Текст книги "Виват Елисавет! (СИ)"
Автор книги: Анна Христолюбова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)
Едва войдя в комнату, Алексей тут же увидел Грюнштейна.
– Ну и чего же ты хочешь, Петруша? – Голос Елизаветы звенел от сдерживаемого смеха. – Приказывай! Ты у нас нынче король, а я у тебя в услужении.
– Ну коли я король, то ты, матушка, моя королева! Вели к ручке приложиться! – И Пётр картинно пал на колени у ног цесаревны.
Все засмеялись.
– Ну приложись! – Елизавета, блестя глазами, протянула ему руку.
Пётр захватил её в обе ладони и благоговейно приник губами.
Алексей понял – играли в «Руа», весёлую карточную игру, где проигравший выполнял пожелания того, кто выигрывал. Однако быстро же выкрест стал своим человеком в этом доме.
Увидев вошедших, Елизавета помахала им.
– Весьма кстати! Мавруша, господин Егупов, садитесь за стол. Играем следующий кон. А вы, господа, кто не играет, следите за порядком, чтобы не жулил никто, а то я Мавру знаю!
Снова раздался хохот. Очевидно, все вспомнили какую-то забавную историю, которую Алексей не знал.
Его усадили на место Грюнштейна, Пётр, как уже побывавший «королём» по правилам салона на этот вечер из игры выбывал.
В этом кону «королевой» стала сама Елизавета, а служанкой Мавра.
– Что, государыня, изволишь? – Мавра, склонившись, поцеловала цесаревне руку.
– Ты у меня в прошлый раз любезника увела. Так вот тебе нынче мой приказ – будешь сама за кавалерами бегать, да с завязанными глазами, как в жмурках, и кого поймаешь, того в уста целовать! А вы, господа, в круг вставайте да в ладоши хлопайте!
Все присутствующие, считая и тех, кто в карты не играл, встали вокруг Мавры, той завязали глаза, раскрутили и началась игра. Мужчины уворачивались, хлопали в ладоши, пригибались, Александр Шувалов, когда Мавра нацелилась его схватить, и вовсе упал на пол и откатился в сторону. Елизавета от души смеялась. Сейчас она казалась совсем девчонкой, лет двадцати не больше, голубые глаза искрились лукавством, на щеках алел восхитительный румянец.
Заглядевшись на цесаревну, Алексей выпал из игры и очнулся, когда чья-то рука ухватила его выше локтя.
– Поймала! Поймала! – победительно закричала Мавра, сдёрнув с глаз повязку.
– Завидный кавалер! – одобрила Елизавета, – А я-то надеялась, что Митрофана словишь… – И она кивнула на старика-камердинера, стоявшего возле двери. – Ну целуй, раз попался!
По общий хохот и аплодисменты Мавра обхватила Алексея за шею и крепко поцеловала в губы.
* * *
Нести караул у решётки дворцового сада Алексей не любил. Лето день ото дня набирало силу, и торчать часами на солнцепёке было мучительно. По спине под камзолом мундира ручейком тёк пот, между лопатками невыносимо чесалось, и очень хотелось прислониться к решётке и поелозить о неё спиной. Сам себе Алексей напоминал каплуна, что поджаривается на вертеле, медленно поворачиваясь к огню то одним, то другим боком.
Ко входу во дворец подкатила роскошная карета, и из неё чинно сошёл высокий мужчина лет тридцати пяти с холеным лицом, в светлом парике, завитом по последней моде.
Изнемогший Алексей несколько оживился, узнав красавца. Буквально на днях во время дежурства у дверей кабинета правительницы Пётр указал на него и сообщил, что это и есть граф Линар. Личность в последние месяцы весьма популярная: и в казармах, и во время карточных вечеров у Елизаветы Петровны разговоры о сём господине заходили не раз.
Сплетни о графе и Великой Княгине гуляли самые скандальные. Говорили, будто саксонец пользуется столь откровенной склонностью Анны, что даже повесь он себе на грудь табличку с надписью «галант Её Высочества», это вряд ли бы заявило об их отношениях больше, чем обращение с ним Великой Княгини. Особую пикантность ситуации придавало то обстоятельство, что Великая Княгиня пребывала на седьмом месяце беременности.
Нынче граф был одет в щегольской атласный камзол розового цвета, украшенный лентами и драгоценными камнями, бархатные кюлоты нежно-сиреневого оттенка и шелковые белые чулки. Шёл он, ни на кого не глядя, со скучающе-рассеянным выражением на лице, и Алексей в который раз уже подумал: что нашла в этом фате правительница? Нет, Линар был, безусловно, красив той марципаново-конфетной красивостью, что кажется столь уместной среди оббитых атласом салонов и в дамских альковах, но совершенно не позволяет представить её обладателя на поле боя, в пороховом дыму и пыли.
– Ваше Сиятельство! – по-английски прозвучало неподалёку.
Граф обернулся. К нему подходил высокий худой господин с очень светлыми, почти прозрачными глазами. Взгляд их безразлично скользнул по замершим в карауле гвардейцам и далее, по решётке дворцовой ограды, пышной зелени франтовато подстриженных кустов – рассеянно и безучастно и, кажется, не отделяя одного от другого.
– Мистер Финч[1]? – Линар ответил также по-английски и слегка поклонился, – Здравствуйте.
– Какая удача, что я встретил вас! – Англичанин растянул в любезной улыбке тонкие бледные губы. – Как раз сегодня я собирался отправить вам небольшой подарок.
– Подарок? – Саксонец приподнял изящную, точно нарисованную бровь. – В честь чего?
– В честь дружеского расположения к вам лично и моего глубочайшего почтения к Его Высочеству, курфюрсту Саксонскому. Слышал, вы искали четвёрку хороших скакунов? У меня как раз есть замечательные трёхлетки.
– Вы чересчур любезны, сударь. – Губы графа изогнулись в улыбке. – После опалы герцога Курляндского в России трудно найти сто́ящих лошадей. Чем я могу отблагодарить вас за столь роскошный подарок?
– О, нет-нет! Кроме вашей благосклонности, мне ничего не надобно. – Финч рассмеялся и взял саксонца под руку. – Какой нынче жаркий день! Редкость для Петербурга. Вы не хотите присесть и немного отдохнуть?
– Пожалуй… – протянул граф задумчиво.
Англичанин проворно увлёк спутника на тенистую скамейку под раскидистой липой всего в нескольких шагах от Алексея. Линар покосился на караульных и понизил голос.
– Полагаю, сударь, вы собирались сказать мне нечто, не предназначенное для сторонних ушей?
Финч усмехнулся.
– О, не стоит беспокойства, ваше сиятельство! В здешнем глухоморье проще найти говорящего медведя, нежели московита, разумеющего что-то кроме своей варварской тарабарщины. Так что мы можем разговаривать совершенно спокойно… Думаю, мне не надобно объяснять такому искушённому в дипломатии человеку, как ваше сиятельство, как хорошо было бы и для вашей, и для моей страны, если б Её Высочество всё же выступила в помощь Марии Терезии?
– Её Высочество крайне нерешительна в этом вопросе, – протянул Линар.
– Было бы просто замечательно, ежели вы употребили бы ваше влияние, дабы убедить Великую Княгиню.
– Отчего вы полагаете, что мне это удастся? – Линар усмехнулся.
– Хороший дипломат подобен парусному судну. Он должен чувствовать течение и понимать, откуда дует ветер… – Тонко улыбнулся Финч. – А я хороший дипломат, смею вас уверить.
– О, в том я не сомневаюсь! – Граф расхохотался, сверкнув ровными белоснежными зубами – мелом он их, что ли, натирает?
– И ещё… Хочу предупредить Её Высочество… – Англичанин понизил голос, и Алексей обратился в слух, с трудом разбирая слова, – Шетарди опять начал игру. Мой человек во французском посольстве видел депешу от кардинала де Флёри, в каковой тот предлагает передать Елизавете сто тысяч франков на организацию комплота, если она подпишет некие обязательства.
– Франция хочет посадить на престол Елизавету? – Улыбка стекла с лица Линара. – Это верные сведения?
– Ну, Франция много чего хочет… Альянс России и Австрии Людовику поперёк горла, сие понятно. Да только Елизавета ни к чему дельному не годна. Персона сия слишком легкомысленна и толста, чтобы быть заговорщицей. – Финч презрительно скривился. – Не думаю, что её стоит воспринимать всерьёз. Но всё же прошу сообщить Её Высочеству о том, что я вам поведал. Будет нелишним проследить за цесаревной. На всякий случай.
– Хорошо. – Саксонец значительно кивнул. – Я передам ваши слова.
– Надеюсь, сие произойдёт в ближайшее время. Не стал бы затруднять вас просьбами, ежли бы мог встретиться с Её Высочеством самолично. Но Великая Княгиня весьма неохотно принимает послов.
Граф встал, Финч поднялся следом.
– Думаю, мне удастся передать Её Высочеству ваши бесценные сведения уже сегодня… – В голосе Линара Алексею почудились недосказанность и лёгкое самодовольство. Должно быть, англичанин тоже уловил некий подтекст и улыбнулся с пониманием.
– Я рад, что мы нашли общий язык. С вами приятно иметь дело, граф.
Они пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны. Саксонец отправился во дворец, а Финч зашагал к выходу из сада.
* * *
[1] Эдвард Финч-Хаттон – чрезвычайный посол Англии в России 1739–1742 гг.
* * *
Сменившись с караула в девятом часу вечера, Алексей проник в дворцовый сад с северной стороны и, прячась за кустами, пробрался к странной калитке с одиноким часовым. Придерживая полы длинного тёмного плаща, он прижался к стволу дерева, внимательно всматриваясь в сторону полускрытого кустами прохода и ловя каждый звук, доносившийся оттуда.
Над головой возились птицы, устраиваясь на ночлег, шелестела листва под лёгким дыханием близкой Невы. От реки наплывал туман. По стволу липы, под которой он притаился, пробежала белка, пугливо покосилась на Алексея, сердито зацокала и скрылась среди ветвей.
Постепенно все звуки умолкли. Алексей до рези в ушах вслушивался в тишину. Вдруг Линар отправится в сад каким-то другим путём?
Раздался шорох, неподалёку хрустнула ветка, зазвучали неразличимые голоса, но вовсе не оттуда, откуда предполагал их услышать Алексей. Слов было не разобрать, зато он увидел, как из ночного тумана со стороны Летнего дворца, точно из моря, выплыли две фигуры, от макушки до пят закутанные в епанчи.
Алексей замер, теснее прижимаясь к стволу. Фигуры приблизились, остановились возле калитки, и стражник с поклоном отворил дверь, пропуская их внутрь. Но в проход проскользнула лишь одна, вторая же развернулась и неспешно побрела назад.
Едва она скрылась среди деревьев, Алексей, стараясь не шуметь, быстро пробежал мимо калитки, пригнувшись за кустами, и очутился возле глухой стены, до самого верха заросшей диким плющом. Хватаясь за длинные корявые плети, Алексей подтянулся и вскарабкался на стену. Ноги скользили, нащупывая каменные выступы. Ещё пара секунд, и по-кошачьи мягко он соскочил в густую траву по ту сторону ограды.
За стеной был чужой сад, заросший и неухоженный. Вдалеке за деревьями темнел дом, казавшийся заброшенным и неприютным. Ни одно окно не светилось. Только теперь Алексею пришла в голову резонная мысль, а что, собственно, он будет здесь делать? Зачем он сюда полез? Ведь в дом всё равно тайком не пробраться. И хорошо, если по саду не бегают собаки.
Прислушиваясь и контролируя каждый шаг, Алексей прокрался между деревьями и кустами сирени и вдруг вышел на просторную выкошенную лужайку, посреди которой стоял большой богатый шатёр. Внутри шатра горели свечи, отчего по его стенам двигались тёмные силуэты. Точно в театре теней, Алексей увидел на тяжёлом парчовом пологе женскую фигуру, а рядом мужскую. Фигуры двигались, разыгрывая пьесу – мужчина откинул с головы дамы капюшон, вскинул кукольные ручки, и плащ упал к её ногам.
Из шатра доносились голоса, но слов было не разобрать – слишком далеко. Чуть поколебавшись, Алексей вылез из кустов, в которых прятался, и подобрался прямо к парчовой стене.
– Какое счастье видеть тебя! – услышал он прерывающийся шёпот.
Мужчина на теневом экране обнял даму за плечи, привлекая к себе.
– Анхен! Каждая встреча с тобой, словно сон! Я так боюсь проснуться и вновь оказаться в своём доме в Дрездене. Господи, я мечтал об этом бесконечных пять лет! Мечтал, уповал и не смел верить, что вновь смогу обнять тебя…
Послышались звуки поцелуев, зашелестела ткань. Подхватив даму, мужчина ловко уложил её на пол шатра, укрытый чем-то мягким.
– Ты правда помнил меня?
– Каждую минуту, meine liebe[2]! – Шёпот вновь прервался звуками поцелуев. На стене шатра Алексей видел, как руки мужчины проворно избавили даму от одежды.
– Как же ты красива, Анхен! – простонал он. – Особенно сейчас. И как я завидую твоему жалкому мужу!
Вновь послышались тихие вздохи и поцелуи. Надо было вернуться назад, в кусты. Понятно, что в ближайшее время парочке явно не до государственных дел. Но лишний раз ходить туда-сюда Алексей опасался – вряд ли любовники его заметят, в саду, учитывая пикантность ситуации, скорее всего, тоже посторонних нет. А вот из дома, если там кто-то есть, его передвижения в мутных ночных сумерках вполне могут увидеть.
Весь взмокнув от неловкости и стараясь не смотреть на движущиеся по плотной ткани отчётливые тени, Алексей продолжал слушать звуки, свидетельствовавшие о том, что молва не зря рисовала саксонца бывалым обольстителем.
Наконец, пара в шатре затихла. Несколько минут слышалось только учащённое дыхание. Затем мужчина привстал, протянул руку – на теневом экране мелькнуло очертание длинного, продолговатого, суженного кверху предмета, послышался звук наливаемой жидкости, и мужчина протянул даме бокал.
– Ах, если бы я могла развестись! – прошептала та.
– Не выдумывай, Анхен, – мужской силуэт нежно привлёк к себе женский, примостив голову на грудь, – тебе никто не даст развестись. Детей твой муж делает исправно, а прочих резонов для развода у тебя быть не может.
– Остерман, этот лукавый лис, манифест о престолонаследии составил таким образом, что наследовать трон могут только дети Антона, – проговорила она жалобно.
– Твой муж ничем не помешает нам, – мурлыкнул мужчина, поглаживая плечико возлюбленной. – Кому он вообще может помешать!
– Представляешь, этот отвратительный старикашка посмел сделать мне замечание, что я-де слишком уж явно демонстрирую свою приязнь к тебе! Но почему?! Почему я не могу быть просто женщиной? Просто любить тебя, ни на кого не оглядываясь, не прячась, точно мы воры!
– Мы и есть воры, – философски протянул мужчина, – я украл тебя у всех: у твоего мужа, у твоих министров и даже у твоего сына. Ты теперь моя и только моя!
– Но я хочу быть с тобой всё время! Каждую ночь!
– Мы можем последовать примеру твоей тётки. Я женюсь на придворной даме, поступлю на службу России, и нам не придётся придумывать поводы для встреч и прятаться. Особенно если мне понадобится встречаться с тобой по долгу службы…
– Я назначу тебя первым министром и стану ревностно заниматься государственными делами. – Она тихо засмеялась. – Ну просто день и ночь напролёт! Но… – дама вдруг отстранилась, – я не хочу делить тебя с другой женщиной!
– Чепуха, meine liebe! Кроме тебя, мне не нужен никто! Это будет просто der Schirmwand[3]. Только его нужно тщательно подобрать.
В голосе мужчины послышалась усмешка.
– Юлианна! – воскликнула женщина и села. – Ради меня она готова на всё! Вы с ней повенчаетесь, и ты сможешь бывать у меня в любое время.
Мужчина устроился, полулежа на подушках, и закурил. Женщина угнездилась рядом, поглаживая любовника по груди.
– Анхен, – мужчина зевнул так сладко, что Алексей за тонким пологом шатра невольно сжал челюсти, подавляя зевоту, – скажи, ты всё же собираешься помогать австриячке?
– Милый, ну к чему теперь говорить обо всех этих скучных вещах? – протянула она. – Лучше обними меня!
– Мeine liebe, в другом месте мы с тобой не сможем поговорить без свидетелей. – До Алексея донёсся звук поцелуя. – К тому же ты только что собиралась заниматься со мной государственными делами день и ночь, когда я стану первым министром. Привыкай!
Он засмеялся, и за стеной шатра снова послышались возня и приглушённые смешки. Вскоре, впрочем, мужчина продолжил:
– Если мы не поможем Марии Терезии, через пару лет от Австрии останется горстка ничего не значащих удельных территорий. Это бы и не беда, но при том Франция возьмёт такую силу, что сможет диктовать нам свою волю.
– Я хотела послать в Вену десять тысяч войска, всё же Мари наша родственница, но граф Остерман против. Он считает, что России надлежит быть лишь посредницей в переговорах между Австрией и Пруссией. Да ещё и этот манифест о взаимном содействии, что Миних заключил с Фридрихом[4].
– Анхен, твой вице-канцлер, конечно, изощрённый дипломат, но тебе не кажется, что он приобрёл слишком большое влияние? Шетарди, да и прочие послы называют его «царь всероссийский». Душа моя, это весьма опасно, объединять всю власть в руках одного человека.
– То же мне твердит и Юлианна. Кроме прочего граф симпатизирует герцогу. Он уж не раз намекал, что регентов должно быть двое: я и принц, представляешь? Но что мне делать? Я же не могу отправить его в отставку безо всяких причин.
– В отставку и не надо, но я бы советовал тебе разделить власть графа с кем-то ещё, чтобы не всё зависело лишь от него одного. И сорегентства допускать никак нельзя. Тогда твой муж сможет чинить нам помехи уже всерьёз. Он ведь знает про нас?
– Знает. На прошлой неделе устроил мне отвратительную сцену прямо при Юлианне.
– Конечно, он не опасен и даже жалок, но всё же нам стоит сдерживать себя на людях. Я буду ухаживать за баронессой фон Менгден, а ты покровительствовать влюблённой парочке.
В шатре завозились, и вновь послышались поцелуи и нежное воркование.
– Да, вот ещё что, – отрываясь от дамы к явному её неудовольствию, произнёс мужчина, – я получил известия, будто французский и шведский двор вновь начали интриговать в интересах твоей родственницы, принцессы Елизаветы. Я бы рекомендовал тебе хотя бы приглядеть за ней, коли уж ты так упорно не желаешь отправлять её в монастырь.
– Елисавет? Ну что за глупости! – В голосе женщины прозвучала досада. – Остерману тоже все комплоты мнятся. Лизетт безобидна, как бабочка! И так же глупа. Меняет амантов, как чулки, и счастлива!
– Говорят, к ней опять зачастили гвардейцы. А это опасно, Анхен, ещё опаснее, чем козни Шетарди.
– Господи! Ну нравится ей среди солдатни! Она им детей крестит, на именины к ним ходит, на свадьбах гуляет. Что поделаешь? Вкус у неё такой, чудной… Матушка ейная тоже к гвардейцам слабость имела, говаривали, едва не весь полк кавалергардский через её спальню прошёл… Не опасна Лизетка. Мы с ней всегда в приязни были, не станет она злоумышлять против меня.
Часа через два, когда парочка в шатре, утомившись, заснула, Алексей осторожно пробрался через кусты к забору, ведущему на улицу, перемахнул его и скрылся в синеватой предутренней дымке.
* * *
[2] Моя любовь (нем.)
[3] Ширма (нем.)
[4] Фридрих II – король Пруссии с 1740 по 1786 гг. Отказавшись признать права Марии-Терезии на австрийский престол, Фридрих начал войну, вошедшую в историю под названием «войны за австрийское наследство», которая стала началом Семилетней войны.
Глава 11. Думы о троне
И снова Алексей писал жене длинные письма, мечтая о встрече, и грезил о ней, стоя в ночных караулах. Снова Данила каждую неделю привозил послания от Лизы и Филиппа. Июнь в Санкт-Петербурге выдался дождливый и пасмурный. И Алексей, несмотря на терзавшую его тоску, даже радовался, что Лиза с сыном уехали в имение.
От скуки Алексей стал чаще появляться в Смольном. Они с Владимиром давно уже сделались там своими. Правда, если Владимир сошёлся со всеми приближёнными цесаревны, даже с заносчивыми братьями Шуваловыми, Алексей общался в основном с Разумовским и, как ни странно, Маврой Шепелевой.
В канун Петра и Павла к Алексею, только что освободившемуся из караула, подошёл Грюнштейн.
– Приезжай нынче вечером в Смольный, – бросил он, не глядя, – и графа обязательно прихвати.
И прежде чем Алексей успел задать хоть один вопрос, ушёл.
Когда на Петербург опустились мутные сумерки, именуемые «белой ночью», Алексей с Владимиром облачились в неприметные тёмные плащи и отправились во дворец Елизаветы Петровны.
Их встретил хмурый Розум, поздоровался, провёл в малую гостиную. Сегодня, вопреки обыкновению, гвардейцы не толпились во дворце, а в гостиной были лишь самые близкие Елизавете люди: Розум, Лесток, музыкант Шварц, Грюнштейн, неизменная Мавра Шепелева, Михаил Воронцов и братья Александр и Пётр Шуваловы. Ну и сама Елизавета, разумеется.
Присутствующие сидели за большим овальным столом, в руках держали карты, однако не играли, а просто негромко переговаривались.
Алексей и Владимир присели с краю, возле Разумовского, и Лесток, быстро оглядев собрание, проговорил:
– Что ж, господа, все в сборе. Полагаю, можно начать… Для тех, кто не слыхал, повторюсь. Нынче утром я получил послание от Шетарди. Маркиз и шведский посланник фон Нолькен настаивают на спешной встрече с Вашим Высочеством. – Лесток чуть поклонился в сторону цесаревны. – Я думаю, ежели мы собираемся пользоваться в нашем деле поддержкой сочувствующих нам иностранных дворов, откладывать встречу боле невозможно. Вы согласились приватно встретиться с маркизом несколько месяцев назад, Ваше Высочество, но до сих пор так с ним и не свиделись.
– Для чего? – хмуро заговорил Розум. – В те поры на престоле была императрица Анна, мечтавшая постричь Лизу в монастырь. Нынче же Её Высочеству ничто не угрожает. Великая Княгиня к ней благожелательна, так к чему сызнова начинать эти разговоры?
– Вы неправы, Алексей Григорьевич, – вступил Шварц. – С одной стороны, встретиться с послами и выслушать их предложения недурно при любом раскладе. А с другой… вы же помните, что сказывал давеча господин Ладыженский: правительнице постоянно поминают Елизавету Петровну. Так что нынешнее положение нельзя считать прочным. Сей день Анна снисходительна к Её Высочеству, но завтра всё может перемениться, особливо учитывая, что Великой Княгине дует в уши этот её «бог Аполлон», в которого она влюблена, аки кошка.
– Линар, несомненно, имеет все задатки, чтобы стать новым Бироном, – вставил Грюнштейн. – Придворные уже вовсю шлют ему подношения. Он нынче гораздо популярнее, нежели герцог Брауншвейгский.
– Эка вы, сударь мой, сравнили! – усмехнулся Шварц. – Любимая моська баронессы фон Менгден, и та популярнее герцога. Более жалкой фигуры при дворе, нежели генералиссимус, не сыскать.
– Ну Остерман его всё же поддерживает, – пожал плечами Грюнштейн.
– Вестимо, поддерживает. – Шварц презрительно покривил полные губы. – Его Высочество графу не конкурент в отличие от саксонца, да только и помощи от него ждать не приходится. Линар же растёт, как поганый гриб на навозной куче, и вице-канцлеру он спуску не даст. А уж как Анна Линару обер-камергерский чин и ордена пожаловала, те из иноземных дипломатов, что нос по ветру держат, теперь сперва к саксонцу с визитом ездят, а уж потом к Остерману. А когда Линар возьмёт полную силу, он рано или поздно убедит Анну избавиться от неудобной родственницы, так что опала Елизаветы Петровны – дело времени.
– Ну коли вы так разумеете, стало быть, надобно встретиться с послами, – подала голос Елизавета, до сих пор молчавшая.
– Тогда вопрос первый: где? Ваше Высочество готовы принять послов у себя?
Елизавета нахмурилась.
– Ты же знаешь, Арман, что за моим домом наверняка доглядывают Ушаковы фискалы. Через час после встречи он будет знать, что ко мне послы пожаловали.
– Значит, вы должны будете ехать в резиденцию Шетарди сами.
– Сие тоже небезопасно, – вмешался Грюнштейн. – Ежели Финч поделился своими подозрениями не только с Линаром, но и с принцем, то за домом Шетарди, всего вернее, так же наблюдают, как и за шведским посольством.
– Стало быть, встречу надобно провести в месте, не связанном ни с послами, ни с цесаревной. Предлагайте, господа, кто что думает на сей счёт…
– Где-нибудь в лесу или парке, – предложил Михайло Воронцов.
– Ты ещё кладбище присоветуй, – фыркнул Пётр Шувалов, бросив на соперника ревнивый взгляд.
– Чтобы быть уверенными, что нас не подслушают вне стен дома, потребно окружить место встречи большим числом людей, – заметил Шварц, не обратив внимания на привычную всем пикировку. – К тому ж людей надёжных, на коих можно всецело положиться и коим не возбранительно услыхать содержание беседы. – Он обернулся к Грюнштейну. – Господин сержант, сколько у вас людей, каковых возможно употребить в этаком качестве?
– Совершенно преданных телом и духом Её Высочеству, коим можно довериться без оговорок, не больше полутора десятков, – ответил Грюнштейн. – Ещё с полсотни наберётся тех, что готовы примкнуть к нам за малую мзду, но этих в таковом деле использовать опасно.
– Значит, улица отпадает, – подытожил Шварц. – Где ещё? Чей-то дом?
– Все мы так или иначе связаны с Елизаветой Петровной, стало быть, тоже в какой-то степени под подозрением, – вздохнул Шувалов-старший.
– Дом князя Порецкого стоит теперь пустой, – подал голос Владимир. – Можно организовать встречу там.
– Недурно бы спросить на сей счёт дозволение самого князя, – возразил Алексей досадливо – ужасно не хотелось впутывать в опасные дела ещё и Филиппа.
– Не думаю, что он будет против, но спросить, конечно, не мешает, – отозвался Владимир.
– Мой дом тоже нынче пуст, – проговорил Алексей задумчиво. – Я был у своего старого слуги на прошлой неделе. После ареста отца дом отписан в казну, но покуда никому не передан и стоит пустой. К тому же я знаю окрест все входы и выходы. Можно устроить встречу там.
По тому, как взбодрились присутствующие, Алексей понял, что никому из них рисковать не хотелось.
– Хорошо, – согласился Лесток, – пусть будет ваш дом. Накануне вы должны ещё раз сходить туда и увериться, что внезапностей не будет. Теперь следующий вопрос: когда? Шетарди настаивает на спешности. Сколько времени надобно, чтобы всё подготовить?
– Думаю, трёх-четырёх дней будет довольно, – отозвался Владимир. – За это время я прослежу за домом, проверю отходные пути. Лучше всего, ежли заинтересованные стороны станут приезжать порознь и не разом. Елизавета Петровна, разумеется, прибудет последней… Ещё понадобится охрана, – продолжал он, сосредоточенно морща лоб.
Алексей увидел, как оживился Владимир, как заблестели его глаза. Сейчас граф напоминал того беззаботного мальчишку, каким Алексей повстречал его два года назад, только знакомая улыбка не играла на губах. Владимир был серьёзен.
– Личную охрану Елизаветы Петровны мы с Ладыженским возьмём на себя, – продолжал между тем граф. – Доставим Её Высочество от дворца до места встречи и обратно. Ежели послам тоже охрана надобна, её организует Пётр. Кроме того, будет замечательно, ежели в нескольких местах, куда выводят проходные дворы, нас станут дожидаться запасные кареты. Впрочем, все эти частности мы обсудим после, не утомляя Елизавету Петровну.
– Хорошо, – кивнул Лесток. – Нынче у нас понедельник, к пятнице управитесь?
– Управимся, – уверенно ответил Владимир. – Надобно только узнать, не окажутся ли наши гвардейцы в карауле.
Алексей понял, что граф уже придумал план, и тихо вздохнул.
– Мы не в карауле, – ответил за него и за себя Пётр. – Разве только срочность какая выйдет…
– Ну, что скажешь, матушка? – Лесток повернулся к цесаревне. – Отпишу маркизу, чтоб готовился?
– Пиши. – Елизавета устало вздохнула.
* * *
Москва Матвея разочаровала. Была она сутолочная, шумливая, напоминала дебелую купчиху с чернёнными смолой зубами, коренастую, брюзглую в аляповатых уборах и безвкусных, хоть и дорогих украшениях. В ней не было ни холодной чёткости столичного Петербурга, ни скромного обаяния родного Ярославля. Неопрятная, шумная, хабалистая, она поражала татарской пестротой.
После ужасного пожара, случившегося четыре года назад, Москва ещё толком не отстроилась – то там, то здесь на глаза попадались заросшие бурьяном пустыри с обугленными остовами домов, замусоренные и пыльные.
До Преображенской слободы, где располагался архив Тайной канцелярии, страшный пожар не добрался. Здесь, круго́м бывшего Преображенского приказа разрослось поселение, ютились избёнки ткачей с Хамовного двора и крестьян, промышлявших ремёслами.
Матвей устроился на постой в одной из изб и отправился в бывшую Съезжую. Секретарь Василий Григорьевич Казаринов, что заправлял в московском отделении, прочитал письмо Ушакова, поскрёб чахлую поросль на затылке и выделил в распоряжение Матвея весь свой личный состав числом восемь человек. И началась скучная до челюстных судорог работа: Матвей и местные служащие разбирали пыльные, невнятно исписанные листки, выбирали дела, обвинительные приговоры которых заканчивались не казнью, а ссылкой, готовили по ним краткие экстракты и складывали в отдельный сундук для отправки в Петербург.
Монотонное, сонное занятие приводило в бессильную ярость. Какого лешего он сидит в этом затхлом чулане, к чему его вообще заслали в Москву? В том не было вовсе никаких резонов. Отправили бы письмо, и Казаринов со своими людьми управился бы с ушаковским приказом без него, и не сказать, что это заняло бы сильно больше времени. Но нет – он принуждён сидеть в Преображенском, обложившись бумажной рухлядью, а в Петербурге тем временем творится незнамо что.
Последняя неделя, все вечера и бо́льшую часть ночей которой он провёл в Смольном дворце, укрепила Матвея в подозрениях, что в резиденции цесаревны, словно брага в бурдюке, бродят крамольнические настроения. Ему бы туда – прислушиваться, присматриваться, вникать, а он подыхает с тоски в архиве, попеременно то чихая, то зевая.
Хорошо хоть успел перед отъездом заскочить к Лукерье. Пришлось жалиться на судьбу и грозного хозяина, у коего он якобы служит управляющим, сетовать, что принуждён уехать по делам, и клясться в любви. Пылкие клятвы пришлось доказывать делом, но зато Лукерья вроде не обиделась на спешный отъезд. Впрочем, покуда он торчит в Москве, бедовая девка вполне может найти себе нового любезника, и тогда двери Смольного дворца перед Матвеем снова закроются.
Среди московских коллег он прослыл выскочкой и службистом. Покойного житья, к каковому они привыкли вдали от рьяных будней столичного политического сыска, не давал, непрестанно погоняя, попрекая и понуждая работать. Но всё равно просидел в Первопрестольной больше двух месяцев. Расстались к обоюдному облегчению лишь в середине июня.
Нагруженный тремя сундуками отобранных дел, на десятый день утром Матвей въехал в Петербург. К концу пути разболелась голова. Лично передав все бумаги в Петербургский архив, Матвей, чуть живой, поплёлся в присутствие.
– Матюха! Эка ты вовремя, – поприветствовал помощника Прохор. – Только вчера тебя поминал. Как же, думаю, без пособника управлюсь…
В иное время Матвей непременно поинтересовался бы таким интригующим приветом, но проклятая боль, что буравом ввинчивалась в висок, привычно отодвинула все чувства и помыслы на второй план.
Приглядевшись, Прохор сочувственно покачал головой.
– Езжай-ка ты на квартиру, покуда тебя Михайло не узрел. Отлежись… Мы нынче и без тебя управимся. А завтра с утреца приходи. Работы изрядно будет…
