующая толпа муравейник, но что́ рисовавший имел в виду, было вполне понятно.
– Выбирайте, Ваше Высочество, – повторил лекарь. – Это два пути, по каким может пойти ваша жизнь. Третьего не дано.
Елизавета распрямилась и сразу стала выше ростом. Тыльной стороной руки отёрла выступившие на глазах слёзы.
– Что ж, – сказала она тихо, – быть по сему: коли смогу полк поднять, то и державой править сумею, ну а коли не достанет мужества, ни к чему России этакая императрица! Петруша, Алексей Фёдорович, – она взглянула на гвардейцев, – что преображенцы?
– Ропщут, матушка, – вздохнул Грюнштейн. – Все понимают, что против тебя сия затея.
– Езжайте в полк, спросите, готовы ли выступить нынче. Денег, коли нужно, обещай, не скупись. Ты, Арман, – повернулась Елизавета к лекарю, – скачи к маркизу, пускай ссудит меня хотя бы тысячей червонцев. Вы, господа, – она обвела взглядом остальных присутствовавших, – оставайтесь здесь. Выступим ночью. Ждите. А я молиться пойду…
И Елизавета Петровна вышла из гостиной.
* * *
Покинув дворец, они разделились. Грюнштейн поскакал в казармы, готовить солдат к выступлению, а Алексею и его спутникам велел отправляться к Зимнему дворцу, узнать, какой полк нынче в карауле.
Убедившись, что во дворце одна из рот Преображенского полка, молодые люди, чтобы не привлекать внимания, слоняться там долго не стали и через дворцовый сад пошли прочь.
К вечеру на город лёг туман. Снег перестал, но небо по-прежнему было низким и хмурым. От Невы порывами налетал сырой ветер. Деревья в саду слабо покачивали голыми ветками, и казалось, что они ёжатся от холода.
Неожиданно Владимир замер и приложил к губам палец. Алексей и Филипп тоже застыли на месте прислушиваясь. Раздались невнятные голоса, которые, кажется, приближались. Молодые люди отступили вглубь, стараясь спрятаться среди деревьев. Сами деревья своими обнажёнными ветвями не могли ничего скрыть, но в саду висела мутная серая мгла.
Со стороны дворца показались две фигуры.
– … с-срочно, – говорила одна из них слегка заикаясь, – на всех п-подступах ко дворцу. Охрану Зимнего з-заменить на Измайловский и удвоить п-против обычного. В кордегардии четырёх с-солдат с б-барабанами, одного внутри, троих снаружи. При любой опасности п-пусть немедля бьют т-тревогу. В Смольный отправить роту г-гвардейцев, взять в кольцо, и всякого, кто попытается п-покинуть дворец, арестовать… Ступайте, Пётр Г-григорьевич, не м-мешкайте. К полуночи всё д-должно быть сделано.
Вторая фигура поклонилась, и они разошлись. Первая, та, что говорила голосом герцога Брауншвейгского, поспешно растворилась во мраке, направившись в сторону дворца, а вторая двинулась через сад к восточному выходу.
Молодые люди быстро, но стараясь не шуметь, зашагали следом. Когда очертания дворцовых стен перестали угадываться за деревьями, ускорили шаг и спустя минуту догнали торопливо шедшего офицера.
– Вперёд! – вполголоса скомандовал граф, и все трое, обнажив шпаги, окружили незнакомца.
Тот схватился было за свой клинок, но Владимир остановил его:
– Не вынуждайте убивать вас, сударь! Отдайте вашу шпагу, бумагу, что дал герцог, и следуйте за мной. Уверяю, вам с нами не справиться, даже если вы очень искусный фехтовальщик.
Помедлив всего мгновение, гвардеец разжал пальцы. Глухо звякнув, шпага упала к ногам графа. Алексей подобрал клинок и протянул руку:
– Бумагу!
Стиснув зубы, незнакомец рванул ворот мундира и вытащил свёрнутый листок.
– Идёмте, – приказал Владимир.
В сопровождении конвоя офицер вышел из сада через северо-восточный вход, где ждала карета, и, подталкиваемый в спину, влез в экипаж.
Когда выехали на освещённую фонарями улицу, молодые люди смогли рассмотреть своего пленника. Им оказался Пётр Грачёв, адъютант принца Брауншвейгского.
* * *
Осень никак не желала сдавать своих позиций, налетала сырым влажным ветром, сыпала мелким холодным дождём. Первый снег, выпавший ещё до Покрова растаял, за ним второй, третий… Под ногами противно хлюпало, в носу у Матвея тоже.
С вечера задул сильный ветер, с Финского залива ползли низкие тяжёлые, грязно-серые тучи. В конторе очень похолодало, и ночью Матвей окоченел так, что несколько раз вставал и прыгал по каморе, хлопая себя по бокам, чтобы согреться. Вместо завтрака сжевал клеклую ржаную горбушку, запил водой. Вода оказалась ледяная, тут же заломило зубы, а в животе началось недовольное бурчание. Ничего, нынче Филиппов[1] пост идёт, не грех и поговеть.
Однако к вечеру всё же пришлось брести в кабак – от голода в желудке словно ёж катался. По опыту Матвей знал, что, если срочно не поесть, с голодухи обязательно разболится голова.
Дождавшись, пока кабатчик принесёт миску луковой похлёбки, Матвей начал медленно хлебать варево, единственное достоинство которого было в том, что оно оказалось горячим.
В очередной раз подняв глаза от миски, он вдруг обнаружил напротив Маргарету. Поперхнувшись, Матвей долго надсадно кашлял, глаза заволокло слезами.
– Здравствуй, Матис.
– Зачем ты здесь? – глупо спросил он.
– На тебя посмотреть пришла. Поговорить.
Она взяла ложку, которую Матвей, увидев её, уронил на залоснившийся от грязи стол, зачерпнула похлёбку, сунула в рот, скривилась.
– Верно, сильно ты осерчал, коли готов это есть, лишь бы не встречаться со мной. – Она усмехнулась.
Матвей смахнул с глаз слезы, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, пульсирующий болью ком.
– Зачем ты вмешалась?! – крикнул он.
Маргарета вздохнула.
– Я должна была смотреть, как он тебя убьёт?
– Он имел право – мы дрались, и я проиграл. Ты что не понимаешь, что выставила на посмешище и себя, и меня, что нарушила кодекс и все правила?
Маленькая ручка, всё ещё державшая ложку вдруг бросила её и сжалась в кулачок.
– К чёрту эти правила!
– Ты же опозорила меня! Мало что не умею ничего, так ещё баба за меня драться вылезла! Я же тлёй живу, не человеком, а ты даже сдохнуть по-человечески мне не дала!
Он задохнулся, словно в лицо ударил порыв злого колючего ветра. Маргарета грустно покачала головой.
– Ты глупый мальчишка. Чего ты себе напридумывал? Жизнь… смерть… Жизнь длинная, никто не знает, что ждёт тебя впереди. А смерть… Нет никакой благородной смерти. Шпага – то же орудие убийства, что и кистень в руке ватажника. Это только звучит красиво – дуэль. А на деле в любом поединке не бывает равных условий. Кто-то всегда в выигрыше – один более вынослив, умел или силён, у другого руки с похмелья трясутся, голова болит или лихорадка вдруг напала. А у вас чистое убийство было бы.
Матвей опустил голову.
– Из-за того, что я ничтожество?
– Из-за того, что жизнь твоя так сложилась. Нет ничего постыдного в том, что он оказался сильнее. Он с двенадцати лет учился военному ремеслу у лучших учителей – сперва в академии, потом в гвардейском полку. А ты в это время пытался выжить. Никто не учил тебя фехтовать. Проиграть ему не стыдно! Это ему должно было быть стыдно устраивать этот фарс!
– Зато теперь ты знаешь, что я ни на что не годен… – глухо проговорил он, глядя в миску с мутной неаппетитной жижей.
– Глупо терять жизнь, когда можно не терять, – отозвалась она устало, уголки губ вдруг опустились и резко проступили глубокие складки ото рта к крыльям носа. – Возвращайся, Матис. Живи во флигеле. Не хочешь меня видеть, не увидишь.
Она отодвинула от стола тяжёлый табурет, собираясь встать, но Матвей схватил её за руку. И вдруг сам не отдавая себе отчёт, прижал руку к губам.
– Зачем я тебе? Ты умная, добрая, красивая… Ты сильнее и лучше меня. На что тебе слабый больной урод, который ничего не может?
Знакомым движением она коснулась щеки, затем погладила по волосам, заставив его замереть, затаив дыхание. Матвей увидел, как беззвучно шевельнулись её губы, и почти прочёл так и не сорвавшиеся с них слова, но в последний миг Маргарета с усилием улыбнулась.
– Ну сам посуди, где ещё я найду дворника, трубочиста, грузчика и подручного в лавке, чтобы все четверо согласились жить вместе в крохотном флигеле, не пили всей шатией водку, не воровали лопаты и которым надо было бы на всех платить лишь полтора рубля в месяц?
* * *
[1] Филиппов пост – другое название Рождественского поста, в XVIII веке начинался 15 ноября.
* * *
За прошедшие часы тревога во дворце, казалось, достигла апогея. Алексею чудилось, что даже воздух в гостиной сделался вязким, густым, остро пахнущим опасностью, точно в зверином логове. Народу ещё прибавилось, и, кроме приближённых цесаревны, теперь здесь толпилось десятка полтора солдат гренадерской Преображенской роты вместе с Грюнштейном.
Никто не разговаривал. Гостиная постепенно погружалась во мрак – свечи, прогорая, гасли, и фигуры людей, приткнувшихся кто где, делались похожими на застывших истуканов с неподвижными хмурыми лицами. Алексею вспомнилась сказка, что рассказывал в детстве старый Аким – про страшное чудовище, взглядом обращавшее людей в камень – ему представлялось тогда это поле, утыканное закостеневшими фигурами воинов: один потянулся в колчан за стрелой, другой взялся за рукоять меча, третий нагнулся за камнем для пращи… И застыли.
За плечом прерывисто вздохнул Филипп, и Алексей вздрогнул, таким обострённым было восприятие.
Когда напряжение сделалось настолько мучительным, что стало казаться, будто оно вот-вот лопнет, разорвётся, точно граната, на острые, разящие осколки, с улицы послышался стук копыт, и находившиеся в гостиной зашевелились, словно внезапно очнулись от чар. В комнату торопливо вошёл Лесток. Объявил, что Шетарди денег не дал, сославшись на полное их отсутствие, зато к концу недели обещал аж пять тысяч червонцев.
Появление медикуса чуть разрядило обстановку, общий разговор по-прежнему не клеился, но люди начали двигаться, перешёптываться.
Елизавета не появлялась. Сколько часов прошло, как она удалилась к себе? Десять? Двенадцать? Собравшиеся нервничали, однако потревожить цесаревну никто не смел.
Алексей облизнул пересохшие губы, очень хотелось пить. За окном мело – к ночи опять пошёл снег, ветер закручивал снежные вихри.
В глубине дома пробило час. И едва смолк мелодичный звон, в комнату вступила Елизавета Петровна. Она была очень бледна, поверх платья тускло поблёскивала кираса, а в руках цесаревна держала крест.
На гостиную упала тишина.
– Друзья мои, – произнесла Елизавета очень тихо и очень чётко, – когда Господь явит милость свою, не забуду преданности вашей. Да хранит нас Пресвятая Богородица… Едемте!
И застывшие, будто в очарованном царстве, фигуры пришли в движение. Забегали, засуетились, заговорили громко и возбуждённо.
Елизавета подошла к Алексею Григорьевичу, стоявшему рядом с Филиппом, Владимиром и Алексеем.
– Решилась я, Алёшенька… – Голос её дрогнул. – Ты не езди со мной, здесь останься. Да молись за нас… Твоя молитва самая сильная – знаю, любишь меня… Сподобит Господь, так завтра на венце Олимпа с тобою будем.
– Помогай тебе Богородица, – тихо сказал Розум и поцеловал ей руку.
– Я обет дала… – помолчав, продолжила Елизавета, и Алексей увидел, как дрогнуло и заострилось её лицо. – Коли стану императрицей, никого смертью не казню… Никогда.
– Сани у ворот, матушка! – возгласил подбежавший Михаил Воронцов, от возбуждения он почти кричал. – В путь!
– В путь… – выдохнула Елизавета Петровна и, не оборачиваясь, пошла к двери.
Остальные толпой бросились следом.
* * *
К Преображенским казармам сани цесаревны подкатили в третьем часу ночи. Солдаты и унтер-офицеры, предупрежденные Грюнштейном, ждали. Все были в полной готовности и при оружии.
Елизавета Петровна, окружённая толпой своих приближённых, вошла в съезжую избу и оглядела взволнованные лица.
– Друзья мои! – Звенящий от напряжения голос покрыл немалое помещение, и на цесаревну в мгновение обрушилась тишина, такая густая и вязкая, что слышно было, как позвякивает во дворе лошадиная сбруя. – Знаете ли, кто я? Чья дочь?
Солдаты зашумели, задвигались.
– Знаем! Знаем, матушка! – послышались голоса, сперва одиночные, но вскоре слившиеся в общий нестройный хор.
– Меня хотят постричь в монастырь. Готовы ли вы защитить меня? Готовы идти за мной?
– Готовы, матушка! Мы их всех перебьём! – взвыл ей в ответ ярый рёв сотни глоток.
– Нет! – выкрикнула Елизавета истово, и в помещении вновь повисло безмолвие, на сей раз растерянное. – Коли так, я отступлюсь… Не желаю ничьей смерти. Если хотите со мной идти, обещайте, что без крайней надобы ничью кровь не прольёте!
– Обещаем! Обещаем, матушка! – завопили гвардейцы.
Елизавета Петровна высоко над головой двумя руками подняла крест, что сжимала в пальцах, и опустилась на колени. И вся толпа, окружавшая её, как подрубленная, рухнула следом.
– Клянусь умереть за вас, дети мои! – выговорила она громко и поднесла к губам крест. – Клянётесь ли вы умереть за меня?
– Клянёмся… – эхом выдохнула рота, ещё на миг застыла ломкая, будто стеклянная тишина, точно сотня людей, вдохнув, позабыла выдохнуть и вдруг взорвалась, осыпалась острыми осколками. – Клянёмся!
– Целуйте мне на том крест, но не проливайте напрасно крови. – Елизавета поднялась с колен.
Солдаты один за другим подходили, прикладывались к кресту и целовали ей руку.
– Теперь вперёд, дети мои! – крикнула цесаревна, когда присяга была принесена. – Сделаем, чтобы отечество наше стало счастливым!
Она повернулась и вышла, людское море хлынуло следом. Елизавета села в сани, и те, окружённые гвардейцами, двинулись в сторону Зимнего дворца.
Грюнштейн, широко шагавший рядом, держался за край возка. Он что-то негромко говорил Елизавете. За гомоном и скрипом снега, было неслышно. Алексей прибавил шаг и поравнялся с сержантом.
– Надо бы упредить, матушка… – разобрал он. – От греха…
Елизавета кивнула.
И Грюнштейн отошёл от саней, делая знаки шедшим сзади гвардейцам. Алексей схватил его за руку.
– Куда ты?
– Надо ребят отправить, чтобы взяли под арест Остермана, Левенвольде и Менгдена. – Он сдвинул на лоб треуголку и поскрёб затылок. – Да и Миниха, пожалуй, тоже. Он хоть нынче и не у дел, да уж больно егозлив, лучше поберечься на всякий нежданный.
Возбуждённая толпа, впрочем, старавшаяся сильно не шуметь, двигалась по Невской першпективе. Когда по левую руку из темноты выступили купола церкви Рождества Пресвятой Богородицы, Грюнштейн на ходу вскочил в сани.
– Стой! – крикнул он вознице и обернулся к цесаревне: – Погоди, матушка! Надо бы дале пешком идти, на всякий случай.
Елизавета выпрыгнула из возка и во главе своей армии, все ещё сжимая в руках крест, зашагала в сторону Зимнего дворца. Раскрасневшаяся, с сияющими глазами она была чудо как хороша! Алексей загляделся.
Охваченные общим воодушевлением, Алексей, Филипп и Владимир держались в первых рядах. Волнение клокотало, шипело, ударяло в голову точно колкие пузырьки новомодного французского вина, и Алексей чувствовал, как отступает всё, казавшееся в жизни главным, – съёживается, тускнеет, мельчает. В эту секунду не было ничего важнее, чем идти, слушая скрип снега под подошвами множества сапог, за женщиной в тускло блестевшей при свете факелов кирасе, что вела их подобно Жанне Д'Арк с крестом в руках. От дыма щипало глаза.
В глубине души колыхнулось чувство вины. «Никто больше вас самого не угрожает вашим жене и сыну» – прозвучал вдруг в ушах голос давешнего фискала Громова. Алексей яростно сжал зубы, загоняя внутрь некстати нахлынувшие сомнения. Не время! Потом! Всё потом. Сперва победить, не рассуждая, не раздумывая, слепо повинуясь тому, за кем идёшь, а уж после придёт пора для терзаний и дум…
Пройдя шагов сто, Елизавета начала задыхаться.
– Ну, Ваше Высочество, этак мы до завтра идти будем! – воскликнул Грюнштейн. Он быстро оглянулся, окинул взглядом окружавших его людей, задержался на Владимире. – Граф, подсоби-ка!
И в мгновение ока подхватил цесаревну и водрузил на плечи, свои и Вяземского.
– Вот, этак ходче будет! – Грюнштейн улыбнулся.
Так, на руках, Елизавету Петровну и внесли в дворцовую кордегардию.
Находившиеся там четверо солдат и два офицера разинули рты. Вошедшие метнулись к ним и, прежде чем те оправились от изумления, вспороли штыками барабаны.
– Не бойтесь, друзья, – заговорила Елизавета ласково. – Хотите ли мне служить, как батюшке моему служили?
– Матушка! – Солдаты дружно попадали на колени. – Сколь годов тебя дожидались, государушка наша! Приказывай! Всё за ради тебя сделаем!
Офицеры, молча замершие возле стены, исподлобья глядели на окружившую их разгорячённую толпу. Грюнштейн шепнул несколько слов сослуживцам, офицеров связали и, бросив в кордегардии, двинулись дальше.
В окружении гвардейцев Елизавета Петровна шла по дворцу, и караулы один за другим салютовали и присоединялись к её войску. Один лишь подпрапорщик, стоявший у дверей герцогских покоев, попытался было закричать, но в мгновение ока был повален, блеснул занесённый над ним штык.
– Не смейте! – вскрикнула Елизавета и ухватилась за багинет. – Вы клялись мне!
Подпрапорщика скрутили, заткнули рот его же париком. Елизавета Петровна глубоко вздохнула и, распахнув двери, шагнула внутрь. Алексей, Владимир с Филипом и прочие гвардейцы двигались ей вслед.
Солдаты замерли на пороге, а Елизавета подошла к огромной пухлой кровати под бархатным пологом, где обнявшись, спали две женские фигуры.
– Пора вставать, сестрица, – сказала цесаревна негромко.
Женщины подняли головы, заозирались, натыкаясь глазами на опьянённые возбуждением, раскрасневшиеся лица, любопытные взгляды, и с ужасом воззрились на Елизавету.
– Это вы, сударыня? – Губы Анны задрожали.
Заметив, что в комнате нет принца, Грюнштейн с десятком солдат выскочил за дверь.
Из соседних покоев послышался плач маленького императора, и Елизавета вошла туда. Перепуганная нянька прижимала к себе младенца и шептала побелевшими губами молитвы. Елизавета подошла и забрала ребёнка.
