Текст книги "Виват Елисавет! (СИ)"
Автор книги: Анна Христолюбова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)
Глава 7. Визит Белой Дамы
Нынче Матвей удостоился внимания самого генерала Ушакова. Да только вовсе не в том смысле, в каковом мечталось. Не ум, старательность и смётку оценил в нём гроза крамольников…
А было так. С утра, едва явившись на службу, Матвей предстал пред хмурые очи высокого начальства. Ушаков в присутствии бывал не всякий день, лишь когда дознание требовало его личного пребывания в застенке. С бумагами же по обыкновению работал дома. Так что видеть его Матвею доводилось нечасто.
– Громов? Ступайте за мной.
Матвей спустился вслед за Ушаковым в розыскную камору в подвале. В этот час там никого не было. Андрей Иванович сел за секретарский стол, Матвею жестом указал на лавку, где обычно усаживали подследственного. Должно быть, сей аллегорией хотел ввести в трепет. Однако трепетать Матвею было не с чего – никаких грехов за собой он не знал.
Начал Ушаков издалека. Сперва задал несколько вопросов по последним делам, к которым Матвей готовил экстракты и даже отметил, что «писано толково», а потом перешёл к главному:
– Дошло до меня, что вы, Матвей Григорьевич, часто службу пропускаете. По какой причине?
«Кононов, сволочь, доложил», – понял Матвей и ответил:
– Из-за сильной ломоты в голове, ваше высокопревосходительство. Но после я всегда стараюсь пропущенное отработать.
– Мне бы не хотелось применять к вам дисциплинарные методы. Все же вы дворянин. Но тем не менее хочу напомнить, что за пьянство во время службы по уставу положены батоги.
Матвей разинул рот.
– Я не пью, ваше высокопревосходительство.
Ушаков вскинул брови.
– Не пьёте?
– Редко и только в тех случаях, когда отказаться неможно.
Ушаков усмехнулся.
– Ну, что сии за случаи, можете не объяснять, про то в нашей конторе всякому ведомо. Значит, головой не с похмелья маетесь?
– Никак нет, ваше высокопревосходительство. Эта хворь у меня с детства, оттого и в военную службу не взяли.
– Ну что ж… – Ушаков посмотрел внимательно, – Это, конечно, дело меняет. Однако часто пропускать службу всё же не годится. Быть может, вам лучше перевестись в другое ведомство?
И теперь, бредя по улице, Матвей ощущал тоску и уныние. Пропащий он человек! Загнобит его Кононов. Не сделать ему карьеры, не выбраться из унизительной нищеты. Намёк Ушакова был весьма прозрачен.
– Ладыженский? Ты?! – услышал он рядом.
Фамилия показалась знакомой. Он ещё даже не вспомнил, откуда она ему известна, но инстинкт сработал быстрее мозга, как у легавого пса, почуявшего вальдшнепа. Матвей вынырнул из грустных дум и поднял глаза.
Неподалёку, саженях в пяти разговаривали двое прохожих.
– Вы обознались, ваше благородие. Капрал Преображенского полка Павел Егупов!
Вот теперь Матвей вспомнил. Причём в памяти сперва всплыл запах затхлой пыльной каморы, смутное неприятное чувство, отозвавшееся болью в правом виске и, наконец, голос: «Его фамилия Ладыженский… Он служит в Преображенском полку под чужим именем… Спутники называли его Павлом Егуповым».
Матвей замедлил шаг и быстро взглянул на молодого капрала, который, отсалютовав офицеру, двинулся следом за сослуживцами. Невысокий, синеглазый, волосы каштановые, рыжие усы. Тот скользнул по Матвею равнодушным взглядом, и Матвей быстро отвёл глаза. Капрал прошёл мимо.
Свернув в ближайшую подворотню, Матвей наскоро собрал в пучок ворох одновременно жужжащих мыслей.
Егупов. Тот человек, на которого собирался донести знакомец Игнатия Чихачова. Он утверждал, что этот господин выдаёт себя за другого, а на самом деле прозвание его – Ладыженский.
Офицерик, что окликнул сейчас капрала, тоже назвал его Ладыженским.
Матвей зажмурился, воскрешая в памяти голос изветчика. Нет. Это не он. У того тембр был высокий, и в речи слышался акцент. Сегодняшний офицер говорил по-русски чисто красивым низким баритоном.
Значит, два человека совершили одинаковую ошибку – приняли некоего господина за другого, причём одного и того же. Очень странное совпадение. Если не сказать больше.
Матвей выглянул из подворотни – пятеро солдат-преображенцев во главе с сержантом ещё виднелись в конце квартала. Мгновение поколебавшись, он быстрым шагом отправился следом.
* * *
Четвёртого октября рота капитана Михайлова дежурила во дворце. Пост Алексея на сей раз был у дверей тронного зала.
Заступили в десять вечера. Нести дежурство у парадных апартаментов было, с одной стороны, легче – кроме офицера, проверявшего караулы, никто мимо не проходил, и можно было слегка расслабиться. Но зато Алексея неудержимо клонило в сон. Приходилось прилагать недюжинные усилия, чтобы не задремать на посту и не загреметь на гауптвахту.
Вот и сейчас сон накатывал волнами. Глаза норовили сами собой закрыться, а в ушах нарастал приятный шум, похожий на шорох листьев на ветру. С усилием вынырнув из дремы, Алексей попытался сосредоточиться на окружающей обстановке. Однако сие оказалось непросто: в этой части дворца стояла мёртвая тишина, лишь изредка слышалось, как где-то неподалёку шуршала мышь.
Алексей скосил глаза на Зубова, стоявшего по другую сторону от входа, и вздохнул завистливо. Он давно собирался спросить Никиту, как ему удаётся быть всегда энергичным, бодрым, будто только что умывшимся колодезной водой. Вот и сейчас, стоит себе, свеж, как капуста на грядке, и Гипнос[1] ему нипочём.
В отдалении пробило двенадцать. Алексей зевнул, не разжимая челюстей. И мышь, как назло, затихла, хоть бы сухарём похрустела, что ли – всё развлечение. Ему стало смешно.
Послышались гулкие шаги. Гвардейцы подтянулись, сон вмиг отступил.
– Что-то рано нынче, – одними губами шепнул Зубов.
В самом деле, офицер, проверявший и разводящий посты, обычно доходил до этой части дворца ближе к часу ночи.
Скосив глаза, Алексей глядел в конец коридора, откуда должен был появиться офицер. Ему нравилось обычно смотреть, как светлела чернильная темнота, проступали очертания стен, загорались искорки на подвесных канделябрах, затем из-за поворота появлялись три крошечных язычка пламени. Сперва они словно висели в кромешном мраке коридора, затем, по мере приближения, высвечивали сперва руку с обшитым галуном обшлагом, державшую трехрогий подсвечник, затем усатую физиономию и, наконец, всю фигуру целиком, в мундире и при шпаге.
Шаги слышались все отчётливее, но света отчего-то видно не было, в коридоре висела прежняя непроглядная темень.
Оба, и Алексей, и Зубов повернули головы, с тревогой и удивлением всматриваясь во мрак. Коридор был пуст, шаги приближались.
Неожиданно звуки смолкли, пару минут стояла пронзительная звенящая тишина – кажется, они с Никитой даже не дышали, а затем шаги зазвучали вновь – теперь они удалялись.
Только сейчас Алексей понял: кто-то ходил за дверями тронного зала. Но там никого не было! Просто не могло быть. Сон слетел окончательно, и Алексей почувствовал, как по спине прополз холодок.
Даже в полумраке коридора, тускло освещённого жидким светом висевшего у входа в зал канделябра, было заметно, как побледнел Зубов.
Шаги вновь приблизились, кто-то постоял у дверей по ту сторону и пошёл прочь. Слышно было, как скрипел под чьей-то тяжестью паркет. По пустому залу поступь отдавалась гулко, точно ходивший был в рыцарских доспехах. Или на самом деле был?
Вдалеке пробило час ночи. Алексей и не заметил, как пролетело время, хотя обычно оно тянулось бесконечно. Шаги не прекращались.
Когда в коридоре появился разводящий офицер, Алексей и Зубов заметили его не сразу.
– Как проходит дежурство? Всё ли спокойно? – спросил офицер привычно.
– Никак нет, господин лейтенант[2], – отрапортовал Зубов хрипло. – Разрешите доложить: в тронном зале кто-то ходит.
Тот вытаращил глаза.
– Ты пьян?
– Никак нет, ваше благородие! Да вы сами послушать извольте. – И Зубов, вытянувшись, замер.
Офицер тоже замолчал, вслушиваясь. Несколько секунд было тихо, а потом раздалась отчётливая тяжёлая поступь, и лейтенант растерянно оглядел подчинённых.
– Ну и дела… – пробормотал он чуть слышно.
Некоторое время они слушали доносившиеся из тронного зала звуки, а потом лейтенант осторожно потянул массивную, тяжеловесную створку и заглянул в образовавшуюся щель.
– Государыня! – прошептал он и поспешно отступил. – Господи, помилуй!
Офицер сделался бледен, на висках заблестели капельки пота. Развернувшись, он бегом бросился по коридору и скрылся во мраке. Спустя минут десять лейтенант появился уже вместе с капитаном Михайловым и начальником караула.
Дверь вновь приоткрыли, убедились, что тучная фигура в белых одеждах никуда не делась, и Михайлов спешно отправил вестового будить герцога Курляндского.
Минут через двадцать появился Бирон. Кроме Михайлова, его сопровождало человек пять гвардейцев. Без всегдашнего длинного парика, одетый лишь в панталоны и рубаху, герцог утратил свою обычную величавость и походил на простого лавочника. Его Высочество с задором пьяного извозчика громко ругался по-немецки.
У дверей тронного зала он выхватил у одного из офицеров подсвечник и широко распахнул обе створки. Рискуя угодить на гауптвахту, Алексей повернулся, сдвинулся на полшага вперёд и вытянул шею. Впрочем, на него никто не обратил внимания – взгляды присутствующих были устремлены внутрь. Из-за спин сгрудившихся в дверях людей, Алексей увидел залитый жидким и белёсым, как овсяный кисель, светом зал. При луне он казался огромным, как дворцовая площадь. В центре возвышалась фигура высокой полной женщины в длинных белых одеждах, похожих на саван.
– Матушка! – Бирон поперхнулся, проглотив конец очередной матерной тирады, и шагнул внутрь. – Ты зачем здесь?
Женщина медленно поворотилась к нему, безмолвно взглянула, а затем так же молча отвернулась и пошла в сторону трона.
– Что с тобой, Ваше Величество? – испуганно заговорил герцог и двинулся следом.
Фигура в белом поднялась на возвышение и опустилась на трон. Бирон, шедший к ней, внезапно остановился и попятился.
– Это самозванка! – закричал он. – Стража! Не выпускать её!
Резко развернувшись, он проворно, несмотря на грузность, побежал к выходу.
Гвардейцы сгрудились у дверей, в волнении вытягивая шеи, точно гуси. Фигура недвижно сидела на троне, склонив голову.
Минуло ещё около получаса, фигура за это время даже не пошевелилась, и в коридоре появился герцог в сопровождении императрицы. Он что-то негромко говорил ей, показывая в сторону тронного зала.
– …разоблачить самозванку, которая, пользуясь сходством с Вашим Величеством, морочит ваших людей… – расслышал Алексей.
Гвардейцы, толпившиеся у дверей, расступились, давая дорогу царице, и Анна Иоанновна вошла в зал.
Алексей видел, как государыня медленно пошла в сторону трона. Бирон поотстал. Дама в белом поднялась и двинулась навстречу царице.
По залу пронёсся судорожный вздох, в свете луны и свечей было видно, что две женщины, стоявшие друг напротив друга, похожи, как близнецы.
– Ты кто? – проговорила императрица, надвигаясь на незнакомку. – Зачем пришла?
Та, не отвечая, попятилась.
– Это обманщица! – заорал вдруг Бирон. – Вот государыня! Она приказывает вам стрелять в эту женщину!
Гвардейцы вбежали в зал, и Алексей увидел, как несколько человек, поколебавшись, неуверенно вскинули ружья. Однако выстрелов не последовало – белая фигура вдруг заколебалась, задрожала, как отражение в воде, и растаяла, точно сгусток дыма. По тронному залу прокатился вопль ужаса, императрица схватилась за грудь и пошатнулась. Подоспевший Бирон поддержал её под руку.
– Что ж это такое, матушка? – жалобно пробормотал он.
У фаворита был непривычно растерянный вид, делавший его похожим на обычного человека. Тяжело ступая, царица двинулась к выходу, в дверях остановилась и ровным будничным голосом сказала:
– Это смерть моя была, Эрнестушка…
Медленно оглядев притихших солдат, она вдруг поклонилась им в пояс и вышла, более ни слова не сказав.
Наутро весь полк гудел о ночном происшествии. Алексей, мечтавший после дежурства только о том, чтобы упасть в койку и закрыть глаза, замучился отвечать на вопросы. Солдаты крестились и шушукались. Наконец, поняв, что в покое его не оставят, Алексей накрылся с головой одеялом и через несколько секунд уже крепко спал.
Проснулся он под вечер: кто-то осторожно, но настойчиво трогал за плечо.
– Паша! – Голос Грюнштейна был тихим, но в нём прозвучало нечто такое, что Алексей вмиг проснулся.
Он сел, открыв глаза.
– Хочешь новость? – негромко произнёс Пётр, пристально на него глядя.
– Что стряслось?
– Нынче за обедом государыне вдруг дурно сделалось. Так дурно, что её унесли на руках в покои. Говорят, у ней рвота кровавая и сильные боли.
– Отравление? – чуть слышно спросил Алексей.
Пётр пожал плечами, в тёмных глазах застыло непроницаемое выражение. Алексею вдруг сделалось жутко.
* * *
[1] Гипнос – бог сна в греческой мифологии.
[2] В гвардейских полках поручики именовались лейтенантами.
* * *
Матвей закрыл папку с материалами дела. Подумать было о чём.
Итак, ночью четырнадцатого апреля 739 года по анонимному извету, подброшенному прямо на крыльцо комендантского дома в Петропавловской крепости, был арестован служащий адмиралтейств-коллегии, Фёдор Романович Ладыженский. Одно это уже было примечательно.
Ещё по указу, государем Петром Алексеевичем изданному, анонимные письма подлежали сожжению без прочтения. Однако сей извет был прочитан. К доносу на Ладыженского прилагалось письмо, писанное им самим, из коего явствовало, что Ладыженский сей состоит в комплоте против Ея императорского Величества государыни Анны Иоанновны. Кому адресовалось послание, было неясно, поскольку анонимус приложил лишь часть письма, но в конце его была приписка: «для сугубой тайны впредь эпистолы сии, как и нынче, тебе будет приносить мой Алёша». И несмотря на то, что подмётные письма Тайная канцелярия не рассматривала, поступил личный приказ Бирона начать следствие.
Ладыженский был спешно арестован в тот же день, вернее, ночь, не дожидаясь утра, прямо в доме английского посланника, где находился в гостях. А вот письмоносца Алёшу, которым явно был сын подследственного, Алексей Фёдорович Ладыженский, найти так и не удалось. Молодой человек, который в тот момент заканчивал учёбу в престижной Рыцарской академии, как в воду канул.
Его искали три месяца, а потом поиски внезапно прекратили указом Ушакова со странной формулировкой «по подозрении на смерть подозреваемого». Старший Ладыженский к тому моменту скончался после пыток в каземате, а потому дело закрыли и сдали в архив. Правда, за недостатком рук в Москву так и не отправили.
Матвей побарабанил пальцами по картонной папке, подняв небольшое облачко пыли, в носу засвербило, и он громко чихнул. Странная история…
Странным было всё: и начало дела, и его конец – по-хорошему, его не должны были ни заводить, ни закрывать. Матвей проработал в канцелярии достаточно, чтобы понимать – что-то в этой истории нечисто. Однако интереснее всего было не это. «Подозрение на смерть подозреваемого» случилось в июле прошлого года, а памятный покойник, опознанный Чихачовым как Алексей Ладыженский, возник в феврале нынешнего – больше полугода спустя.
Так что же выходит, Ладыженский, уже похороненный в архивах, воскрес, чтобы быть похороненным снова? А теперь что же? Сызнова воскрес и живёт под именем Егупова? Или Чихачов ошибся и найденный в лесу покойник был вовсе не Ладыженский? Лица-то у него, почитай, не было…
Нет, не складывается. Кроме Чихачова Ладыженского опознал старый слуга, который его сызмальства растил. И в дом на Большой Луговой Матвей ездил за ним сам. Так что столковаться с мужиком об обмане Игнатий никак не мог… Да и достаточно было увидеть, как горевал старик, чтобы понять, – он и впрямь оплакивал очень близкого человека… И зачем бы Игнатию это делать? Даже если он как-то связан с Ладыженским и хотел ему помочь. Ведь тот уже числился умершим. Его больше никто не искал…
Матвей бы и сам о нём ни за что не вспомнил, если бы не та сцена с обезображенным трупом в телеге.
В деле было описание внешности Алексея Ладыженского: рост пяти вершков[1], глаза синие, волосы сивые, телосложение деликатное.
Из примет к нынешнему капралу не подходил лишь цвет волос. Но на голову можно и парик надеть. Матвей, правда, никогда не видел, чтобы кто-то носил рыжий парик, но чем лукавый не шутит? С другой стороны, приметы были не бог весть какими редкими, людей, что под них подходили уж, наверное, в столице найдётся довольно. Надо подумать.
Давеча Матвей проводил загадочного преображенца до казарм и убедился, что тот действительно квартирует в полковой слободе.
* * *
[1] При описании роста было принято указывать количество вершков свыше двух аршин. При этом говорили обычно не «рост – два аршина и три вершка», а «рост – три вершка». В данном случае, рост Алексея составлял 162 см.
* * *
Сперва Матвей хотел рассказать о своих подозрениях Прохору Петровичу. Прохор дознаватель опытный, уж лет двадцать служит, да и портрет Ладыженского когда-то видел – а ну как вспомнит? Однако Маргарета отговорила. Как-то так получилось, что Матвей рассказал ей обо всём.
– Если ты окажешься прав и этот человек действительно беглый преступник, твой Прохор присвоит перед начальством все заслуги, и ты останешься не у дел, а если ошибаешься, то потом ему будет чем тебя попрекать. На твоём месте я бы попыталась узнать всё самостоятельно.
И Матвей понял, что она права. В нападках Кононова Прохор ему ничем не помог, хотя вполне мог бы вступиться за подручного перед Ушаковым. И сейчас, расскажи ему Матвей о странном капрале Егупове, Прохор, знамо дело, без труда установит, тот ли он, кем представляется. Случись удача обнаружить беглого преступника, Прохор своего не упустит. Тогда, может, и секретарём назначат его, а не Кононова. Положа руку на сердце, Прохор следователь куда более толковый, нежели его соперник. Если бы не та история с потерянным портретом, Кононову секретарская должность бы точно не светила.
И случись возможность реабилитироваться, было бы странно, если бы Прохор ею не воспользовался. Стало быть, Матвею ничего не достанется – все лавры получит Прохор. Нет, пожалуй, и впрямь не стоит ничего ему говорить…
Постепенно составился план действий. Он будет расследовать это дело сам. Проследит за Егуповым, и если подозрения подтвердятся и у него появятся улики, то пойдёт прямо к Ушакову и всё ему изложит. Тогда уж на вакантное место канцеляриста точно поставят его, а не Чихачова. А уж если окажется, что Игнатий выгораживал Ладыженского специально, то, может статься, и Кононов не станет секретарём[2].
Вышло, что единственным советчиком Матвея стала Маргарета. Бабой она была умной, слушать умела и всегда прозревала самую суть. Вот и вчера, едва он закончил свой путанный рассказ, задумчиво покачала головой:
– Тебе надобно вызнать, дружил ли твой Чихачов с этим Ладыженским. Может, он специально опознал того покойника, чтобы помочь своему приятелю?
– А слуга?
– Ты же сам говорил: слуга стар, к тому же был сильно напуган, он мог перепутать, особенно если у хозяина и впрямь имелась похожая отметина – в другом месте или иной формы…
* * *
[2] Родственники преступников, замешанных в политических преступлениях, автоматически считались соучастниками.
* * *
Через неделю стало известно, что царица при смерти.
Полк гудел, точно дупло, полное пчёл, в котором шуровал медведь. Ни экзерциции, ни караулы не могли отвлечь солдат. Да что там караулы! Даже риск оказаться на дыбе не мог остановить опасные разговоры. Стоило служивым оказаться в казармах, тотчас начиналось обсуждение. Всех волновал вопрос, кого назначат правителем до совершеннолетия наследника. Алексей старался в разговоры не мешаться, но слушал внимательно.
Как-то вечером к нему опять подошёл Грюнштейн. Как этому человеку удавалось оказываться в курсе всех событий и слухов, для Алексея оставалось тайной.
– Нынче у государыни случился новый приступ, медикус объявил, что надежды на исцеление нет. Сказывают, она духовную составила. И регентом при малолетнем императоре быть курляндцу…
Алексей по обыкновению ничего не сказал, но сидевший рядом Зубов возмутился:
– Брехня! Быть того не может, чтоб заместо принца Антона курляндского конюха поставили! Как это, при живом отце регентом станет сторонний человек, даже не сродник?
Слова его имели эффект детонатора: мгновенно вокруг зашумели, загомонили.
– А почему беспременно принц? Принцесса тоже может регентшей быть.
– Баба-то? Да кой от неё прок!
– Зато русская, а Антон немец!
– Она русская лишь наполовину и вовсе лютеранка!
– Чего брешешь! Православная она! Крестили её…
– Всё одно немка по отцу! Он, говорят, пьяница и дебошир знатный! Жёнку свою палкой побивал да так, что она от него сызнова в Россию сбежала. Как узнает, что внук евонный нынче амператор, тоже к нам заявится – вот помяните моё слово…
– Да кругом одни немцы! Хоть Анна, хоть Антон править станут, всё одно дышать не дадут.
– Вот кабы Елизавету Петровну на престол, глядишь, немцам-то такой воли б и не было, – беззвучно шепнул Алексею Пётр.
– Ну её-то точно регентшей не назначат, – так же тихо отозвался Алексей.
– Ей не регентшей, ей императрицей быть! – И Грюнштейн в упор взглянул ему в глаза.
В дверях показался молоденький прапорщик, нахмурился.
– Молчать, дурачьё! В холодную захотели?
Солдаты нехотя разошлись, но то там, то тут шелестел шепоток – волнующий всех разговор продолжался.
А на следующий день 17 октября, с дворцовой площади было объявлено, что императрица всероссийская, блаженной памяти Анна Иоанновна, отошла ко Господу, и был зачитан манифест о восхождении на престол Иоанна III[3] Антоновича, за малолетством коего страной надлежит управлять герцогу Курляндии и Семигалии Эрнсту Иоганну Бирону.
* * *
[3] В XVIII веке отсчёт вёлся от первого русского царя, Иоанна Грозного, считавшегося Иоанном I, позднее установилась традиция вести отсчёт от Ивана Калиты.
