Текст книги "Виват Елисавет! (СИ)"
Автор книги: Анна Христолюбова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)
Надо воздать справедливость цесаревне, она не стала охать, бледнеть и цепляться за него, а бросилась к спасительной калитке.
Один из нападавших рванул было за ней, но Филипп успел прыгнуть наперерез и плашмя ударить его шпагой. Бежавший повалился навзничь, а остальные яростно набросились на Филиппа, уже не пытаясь догнать беглянку.
Он оборонялся с буйством обречённого, сознавая, что долго не продержится. Впрочем, долго и не требовалось – главное, чтобы Елизавета Петровна оказалась в безопасности. Тревога за друзей, нервное напряжение и волнение за Елизавету вылились в такое исступлённое неистовство, что наступавшие даже слегка попятились. От злости, тоски и безнадёжности у Филиппа меркло в глазах, их заволакивала красная пелена. Князь дорого продавал свою жизнь.
Между тем бурный всплеск активности лишил его последних сил. Клинок потяжелел, будто в руке оказался вдруг двуручный меч Александра Невского, и Филипп с трудом орудовал им. Правда, боли он тоже почти не чувствовал, хотя оружие противников уже не раз задевало его вскользь.
Внезапная острая боль пронзила правый бок, Филипп выронил шпагу, ноги медленно подогнулись, и он рухнул во влажную от вечерней росы траву.
* * *
В присутствие Матвей явился на час раньше обычного, однако почти все сослуживцы были уже на месте, взбудоражено шушукались по углам – весть о ночном побоище и гибели Прохора Петровича уже облетела контору. Матвей тихо уселся на своё обычное место.
Он так и не решил, как поступить. Рассказать, что случайно стал свидетелем битвы? Но как объяснить, что он там делал? Рассказать всё прямо, без утайки? Наверное, это правильнее всего, но как начальство отнесётся к его самодеятельному расследованию?
Дверь в комнату отворилась, и вошёл Ушаков. Лицо чернее грозовой тучи, взгляд, как у василиска. Все мгновенно смолкли.
– Кто-нибудь объяснит мне, чем занимался Прохор Малютин? Как он вчера оказался возле адмиралтейского луга с арестной командой? Что он там делал?
Ответом была настороженная тишина.
– Никто не объяснит? – Ушаков обернулся к Кононову. – Михайла Фёдорович, чем занимался вчера вечером твой подчинённый?
В тени массивной фигуры высокого начальства Кононов сделался ниже ростом, хотя стоял, вытянувшись и изо всех сил тараща глаза, круглая физиономия его побледнела.
– Не могу знать, ваше высокопревосходительство! Мне он не докладывал. Вчера Малютин ушёл сразу, как выстрелила пушка, и больше я его не видал. Караульный сообщил, что перед уходом он велел выслать к адмиралтейскому лугу арестную команду из шести солдат, но никому и в голову не пришло поинтересоваться, для чего они ему понадобились. Никакого предписания Малютин не предъявлял…
– Замечательно! Не сыскное ведомство, а оперный дом! – едко усмехнулся Ушаков. – Ни приказа, ни доклада, куда захотел, туда и отправил служивых! А итог – семь мертвецов во главе с самим Малютиным. И никто ничего не знает!
– Четверо солдат, что были возле Смольного дворца, говорят, будто Прохор велел задерживать всех посторонних, пытающихся проникнуть во дворец с чёрного хода.
– Час от часу не легче! Он что, умом повредился? – Ушаков сдвинул парик на затылок, вытащил здоровенный, как полковое знамя, платок и отёр со лба пот. – Кстати, они смогли описать тех двоих?
– Очень смутно, ваше высокопревосходительство. Один сразу пустился наутёк, и его не разглядели, а второй, тот, что оказал сопротивление, был убит или ранен, но взять его не успели – со стороны дворца выскочило с десяток людей с ружьями, палками и вилами, и солдатам пришлось спешно ретироваться.
– Драпать, проще говоря… – подытожил Ушаков желчно. – Как ты разумеешь, двое те могут иметь отношение к случившемуся на адмиралтейском лугу?
– Невозможно сказать, ваше высокопревосходительство. Что стряслось возле луга, никто доподлинно не знает. Убитых нашёл пьянчуга, что забрёл во дворы нужду справить. Было это уже после полуночи. Тела к тому времени остыли… А те, что возле Смольного двора, появились там около десяти пополудни.
– Что ещё про них известно?
– Тот, что оказал сопротивление, кричал своему приятелю по-итальянски.
Ушаков прищурился.
– Да неужто? Откуда сие ведомо?
– Один из солдат, кто участвовал в задержании, квартирует в доме по соседству с тем, что снимают лицедеи из оперного дома, часто их видит и слышит, как они друг с другом лопочут.
Ушаков поднялся.
– Разыскать всех итальянцев, что жительствуют в Петербурге, а заодно проверить и переводчиков из Иностранной коллегии. Выяснить, нет ли среди них убитых или раненых. Опросить всех лекарей, что живут в столице и окрестностях, выяснить, не обращался ли кто с ранением.
– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство!
Ушаков вышел, и комната тут же, словно шуршанием, наполнилась взволнованным разноголосым шёпотом.
Матвей, на которого никто не обратил внимания, выскользнул вслед за генералом. Выскочив во двор, он увидел, как тот садится в карету.
– Ваше высокопревосходительство! Обождите!
Ушаков обернулся.
– Андрей Иванович, я случайно узнал… – Матвей замялся, собираясь с мыслями и с духом.
– Уже узнали? – Ушаков посмотрел на него с сомнением и вздохнул. – Ну что ж… Надеюсь, я не совершу ошибку, назначив вас на место Прохора Петровича. Наслышан о вашем недуге, это, конечно, большой минус в нашей службе, но в то же время я долго присматривался к вам – у вас много и дельных черт: вы добросовестны, аккуратны, наблюдательны, умеете подчиняться, даже когда вам кажется, что начальник неправ. Конечно, вы ещё молоды, но в иные моменты это плюс, а не минус. Одним словом, надеюсь, из вас выйдет дельный работник. Принимайте дела Прохора Петровича, перебирайтесь на его место.
Матвей обалдело смотрел на генерала, забыв все слова, что собирался говорить. Тот продолжал:
– У нас всех теперь общее дело, дело чести – найти татей, что убили наших товарищей. И будьте покойны, я это сучье племя хошь из преисподней достану и шкуру сдеру. Да не враз, а медленно, по вершку… Мои люди будут отмщены! – Тут он вдруг осердился, даже кулаком по дверце кареты саданул, да так, что кони прижали уши и нервно заперебирали ногами. – Прохора бы сам на дыбу вздёрнул, чтоб прочим неповадно было самочиние творить! Знаю я, к чему он тайны те разводил – собирался, верно, заговор самолично раскрыть, чтоб карьеру поправить. Так вот запомни, Громов, если кто впредь такие фортеля выкидывать станет, буду тех считать пособниками, что бунтовщиков покрывают. И отвечать сии самочинники будут по всей строгости!
И, кивнув закостеневшему Матвею, Ушаков опёрся на плечо застывшего у подножки лакея и, кряхтя, поднялся в экипаж. Слуга вскочил на запятки, кучер гикнул, по-разбойничьи свистнул, и карета, разгоняясь, покатила в сторону Петровских ворот.
Матвей смотрел вслед, ноги были точно ватные. Он ничего не сказал – от ярости, клокотавшей будто лава в огнедышащем жерле, в голосе, взгляде и даже движениях генерала, язык присох к гортани. Было понятно: если Матвей сообщит всё то, что знает, на дыбе над жаровней висеть будет он сам.
Глава 12. Трое против Тайной канцелярии
Когда запыхавшиеся и растерзанные, тащившие на себе хмельного Дилье, Алексей и Владимир выбрались на берег Мойки, первое, что они увидели, была знакомая карета. Данила ёрзал на козлах, крутя головой.
– Ну наконец-то, – забормотал он, крестясь, и тут же смолк, напряжённо высматривая князя.
Алексей беспокойно взглянул на Владимира.
– Просто они пробежали другой дорогой. – Тот ободряюще улыбнулся, но глаза остались тревожными. – Возможно, он уж дома. Поехали!
Они погрузились в карету, и Данила щёлкнул вожжами.
Но в доме на Большой Немецкой никого не оказалось. Филипп не возвращался. Алексей прикинул – получалось, времени, чтобы проводить Елизавету до её собственной кареты и вернуться, у него было довольно.
«Это ничего не значит, – оборвал он себя. – Карета же не стоит посреди улицы, возможно, её пришлось ждать».
Изнывая от беспокойства, Алексей с Владимиром наспех привели себя в порядок, уложили Дилье, которого вконец развезло в дороге, и спустились в гостиную.
Всё тело Владимира покрывали мелкие царапины и порезы. Кисть правой руки, наспех замотанная оторванной от рубахи полосой ткани, была проткнута насквозь, сильно кровоточила и, кажется, вознамерилась уже нарывать. На Алексее порезов почти не оказалось, зато на левом плече, пониже ключицы, имелась глубокая кровоточащая рана, при малейшем движении заставлявшая стискивать зубы.
Данила, как-то враз постаревший и потемневший лицом, наскоро перевязал их. Он не говорил ни слова, только в часто моргавших глазах появилась тоска. Закончив с медицинскими манипуляциями, он ушёл, и вскоре Алексей услышал, как от дома отъехал экипаж, должно быть, дядька отправился разыскивать Филиппа.
Алексей приткнулся на подоконнике, напряжённо вслушиваясь в постепенно затихавшие уличные звуки, Владимир слонялся по комнате. Он мешал слушать, и Алексей хмурился, стараясь не раздражаться.
Накануне условились, если во время операции придётся разделиться, друг друга не искать, дабы не привлекать внимания, а возвращаться в дом и дожидаться там. Оказалось, что ждать, просто ждать, ничего не предпринимая, невыносимо. От напряжения сводило мышцы и звенело в ушах.
«А если его взяли? А если убит?» – заполошные мысли кружились стаей воронья, стоило отогнать одну, тут же налетали другие.
Рядом загрохотало, Алексей дёрнулся, словно от удара, и едва не свалился с подоконника. Это Владимир уронил что-то, наткнувшись на маленький столик возле дивана, – оказывается, в комнате совершенно стемнело.
* * *
Матвей сидел на ступенях заднего крыльца. Мелкий унылый дождь водяной пылью оседал на лице, мокрые кудри распрямились и сосульками свисали с головы, с них текло за шиворот, Матвей чувствовал, как намокает под кафтаном рубашка. Пахло сырой землёй, небо, серое, низкое, беспросветное тянулось во все стороны, словно грубая не выбеленная парусина. Казалось, встань, протяни вверх руку – и коснёшься шероховатой холщовой поверхности. Время словно остановилось, должно быть, в небесной канцелярии забыли завести часы – весь день стояли нескончаемые мутные сумерки.
Он слизнул с губ капли дождя.
– Ты решил развести на себе мокриц и лягушек?
Он не обернулся, так и остался сидеть, рассматривая рябь на поверхности луж, разлившихся по двору.
– Подвинься.
Она присела рядом, набросив на него полу своего плаща, и Матвей сразу почувствовал, что замёрз.
– Что мне делать, Марго? – Он смотрел, как капли одна за другой стекают по листьям на кусте бузины, срываются, падают, вновь стекают…
– Пойти в дом и выпить кофию.
– Я не о том… Я должен рассказать про Прохора… Это очень важно, ведь никто, кроме меня не знает, что произошло… А я боюсь… Я жалкий, ничтожный трус…
– Чего ты боишься?
– Что если расскажу о Ладыженском, не миновать мне кнута, а то и плахи.
– За что?
– За недоносительство. Я не должен был ничего скрывать, заводить самочинное расследование. Вместо того чтобы доложить Прохору, понадеялся на себя, и вот – из-за меня убиты семь человек…
– Не выдумывай. – Маргарета поёрзала, подтыкая вокруг свой плащ. – Они убиты не из-за тебя, а потому, что вместо того чтоб со шпагами упражняться, водку в кабаке лакали да в кости резались. Семь человек не смогли одолеть троих! Пф-ф-ф!
Она презрительно фыркнула.
– Я должен донести про Ладыженского.
Маргарета тяжело вздохнула.
– Забудь про него, Матис, оставь в покое.
– Он и его приятели убили Прохора!
Маргарета равнодушно пожала плечами.
– И что с того? Он был для тебя близким другом?
– Нет, но…
– Разве Ладыженский набросился на него из засады с кистенём?
– Нет, но…
– Они дрались честно! Защищали, как умели, собственные жизни. Никто не виноват, что твой Прохор и его люди оказались столь бесталанными бойцами, что не смогли справиться всемером с тремя! Вот и оставь в покое этих людей.
– Они убийцы и заговорщики! И если я не донесу на них, стану таким же. Если бы я сделал это раньше, быть может, и Прохор остался бы в живых… А так получается, он погиб из-за меня, а я теперь займу его место. Как будто сам убил, из корысти…
– Что за глупости ты себе напридумывал! Ты вообще мог ничего не знать про Ладыженского, не встретить его, не обратить внимание, не догадаться… И потом, сколько я помню, ты говорил, будто почти уверен, что Ладыженский пострадал безвинно?
– Это было до вчерашнего вечера. Теперь он стал настоящим преступником. Убийцей моих товарищей. И если я буду о том молчать, совершу измену и нарушу присягу.
– А если не станешь, должен будешь объяснить своему Ушакову, почему не рассказал того раньше.
Матвей стиснул руками голову.
– Ушаков в ярости. Говорил, что шкуру спустит со всех причастных… С меня в первую очередь. Господи, что же делать?..
– Ничего. – Маргарета дёрнула плечом, кажется, она тоже начинала замерзать. – Тебя там не было. Ты вернулся вчера из командировки, у тебя болела голова, ты лёг спать и проспал до самого утра. Тебе приснился сон, только и всего.
– Вещий сон… – Он скривился.
Маргарета погладила его по мокрым насквозь волосам.
– Сны бывают разные. Порой высшие силы посылают нам в них предупреждения и вразумления…
Матвей уткнулся лицом ей в плечо.
– Как же я ненавижу этого человека! Зачем я вообще его встретил…
– Может, для того чтобы научиться быть великодушным? – задумчиво проговорила Маргарета.
Матвей криво усмехнулся.
* * *
Филипп застонал от боли и пришёл в себя. Он лежал в плохо освещённой каморе, действительность перед глазами плыла и качалась, а сознание, кажется, сомневалось, не покинуть ли его вновь. Взгляд нехотя двинулся круго́м, и Филипп увидел расплывающиеся, как отражение в воде, лица склонённых над ним людей.
– Жив! – радостно воскликнул один. – Слава Тебе, Господи!
С некоторым усилием Филипп сфокусировал взгляд и посмотрел на говорившего. Человек этот был ему незнаком, зато женщину с залитым слезами лицом, стоявшую рядом, он признал в ту же секунду, несмотря на шум в голове и фокусы, которые выкидывало зрение. Елизавета Петровна…
Вздохнув с облегчением, Филипп перевёл глаза на того, кто держал его за руку. Сей господин узнался не сразу. Отчего-то вспомнился парк, запах сирени, скамья под кустом и напряжённый, настойчивый, как жужжание слепня, шёпот.
– Арман, – Елизавета Петровна всхлипнула, – он не умрёт?
– У вас принято говорить: «На всё воля божья», – ответил тот, и голос тоже показался Филиппу смутно знакомым.
Руки говорившего проворно ощупывали тело, причиняя боль. Чтобы не стонать, Филипп стиснул зубы.
– Серьёзная рана только одна, – заговорил тот, к кому обращалась цесаревна, оставив, наконец, в покое истерзанное тело князя, – вот эта, в боку. Нутро, похоже, не задето, только мускулы.
Тут князь вдруг осознал, что лежит, судя по всему, совершенно голый, а на него смотрит молодая женщина, и в панике задёргался, пытаясь сесть.
– Лежите, сударь! – прикрикнул тот, которого называли «Арман», и тут Филипп почему-то узнал его – Лесток, лейб-медик цесаревны. Жёсткие руки возвратили его в прежнее положение.
Филипп, в процессе своего демарша уяснивший, что раздет только до пояса, несколько усмирился и дёргаться перестал.
– Что случилось? – прошептал он. – Как я здесь очутился?
– Её Высочество ворвались в дом, рыдая и крича, что вы гибнете за ради неё. Мы с мужиками ухватили вилы, палки, колья, ружья – кому чего под руку подвернулось – и бросились вам на выручку, – заговорил тот, что был незнаком – высокий, чернобровый. – Поспели, к счастью.
Он улыбнулся широко и радостно.
– А те люди?
– Разбежались, – усмехнулся незнакомец. – Нам даже палить не пришлось.
– Всё, хватит болтать, – хмуро оборвал его Лесток. – Надобно раны обработать. Ты, матушка, и ты, Алексей Григорич, ступайте-ка отсюда. А ко мне пришлите пару служанок порасторопнее да велите, чтоб воды нагрели поболе.
* * *
Утром прибыл Ушаков.
– Ваше высокопревосходительство? Экой гость важный ко мне! – Елизавета присела в нарочито почтительном реверансе. – По службе али просто мимо проезжали?
Она глядела посетителю в глаза и улыбалась самой очаровательной из своих улыбок. По спине же полз неприятный холодок.
– По службе, матушка. Уж не гневайся на старика, что с утра докучаю… – Ушаков широко улыбнулся. – Сами знаете, я пёс цепной, а пёс и ночью, и днём лаять должен, коли вор близко.
– Садитесь со мной кофий пить. – Елизавета сделала приглашающий жест в сторону маленького кофейного столика, где только что накрыли завтрак. – Да и рассказывайте, что за нужда у вас до меня?
– Нужда у меня завсегда одна, ещё со времён батюшки вашего – престол от крамолы оберегать.
Елизавета подождала, покуда горничная разольёт по чашкам кофий, и махнула на неё – поди вон.
– Ну а ко мне зачем?
Ушаков отхлебнул кофий – крошечная чашка из французского сервиза в его здоровенной ручище смотрелась странно, – пожевал губами и прищурился.
– Вечор в моём ведомстве неприятность вышла, – начал он не торопясь, – должны были взять неких крамольников, подозрительных в измене и бунте, да те остры оказались – семерых людей моих до смерти побили, а ещё двоих поранили и скрылись…
– Я в ваших делах ничего не смыслю, – отмахнулась Елизавета. – Ко мне-то зачем пожаловали?
– А затем, матушка, что двое этих подозрительных, похоже, в вашем доме и укрылись.
Сердце неприятно сжалось, но Елизавета изумлённо округлила глаза:
– У меня? Мятежники? Полноте, Андрей Иваныч, у меня вчера и чужих-то не было. С вечера мы с Маврой Егоровной на прогулку ездили. Воротились затемно да сели в «мушку» играть: мы с Маврой да Алексей Григорьевич с господином Шварцем. Играли недолго, часов до двух, а после спать отправились.
– И никакого шума не слыхали?
– Отчего же, слыхали – кучер мой, Антипка, с конюхом Капитоном из-за бабы подрались. Я обоих высечь велела да в подмосковную отправить. Может, люди ваши обознались?
– Сие сумнительно. – Ушаков покачал старомодным алонжевым[1] париком, длинным и курчавым, как руно аргонавтов. – Те двое, сказывают, прибыли на извозчике с заднего крыльца, и когда мои люди попытались их задержать, один принялся шпагой орудовать, а второй сбежал и скрылся в вашем дворе.
Елизавета сделала заинтересованное лицо и чуть склонила голову.
– Через несколько минут на помощь первому выскочила целая ватага и моим людям пришлось ретироваться.
– Ватага заговорщиков? Из моего двора? Вы что-то несусветное сказываете, Андрей Иванович… Должно быть, те крамольники просто сбежали через мой двор, а люди, что их упустили, страшась вашего гнева, враки сии и сочинили.
– Всяко бывает, матушка, – не стал спорить Ушаков, но Елизавете почудился острый взгляд из-под мохнатых бровей. – Своих людей я допрошу и правду вызнаю, не сумлевайтесь… Чтобы мне врать, надобно сущеглупым[2] уродиться… Болваны у меня случаются, а сущеглупых покуда не бывало…
Он шумно отхлебнул из чашки, поморщился.
– Вот вы мне, старику, скажите, Ваше Высочество, что за приятность сию бурду горькую хлебать? Сколько лет уж смолу эту адскую глотаю, а всё не привыкну…
Елизавета улыбалась, молчала, контролируя каждое своё движение – чтобы не мять в руках салфетку, не крутить на блюдце чашечку, не теребить кружева рукавов.
Залпом опрокинув в себя остатки кофе, Ушаков крякнул, словно то была стопка хлебного вина[3], и продолжил:
– Коли людишки мои не врут, те двое сбежать и не могли. Один во всяком случае. Поскольку был ранен не то вовсе убит…
– Не пугайте меня, Андрей Иваныч, я покойников страх как боюсь! – Елизавета схватилась за грудь и поёжилась. – Сей же час велю дом и службы обыскать… Митрофан!
В дверях возник камердинер.
– Позови Алексея Григорьевича! – приказала Елизавета и вновь обернулась к Ушакову. – Прошу вас всё осмотреть вместе с моим управляющим. Я теперь и жить-то тут покойно не смогу, покуда вы все не проверите – вдруг и впрямь в моём доме бунтовщики обретаются или мертвец…
Елизавета вся передёрнулась и совершенно искренне – покойников она и впрямь боялась ужасно.
* * *
[1] удлиннённым
[2] Сущеглупый – олигофрен, идиот от рождения.
[3] Хлебное вино – водка.
* * *
Данила воротился под утро. Лицо его было серым, а в глазах плескалась такая тоска, что у Алексея защемило в груди. Они с Владимиром тоже не сомкнули глаз, все прислушивались, ждали… Не дождались.
К утру на Алексея навалилась слабость – бессонная ночь, ранение, страх за Филиппа. По телу противными ледяными ручейками пробегал озноб, в голове шумело. Провожая его в полк, Владимир сказал:
– Поеду в Смольный. Надо узнать, воротилась ли цесаревна.
– Не вздумай! – вскинулся Алексей. – Забирай Дилье и езжай в деревню!
Владимир глянул исподлобья:
– Ты за кого меня держишь?! Бросить друзей и драпать? Может, ещё в Смоленск к папеньке отправишь?
– Ежели Елизавету и князя арестовали, в Смольный никак нельзя, сразу в Тайную попадёшь!
– Я никуда не уеду, пока не узнаю, что с Филиппом!
– Хорошо, оставайся здесь, но только не езди в Смольный, бога ради! Жди меня. И Дилье не выпускай. Те двое, что с ним были, все видели, и ему теперь опасность грозит не меньше, чем нам. Если Грюнштейн в полку, он наверняка знает, что случилось. Дождись меня, ладно?
Владимир нехотя кивнул.
Алексей оказался прав, едва он появился на пороге казарменной избы, к нему буквально бросился Грюнштейн.
– Князь жив, – зашептал он торопливой скороговоркой. – Ранен. Не сильно. Лежит во дворце у цесаревны…
Тут он внимательнее взглянул на Алексея и негромко присвистнул:
– Да ты, как погляжу, тоже хорош… Сильно досталось?
Алексей мотнул головой:
– Не слишком.
– Тебе ж сейчас на манёвры идти. Как упражняться-то станешь?
– Не знаю, – поморщился Алексей. Озноб усиливался.
– А граф как?
– Пясть поранена, а так ничего.
– До обеда надо продержаться во что бы то ни стало, – вздохнул Пётр. – Как с манёвров вернётесь, я к тебе братца приведу. Он, правда, аптекарь, а не медикус, но к лекарю тебе нельзя. Их всех уж, верно, упредили, чтоб о всяком ранении в Тайную доносили… Поди, полежи чуток, покуда время ещё есть.
На экзерцициях Алексей держался на одном упрямстве – перед глазами всё плыло, а шпага оттягивала руку так, словно он вдруг взялся фехтовать оглоблей. Ротный, привыкший, что Егупов – первый из фехтовальщиков и один из первых среди стрелков, то и дело бросал на него удивлённые взгляды.
– Что с вами? Вы нездоровы? – спросил он наконец.
– Так точно, господин капитан, – признался Алексей, – приболел.
– Отправляйтесь в полк и покажитесь лекарю, – велел ротный. – В караул нынче не пойдёте.
Кое-как добравшись до казармы, Алексей упал на свою койку и провалился в тяжёлый лихорадочный сон. Узнав, что Филипп жив и в безопасности, он отчего-то совсем обессилел.
Разбудил его Грюнштейн – как и обещал, привёл брата-аптекаря. Тот осмотрел раны, смазал их какими-то подозрительными снадобьями, наложил повязку на ту, что на плече, и ушёл.
Пётр критически оглядел Алексея и покачал головой:
– От караула тебя нынче освободили, но коли ты и завтра не будешь здоров, придётся всё же идти к эскулапу. Я Михайлова знаю, он своих солдат бережёт, не надейся даже, что забудет про тебя. И такая ещё докука: Лесток человека прислал, говорит, Ушаков утром заезжал. Сказывал, супостатов ищет, кои его людей побили. Его, конечно, заверили, что никто ничего не знает, даже по дому провели, да только старого волка не обманешь… Не поверил он. Надобно князя срочно из дворца вывозить… Ты теперь спать ложись, сил набирайся, а вечером, как рота в караул уйдёт, ворочайся к графу. Я, как сменюсь, отправлюсь к Елизавете. Она нынче ассамблею затевает, там много гвардейцев будет, так что я ничьего внимания не привлеку. Часов в девять вы с графом должны дожидаться нас на берегу вблизи Малоохтинской слободы. Всё, удачи нам!
И Пётр вышел.
* * *
Чья-то рука тронула лоб, ласково провела по волосам.
Филипп улыбнулся, не открывая глаз. Просыпаться не хотелось.
– Элен… – Все ещё пребывая в хрупком и блаженном состоянии на границе сна и яви, он поймал ласкавшую его ладонь и прижал к губам.
Рука нежно погладила по щеке, и он всё же открыл глаза. А открыв, обнаружил себя лежащим на чужой пышнотелой кровати. Над ним нависали складки богатого парчового полога в кокетливых рюшах, а рядом, на краю постели, сидела Елизавета Петровна и улыбалась. Именно её ручку, источавшую тонкий аромат розмарина, князь и прижимал к губам.
– Простите, Ваше Высочество! – Он выпустил пленённые пальчики и попытался сесть.
– Лежите, князь, отдыхайте. – Цесаревна улыбнулась. – Я просто зашла проведать вас. И сказать, чтобы не тревожились о ваших друзьях. Они живы и на свободе.
– Слава Богу…
На глаза навернулись слёзы, а душу захлестнул шквал чувств: радость от того, что с Алёшкой и Володей всё в порядке, острая благодарность Богу за их чудесное избавление и стыд от того, что сам он всю ночь проспал, не думая о них.
Стараясь скрыть свою постыдную слабость, Филипп прикрыл глаза и откинулся на подушки.
– Спасибо вам, князь, – сказала вдруг Елизавета, и голос прозвучал так странно, что он в тревоге взглянул ей в лицо. Цесаревна была бледна, губы подрагивали, а в больших глазах словно промелькнула тень вчерашнего ужаса. – Вы и ваши друзья спасли меня от большой беды. – Она перекрестилась. – Я никогда этого не позабуду… Я обязана вам ежели не жизнью, то свободой уж беспременно…
Она вздрогнула и длинно судорожно вздохнула.
– Если Ваше Высочество помнит, я обещал отдать жизнь за Ваше Высочество, – ответил Филипп тихо.
Она улыбнулась какой-то совершенно незнакомой улыбкой – нежной и чуть-чуть грустной.
– Помню, мой верный паладин. Конечно, помню. И вы исполнили ваше обещание. То, что вы живы – не в счёт, это просто чудо! И я рада, что Господь его явил. Я отблагодарю вас, обещаю!
– Ваше Высочество, – голос Филиппа растроганно дрогнул, – позвольте служить вам и впредь – лучшей награды мне не надобно!
– Примите хотя бы такую признательность. – Елизавета нежно погладила его по щеке и вдруг, склонившись, поцеловала в губы.
* * *
Поздно ночью Алексей, Владимир и Дилье, до глаз закутанные в епанчи, сидели на берегу Невы за Малоохтинской слободой. Мерно, убаюкивающе плескали волны, и слышалось, как неподалёку в карете мается Данила – вздыхает, что-то невнятно шепчет, должно быть, молится.
По счастью, вечер выдался пасмурным и дождливым, так что по берегу ни с Литейной, ни со слободской стороны никто не бродил. Рано стемнело, затянутое низкими облаками небо было хмурым, и саженей с десяти всё тонуло в серой полумгле.
Наконец, послышался плеск воды под вёслами и скрип уключин. Алексей и Владимир сбежали к самой кромке берега. Из сумрака надвинулось тёмное пятно неясных очертаний, которые вскоре оформились в силуэт лодки и двух фигур в ней.
Плоскодонка ткнулась носом в песок, из неё выпрыгнул Грюнштейн, а следом тяжело вылез Филипп. Алексей и Владимир по очереди обняли его. План действий был определён заранее: решили, что Филипп, Владимир и Дилье отправятся в имение, а Алексей вернётся в Петербург. Так что прощаться долго не пришлось.
– Всё, князь, – Алексей с усилием запрыгнул в лодку, слабость давала себя знать, – теперь сиди в своей деревне и носу оттуда не высовывай. Ты единственный, кого могут признать фискалы. Те, что нас с Володей видели, уж никого не опознают.
– Я приеду, как только рука заживёт, – крикнул вслед Владимир.
– Не торопись, пускай все угомонятся. Теперь Ушаков город навыворот перелицует – шутка ли, столько агентов зараз уложили! – отозвался Грюнштейн и взялся за вёсла.
Из Алексея нынче гребец был неважный, и он просто сидел, прикрыв глаза. Его лихорадило, мозглый ночной туман, казалось, заползал за ворот кафтана и ледяными струйками стекал по спине и груди. Пётр легко взмахивал вёслами, быстро и бесшумно пересекая спокойную, чуть взъерошенную дождём речную гладь. Наконец, лодка ширкнула днищем о песок, из тумана выступил дворец, весь в сиянии огней. Из открытых окон неслись нежные звуки виол.
Грюнштейн провёл Алексея в одну из задних комнат, куда не заходили гости, и вышел. Тот прилёг на канапе. Музыка сюда почти не доносилась, за открытым окном шуршал расходившийся дождь, пахло свежей травой – должно быть, косили недавно.
Вскоре появились Лесток и Разумовский.
– Вы родились в рубашке, сударь, – пробормотал Лесток, осматривая рану. – Ежли бы шпага прошла на два вершка правее, вас бы уж не было в живых.
И вновь Алексей испытал странное déjà vu, от которого спину осыпало колючими мурашками. Всё это уж было: тёмная чужая комната, хмурый лекарь, осматривающий рану, и эти самые, буквально повторённые буква в букву, слова. От мистического ужаса шевельнулись на затылке волосы. Он сердито дёрнул плечами, с усилием отгоняя ледяную жуть.
Обработав рану и мелкие порезы, Лесток наложил повязку и ушёл.
– Я твой вечный должник, Алексей Фёдорыч. Твой и твоих друзей. – Розум обнял его так осторожно, точно Алексей был старинной вазой китайского фарфора – видно, рану потревожить боялся. – Кабы не вы… даже думать про то не могу…
Он помог Алексею переодеться в сухую чистую одежду, и оба незаметно присоединились к гостям. Часа через три Алексей и Пётр вместе с другими гвардейцами отправились в казарму. Если фискалы и следили за дворцом Елизаветы Петровны, вряд ли им удалось понять, что при разъезде гостей оказалось на одного больше, чем прибыло.
