Текст книги "Виват Елисавет! (СИ)"
Автор книги: Анна Христолюбова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)
Глава 14. Предупреждение
Лето перевалило через зенит. Дни стояли жаркие, налитые солнцем, словно янтарная мякоть медового яблока. Возле пруда построили купальню – деревянный помост с перильцами и сходнями, и окунались по нескольку раз на день. Саша был в восторге.
Лиза обожала лето. В детстве они с Элен начинали ждать его, едва лишь заканчивались Святки. Каждое утро, если в окно светило солнце, бежали к нянюшке и спрашивали, не наступило ли. Та смеялась и терпеливо загибала узловатые натруженные пальцы – сперва Сретенье, зима с весной встречается, затем сорок мучеников Севастийских, весна зиму побеждает, будем жаворонков печь, весну кликать, потом Пасха, а там уж и лето не за горами. Они слушали и вздыхали, казалось, время тянется медленно-медленно.
Попервоначалу Элен каждый день приезжала в гости, но вскоре ей надоело кататься туда-сюда, и она переселилась в Торосово. Элен обожала племянника и возилась с ним дни напролёт. Лиза даже спросила её как-то:
– Елечка, Филипп не ревнует тебя? Не обижается, что бросила его одного?
– Я же не с амантом сбежала, – беззаботно отозвалась Элен. – Как он может ревновать к тебе и Саше?
Филипп, впрочем, тоже часто жил в усадьбе Лизы по нескольку дней. Кроме того, он много занимался хозяйством. Обнаружив, что немец-бурмистр радеет не столько о господском прибытке, сколько о полноте своего кармана, Филипп выгнал хапуна и занялся хозяйством сам, взяв в помощь старостой Данилу.
Сперва князь часто наведывался в столицу, привозил Лизе письма от мужа, но в начале июля вернулся из Петербурга с раной в боку. Элен перепугалась до обморока и на целую неделю переселилась в дом мужа, но вскоре выяснилось, что рана неопасна, заживает быстро, и сестра вернулась в Торосово.
– Что с ним случилось? – поинтересовалась Лиза.
Элен легкомысленно отмахнулась.
– Они с Володей упражнялись на шпагах, и у Филиппа раскололся нагрудник.
Лиза с сомнением покачала головой. Она плохо представляла особенности фехтовального поединка, но случившееся показалось ей подозрительным. Сама на месте сестры она решила бы, что муж дрался на дуэли и принялась мучиться ревностью. Элен же была безмятежна, как безоблачное июльское небо – подобные мысли просто не приходили ей в голову. Единственное, чего она действительно боялась, это смерти Филиппа.
После приключившегося казуса князь в столицу ездить перестал – за письмами посылал Данилу. В Торосово к свояченице и племяннику наезжал по паре раз в неделю, иной оставался ночевать – от него Лиза узнала, что вернулся к себе и Владимир. Теперь они с князем и ещё каким-то приятелем графа, гостившим у того, проводили время в полное своё мужское удовольствие – ездили верхом, фехтовали и охотились.
Конец августа выдался жарким. Второй месяц не было дождей. Временами налетали тучи, поднимался ветер, громыхал далёкий гром, но на землю проливалось лишь несколько капель. Было душно и тяжело дышать. Саша вторую неделю капризничал и плохо спал, у него резался третий зуб, и он даже во сне мусолил расписного глиняного барашка – подарок Элен.
Вечером, поднявшись в спальню, Лиза долго сидела на подоконнике открытого окна. В верхушках яблонь бродил лунный луч и буйствовали цикады. Их стрекот отчего-то томил, поднимал из глубин души смутное волнение, и Лиза маялась, не находя себе места. Вслушиваясь в звон цикадьего хора, она думала, как здорово было бы сейчас услышать вдали дробный перестук копыт, выглянуть в окно, увидеть, как по подъездной аллее несётся во весь опор всадник, и узнать в нём Алёшу. Воображение так ярко нарисовало эту картину и всё, что должно было последовать за ней, что жаром опалило щёки.
Стук копыт она и впрямь услышала. Сердце подпрыгнуло, трепыхнулось пойманной птицей, когда в вечерних сумерках Лиза увидела на дороге к дому всадника. Однако радость сразу же померкла, плотная коренастая фигура на приземистой чалой лошади не могла принадлежать Алексею…
Лиза сердито соскочила с подоконника. Нечего сидеть тут и вздыхать, как сказочная царевна в хрустальной башне… От этого одни глупости в голову идут!
Кликнув горничную, она велела взбить перину и переодеть себя ко сну. Пока та раздевала, расчёсывала волосы и заплетала косу, нарочно думала о домовых заботах, о Саше, о том, что пора варить варенье из ежевики.
Дверь хлопнула, в комнату впорхнула Элен.
– Ты ещё не легла? – Она привычно поцеловала Лизу в щеку. – Филипп прислал Данилу с письмами. Ты помнишь фрау Феерман, ту милую портниху, что сшила мне голубое муаровое платье? Представляешь, она прислала письмо! Пишет, что получила восхитительный шёлковый атлас, как раз такого сиреневато-розового оттенка, что я люблю…
Лиза рассеянно слушала щебет Элен, мечтавшей о новых нарядах и сокрушавшейся о том, что не может купить свой шёлковый атлас. Элен вдруг смолкла на полуслове и виновато проговорила:
– Да! Прости, я отвлеклась… Данила привёз тебе четыре письма!
Лиза в волнении почти вырвала из её рук стопку плотных, свёрнутых в три сложения листков и чуть не бегом бросилась к окну, из которого ещё лился последний вечерний свет. Схватила верхний, развернула, жадно пробежала взглядом и ничего не поняла. В письме было всего несколько слов, написанных крупным незнакомым почерком: «Ваш муж в опасности. Человек из Тайной канцелярии знает про него всю правду».
* * *
В первых числах сентября, когда в столицу пришло известие о победе, одержанной графом Ласси, в Петербурге воцарилось ликование. В честь этого события солдатам позволили отлучаться из казарм, чем тут же не преминул воспользоваться Грюнштейн.
– Нынче идём к Елизавете играть в карты, – велел он Алексею. – Нельзя упускать такую возможность, неизвестно, когда она сызнова представится.
Алексей и сам это понимал. После объявления войны дисциплинарные требования в полку ужесточились. Командование настаивало, чтобы по ночам и в часы отдыха весь личный состав пребывал в казармах, увольнения были отменены. Поэтому, едва освободившись, они отправились в Смольный дворец.
Народу у Елизаветы Петровны оказалось немного – несколько унтер-офицеров из другой роты, с которыми Алексей близко знаком не был, и её обычный приближённый круг: Разумовский, Лесток, Шварц, Шуваловы, Пётр с Алексеем и Мавра Шепелева.
Посещая «карточные вечера» у цесаревны, Алексей начал понемногу играть. Очень осторожно и сдержанно, и вскоре заметил, что стоит только ему начать проигрывать, как в следующем же кону он непременно выигрывал у Разумовского. Он попробовал поговорить об этой странности с Алексеем Григорьевичем, но тот сделал невинные глаза и развёл руками: «Помилуй, Алёша, так карта идёт, я-то тут причём?»
Вечер проходил приятно, Елизавета была мила и весела, много шутила и смеялась. Сперва, конечно же, все разговоры велись о войне и победе Ласси. Говорили, что шведов в битве при Вильманстранде полегло более трёх тысяч и почти две с половиной, вместе с генералом Врангелем, сдались в плен. Крепость Ласси сжёг. Потери же российских войск были ничтожны.
– Сказывают, перед боем Левенгаупт похвалялся: «На одного шведа десять русских надобно! Нашей армии, чтобы победить, достаточно лишь показаться!» Вот и показались… – припечатал напоследок Грюнштейн с явным удовольствием. – Тако… Не убимши медведя, неча шкуру делить!
Потом беседа пошла о разном.
– Слыхала, матушка? – произнёс Шварц, ловко тасуя колоду. – Вчера саксонский Аполлон в Дрезден укатил. Абшиду[1] просить. Обе дамы его просторного сердца осы́пали своего обоже подарками. Баронесса передала тридцать пять тысяч для дрезденского банка, а Великая Княгиня драгоценности, якобы для починки, и полный кошель алмазов. И обе, обнявшись, трогательно махали вслед амурщику белыми платочками.
– Карл Иванович! – рассмеялась цесаревна. – Ох, и злоречив же ты!
– Что ты, матушка, – не согласился музыкант, – я кроток, аки голубь!
– И откуда ты только знаешь всё это? – покачала головой Елизавета. – Порой меня пугает твоя дьявольская осведомлённость…
– Не пугайся, Ваше Высочество, никакой дьявольщины, – усмехнулся Шварц. – Я человек маленький, незаметный, и как у всех маленьких людей, и знакомства у меня маленькие. Но их много… камердинеры, горничные, полотёры, трубочисты, истопники… Большие люди привыкли не замечать нас, видно, полагая, что полы моются и трубы чистятся сами по себе, «по щучьему велению», как сказано в одной вашей весьма остроумной побасенке. Но сие не означает, что маленькие люди также не замечают больших и не имеют ушей, а главное – языка. Это большое заблуждение – так думать! Попомни сие, матушка, когда станешь императрицей…
– Ну то вряд ли содеется, – рассеянно отмахнулась цесаревна, рассматривая свои карты.
– Как знать… Ваше Высочество, как знать! – подал голос Лесток. – Неисповедимы пути Всевышнего…
– Вон, твой Шетарди сказал, что, кроме солдат, я никому не надобна, даже факции[2] своей не имею…
– Солдаты – это немало, матушка, – не согласился Шварц, – а уж гвардейцы и подавно! Да и народ тебя любит, доподлинно ведаю… Знаешь, как в Китае говорят? Государь – что лодка, а народ, как вода: может нести, может и утопить.
– Кстати, о Шетарди… – проговорил Лесток. – Я слыхал, Остерман собирается требовать отзы́ва маркиза и назначения нового посла…
– Ну вице-канцлер на него давно зуб вострит, даже арестовать ладился, да Великая Княгиня не дозволила, побоялась, – снова подал голос Шварц.
– Вот кто наиглавнейший мой враг! – нахмурилась Елизавета. – Гляньте-ка, господа, не правда ли, похож на вице-канцлера?
И она бросила на стол пикового короля. С плотного картона на игроков смотрел надутый господин в завитом парике с надменно поджатыми губами и двойным подбородком.
– Сколь унижений он мне чинил, даже припомнить не могу! Давеча вот послу персидскому воспретил ко мне являться, дескать, невместно… Апраксина с посольскими дарами прислал. Забыл, сквернавец, чем отцу моему и матушке моей обязан! Кто его из писцов под облака вознёс…
Елизавета с сердцем плюнула в ни в чём не повинного короля.
– Не кручинься, Ваше Высочество! – улыбнулся Грюнштейн, он сегодня был молчалив и задумчив. – Только прикажи, и мы его за ради тебя вот этак!
И сержант с размаху бросил на короля сверху пикового туза.
* * *
[1] Абшид – отставка, увольнение со службы.
[2] Факция – политическая партия, группа политических противников правительства, общество заговорщиков; партия, стремящаяся низвергнуть существующей строй.
* * *
Уединившись в очередной раз с Маврой, Алексей коротко отчитался о слежке за последним из подозрительных преображенцев.
– Дознаватель из меня оказался никудышный, сами видите, – вздохнул он. – Но мне пришла в голову недурная мысль. В этой роли мог бы попробовать себя мой друг, граф Вяземский. Он артистичен, умён, обожает приключения. И самое главное сейчас – ему не нужно безотлучно находиться в полку. Предложите Елизавете Петровне его на эту ваканцию[3].
– Хорошо. – Мавра кивнула и о чём-то надолго задумалась.
Алексей тоже молчал, обдумывая неожиданную идею. Придумка была недурна, с какой стороны ни взглянуть. Володя мог бы избавить его от тягостной необходимости изображать влюблённого, кроме того, он не привязан к плацу и казарме, да и внешность меняет виртуозно…
– Пётр Яковлевич ведь ваш близкий друг? – неожиданно спросила Мавра, и Алексей захлопал глазами, не сразу поняв, о ком она говорит.
– Грюнштейн? Не столько друг, сколько товарищ. Мы проводим вместе много времени по службе…
– А мне показалось, вы близки. – Она помолчала. – Он единственный, кого вы привели к нам.
Алексей вздохнул, не рассказывать же ей, как Грюнштейн принудил его к тому шантажом.
– Жаль, что ошиблась… – Мавра налила в бокалы венгерское и протянула один Алексею.
– Почему?
– Просить вас хотела, чтобы вы попеняли ему… Дело в том, что я несколько раз видела его с Лушкой, нашей горничной девкой. Лизетт её терпеть не может, поскольку Лушку навязал граф Остерман, – только и ждёт повода, чтобы выгнать. Коли узнает, что та амуры с гвардейцами крутит, сей же день вон выставит и Остерману выскажет, что беспутницу прислал. А мне жалко дуру. Девка, конечно, бесталанная, но не злая. Угодить всегда старается… Мне самой говорить с Петром невместно, может, вы возьмётесь за эту обузу?
– Грюнштейн волочится за горничной? – удивился Алексей. Он ни разу не замечал, чтобы тот интересовался дамами.
– Ничего этакого я не видала, врать не стану, – покачала головой Мавра. – Пару раз они просто в коридоре разговаривали, но вчера я видела, как он вышел из Лушкиной каморки…
Алексей замер, не донеся до рта бокал с вином. В голове что-то щёлкнуло, и разрозненные обрывки встали по местам, сложившись в одну общую картину.
Ну конечно! Грюнштейн имел доступ к послужному списку Егупова, Грюнштейн смог выяснить подробности дела Ладыженских, Грюнштейн знал много такого, что простому солдату узнать неоткуда, Грюнштейн всеми силами рвался свести знакомство с приближёнными Елизаветы Петровны и в конце концов принудил Алексея ввести его в Смольный. А ещё Грюнштейн был участником организации памятной встречи Елизаветы с Шетарди и Нолькеном, тогда в июле… Всё сходится. Это Грюнштейн – шпион Ушакова.
* * *
[3] вакансию
* * *
Вернувшись в казарму после праздничной литургии по случаю Рождества Пресвятой Богородицы, Алексей застал там графа. Встревоженный Владимир привёз письма – одно от Лизы, второе от неизвестного анонимуса.
Графу едва удалось уговорить перепуганную Лизу не сопровождать его. Филипп тоже рвался в столицу, но его убедить оказалось проще, Владимир просто объяснил, что, если князя узна́ют фискалы, в опасности окажется не только он сам, но и те, кто будет находиться рядом.
И теперь, сидя на солнечном пригорке саженях в пятидесяти от казарменных изб, Алексей уже по пятому разу перечитывал странную записку. Буквы крупные, угловатые без завитушек, без наклона, будто не рукой писаны, а отпечатаны в «Ведомостях», верно, тот, кто писал, хотел скрыть почерк. «Елизавете Ладыженской» – стояло на обороте.
– Тебе нужно уехать! – в третий раз повторил Владимир.
Алексей раздражённо дёрнул подбородком.
– Бросить жену с ребёнком и сбежать?
– Взять их с собой.
– Куда, Володь? Где я могу скрыться? У тебя в имении или у Филиппа? Сам подумай: письмо принесли в дом князя, значит, его автор знает про нашу дружбу. А знать об этом могут очень немногие. Тебя же и вовсе весь полк видел, ты и на манёвры со мной ходил, и к Елизавете.
Владимир насупился.
– Уезжай в Тверь!
– Это не поможет, раз знают про Филиппа, будет надо – найдут и в Твери.
– Что же делать? Нужно же что-то делать! – Владимир сердито ударил себя ладонью по колену.
Алексей хмуро пожал плечами.
– Ничего не нужно.
Он был уверен, что знает автора письма. Одно было непонятно, зачем его послали? Не затем ли, чтобы удалить из столицы?
– Тебя арестуют!
– Думаю, сие маловероятно. – Он задумчиво покачал головой. – По большому счёту им нечего мне предъявить…
Владимир обернулся и в недоумении уставился на него.
– Как?! Ты же в розыске!
Невдалеке сипло заголосил петух, и Алексей вздрогнул от неожиданности.
– Говорят, герцогиня Анна очень сочувственна к тем, кто пострадал от интриг Бирона. А других прегрешений за мной не водится. – Алексей помолчал. – И вообще, кажется, я знаю, чьих рук это дело. И если я прав, то Тайная канцелярия мне не грозит, во всяком случае сейчас. Но если хочешь помочь, попробуй удалить Лизу с Сашей, Элен и князя из Торосово. Хорошо бы отправить их в Тверь. А я покуда попытаюсь решить эту докуку.
* * *
Ехать в Тверь Лиза отказалась наотрез. Филипп отводил глаза и всё повторял, что будет лучше провести зиму в Твери, но когда Лиза впрямую спросила, велика ли опасность, угрожающая Алексею, князь, заалев скулами, заверил, что опасности нет вовсе никакой и письмо то писано людьми, которые просто хотят удалить её мужа из столицы.
Однако на робкие вопросы, когда они, наконец, вернутся в Петербург, Филипп хмурясь отвечал, что пока это невозможно, да и ни к чему, поскольку идёт война и Алексей плотно занят на службе.
Но несмотря на заверения зятя и письма, в которых Алеша также убеждал, что опасности нет, тревога не оставляла. Отчего-то не покидало чувство, что она знает нечто очень важное, знает, но никак не может выдернуть это знание из глубин памяти. Иногда казалось, что смутное ощущение вот-вот оформится в чёткий ясный образ, но тот так и не появлялся. Лиза измучилась, пытаясь угадать, где прячется воспоминание и найти его. Днём она впадала в задумчивость настолько, что порой казалась спящей с открытыми глазами, ночью же, напротив, не могла уснуть.
– Лиза! Ты скоро впадёшь в спячку, как медведь!
Лиза с неудовольствием взглянула на сестру. Как бывало уже не раз, ей показалось, что долгожданная мысль была совсем близко, и голос Элен спугнул её.
– Ты же вот-вот заснёшь над пяльцами! – продолжала та. – Впрочем, оно и понятно, здесь и летом-то не слишком весело, а осенью и вовсе тоска смертная!
– И как это ты прожила в такой глуши почти семнадцать лет, – не удержалась Лиза.
– Тогда я не знала, что есть другая жизнь, да и никто, кроме тебя, мне был не нужен, – рассмеялась Элен. – А нынче здесь просто сонная одурь! Главное, и соседей поблизости никаких нет. А давай завтра съездим к Володе? Он нынче увлёкся ловчими птицами, собирается по первому снегу соколиную охоту устроить.
– Съезди, конечно.
– А ты?
– А мне не скучно.
– Ну да, – Элен смешно наморщила носик, – оно и видно… То-то ты спишь на ходу. Слушай, а может, пригласить к нам фрау Феерман? Филипп мне сам предлагал позвать её и выбрать что-нибудь из новых тканей. У неё и новые фасоны наверняка есть…
– Ты снова получила послание от своей портнихи? – рассеянно проговорила Лиза.
– Нет. Она мне прислала только одно письмо, но раз она помнит обо мне, быть может, согласится приехать к нам сюда?
Неуловимая мысль трепыхнула крылышками совсем близко, и Лиза невольно схватилась за висок. Что? Что укололо её сейчас? Что она услышала в праздной болтовне скучающей Элен?
Резко ударило сердце и мгновенно пересохло в горле.
– Ты сохранила то письмо?
Элен взглянула удивлённо.
– От фрау Феерман? Да, лежит где-то в будуаре…
Мельком отметив, что сестра назвала их прежнюю девичью горницу модным словом «будуар», Лиза попросила:
– Можешь дать его мне почитать?
– Конечно. – Кажется, ей удалось удивить Элен по-настоящему.
Почерк у фрау Феерман был аккуратный, чёткий, буквы округлые, без украшений и витиеватых росчерков. Лиза разочарованно отодвинула два бумажных листа, что держала в руках – ничего общего. Что ещё? Письма писаны на недорогой простой бумаге. Оба листа были небольшими, наверное, половинки от стандартного. Но это ни о чём не говорит. Многие разрезали бумагу из экономии, если писали не слишком пространное послание.
Лиза повертела в руках письмо, адресованное Элен. Ну да, вот след ножа для бумаги. Кажется, он был не слишком острый – в одном месте срез слегка размахрился, в другом пошёл чуть вкривь…
Лиза уже собралась сунуть своё письмо в шкатулку для бумаг, но вдруг схватила его и поднесла к глазам. Вот оно! В самом низу она увидела на бумажном обрезе лёгкую потёртость, а чуть выше едва заметную глазу кривизну.
Она быстро сложила вместе два листа бумаги – срез совпал идеально.
* * *
Осень подступила непогожая – никакого золота и хрустальной прозрачности, слякоть да туман. Сердито щетинилась Нева, и ветер пробирал до костей. На Покров похолодало – даже пар изо рта пошёл. Покуда добежал до службы, Матвей закоченел так, что нос покраснел, и из него закапало, как с мартовской крыши.
– Ничего, сейчас согреешься, – хмыкнул Михайло Кононов, мельком взглянув на трясущегося подчинённого, и бросил на его стол папку с материалами. – На-ка, почитай покуда. Нынче у нас допрос и, всего вернее, с пристрастием.
Матвей только вздохнул. Слюнтяй и мямля. Пятый год служит и всё никак не привыкнет. Как доводилось в пыточной поработать, пару дней потом чувствовал себя гаже не бывает, хотя его дело было маленькое – протокол вести.
Нынче Матвей сам вёл те допросы, что попроще, те же, где требовалось сложное дознание, они проводили с Кононовым на пару. После смерти Прохора Кононов переменился к Матвею и стал обращаться почти дружелюбно. Сегодня как раз ожидался сложный допрос, где с подследственным придётся повозиться.
Сунув покрасневшие замёрзшие пальцы подмышки, Матвей, принялся читать вкось исписанные листки – перебелить ещё не успели – и поморщился: подследственная была женщиной.
Но когда Матвей увидел, кого предстоит допрашивать, стало и вовсе мерзко…
Была она чуть старше Матвея. Тонкое, не крестьянское, лицо, большие серые глаза, тёмные брови стрелами к вискам, волосы заплетены в две толстые косы. Из одежды – чёрное холщовое платье, напоминавшее монашеский подрясник.
На вопросы про имя, прозванье и чин отвечала ровно, хотя по бледности и зябкому подрагиванию плеч видно было, что боится. Протоколист в углу торопливо скрипел пером: зовут её Марфа Петрова Ковшова, от роду двадцати шести лет, является купецкой женой, православная, жительствует в Ямбургском уезде.
Матвей удивился – на купчиху Марфа Ковшова вовсе не походила.
На вопрос, с кем ведёт дела муж, тоже ответила без запинки – торгует он за границей, куда часто выезжает самолично.
Наконец, добрались до главного.
– Нынче он где пребывает?
Марфа снова дёрнула плечами.
– По делам уехал, дней через пять после Воздвижения.
– А известно ли тебе, что муж твой, Евсей Ковшов, собирался утечь за границу?
Она вскинула на Матвея большие испуганные глаза:
– Как это, господин следователь?
Матвей ответить не успел, Кононов, что сидел за спиной Марфы Ковшовой, лицом к Матвею и внимательно слушал, встал и подошёл к столу.
– Известно как… Сбежать и назад не ворочаться…
Марфа со страхом взглянула на него.
– Зачем ему это? Он человек небедный, уважаемый…
– Отвечай на вопрос: известно?
Она съёжилась.
– Нет.
– А слыхала ли ты, как говорил он со своим дядькой, Василием Наумовым, что раскольников в Польшу тайно вывозил?
Даже в скудном подвальном свете стало заметно, как по лицу женщины разлилась неживая бледность.
– Нет.
– А про то, что он веру латинскую принять хочет, тоже не слыхала?
– Нет.
Кононов уселся на край стола и смерил её взглядом, будто мерку для гроба снимал.
– А вот Наумов доводит, что при разговоре том воровском ты была – за столом вместе с ними сидела.
Марфа мелко задрожала, глаза налились слезами.
– Лжёт он! Давно Евсею моему завидует – вот и оговорил из корысти да по злобе!
Она обернулась к Кононову, стиснув руки, и оказалась к Матвею в профиль. И тот вздрогнул – Марфа Ковшова вдруг до испуга напомнила ему Лизу Тормасову. Матвей в ужасе зажмурился, силясь прогнать наваждение.
– Значит, ты утверждаешь, будто не знала, что муж твой собирается в Польшу сбежать? – прозвучал холодный голос Михайлы Фёдоровича.
– Не может того быть! Он не бросил бы меня!
Кононов встал, прошёлся по подвалу, остановился возле дыбы, подёргал, свисающую с крюка под потолком верёвку, словно оценил, крепкая ли. И повернулся к протоколисту.
– Пиши: подследственная запирается. А ты, Громов, иди, Пушникова зови, пускай дыбу готовит.
Матвея вдруг затрясло так, будто на дыбе предстояло висеть ему, он встал, поднялся наверх, кликнул Фёдора и вернулся в подвал. Кононов молча читал бумаги, подследственная съёжилась напротив.
Явился Фёдор. Женщина, будто зачарованная глядела, как он прилаживает хомуты, раскладывает сменные ремни для кнута, плеть, жуткие железные щипцы.
Матвей не выдержал, подошёл к начальнику.
– Михайла Фёдорович, – зашептал он торопливо, – отчего же сразу на дыбу? А Наумова того разве уж допросили? Изветчика положено первым расспрашивать…
– Ты учить меня вздумал? – Кононов прищурился. – Али бабёнка глянулась?
Матвей опустил глаза.
– Так, может, впрямь не знала, чем муж занимается?
Михайла поморщился.
– И чему только покойник учил тебя… Запомни, Громов, жёнка мужу завсегда пособница. Даже ежели свидетелей тому нет, а тут и вовсе дело решённое – извет Наумова сам Ковшов признал, как и то, что разговор тот при жёнке вёлся. Так что на дыбе ей самое место.
– Так Ковшов арестован?
– На границе взяли.
– А коли он признался во всём, зачем же её пытать?
– А затем, Громов, что она не свидетельница, а мужу своему соумышленница в его измене.
Фёдор Пушников подошёл к женщине, взял за плечо. Под его рукой она вся сжалась, но послушно поднялась и подошла к дыбе.
– Так что, Марфа Ковшова, слыхала ты, как твой муж про измену свою с Наумовым говорил?
Она открыла рот, но голос не слушался, из горла удалось исторгнуть лишь чуть слышное хриплое сипение и не с первого раза:
– Нет…
– Давай, Пушников, начинай.
Рядом с невысокой тонкой фигуркой Фёдор, и без того статью небедный, казался великаном. В свете языков пламени от разожжённой жаровни, его обнажённая по пояс фигура смотрелась громадной. Он повернул Марфу Ковшову к себе спиной, и сверху вниз рванул ворот чёрного монашеского платья, послышался треск разрываемой ткани, и тёмные лохмотья бесформенным комом отлетели в угол. Снова треск, и рубашка упала под ноги женщины. Издав судорожный всхлип, та прикрыла руками обнажённую грудь и низко опустила голову. Фёдор намочил в кадке с водой руки и провёл ладонями по спине от плеч до ягодиц, словно лошадь огладил. Она дёрнулась, будто от удара.
– Знаков нет. Под кнутом не бывала, – доложил Пушников и прибавил: – Сложения деликатного, остеречься бы надо…
– Приступай, – велел Кононов.
В дверях расспросной толпились караульные, копиисты. Жадные взгляды ощупывали обнажённое тело.
– А ну, подите все! – рыкнул Кононов. – Не ярмарка…
Пушников схватил её за руки, продел запястья в войлочный хомут, свисавший с потолка, и, намотав верёвку на кулачище, потянул. Связанные перед грудью руки задрались вверх, но от пола несчастную покуда не оторвали.
– Ну как? Не припомнила, о чём мужик твой с гостем лясничал? – снова спросил Кононов.
Матвей осознал, что сидит, сжав кулаки и до крови искусав губы.
– Я не знаю… Я не слышала…
Михайло кивнул, Пушников сильно потянул за верёвку и через секунду женщина заболталась в воздухе, на аршин от каменных плит пола. Она всхлипнула, судорожно, быстро задышала. Фёдор завязал на верёвке петлю и набросил её на вбитый в стену крюк, затем стянул щиколотки ремнём и прикрутил их к ржавому кольцу под дыбой, и Марфа Ковшова оказалась растянутой в воздухе.
– Повинись… Повинись… – беззвучно шептал Матвей.
Давешний морок накатил снова, ударил в висок кузнечным молотом – на дыбе висела Лиза Тормасова.
Кононов опять один за другим задал свои вопросы.
– Не знаю… Я не знаю… – шептала Марфа.
Со своего места Матвей видел чуть сбоку узкую спину с ложбинкой повыше талии, плавную округлость бёдер, спускавшиеся с запрокинутой головы косы – одна наполовину расплелась. Оттого что лица было не видно, он всё никак не мог отделаться от своего жуткого наваждения.
Между тем по команде Михайлы Пушников приступил к пытке. Он отвязал от пола ноги женщины, пропустил верёвку через крюк в противоположной стене, натянул, и Марфа оказалась подвешенной почти горизонтально. Голову она запрокидывала назад.
Пушников нахмурился.
– Помощник нужен, – бросил он Кононову, спросившему, отчего не начинает.
Помощник у Фёдора по штату имелся. Однако пил он, как ямщицкая лошадь после прогона, и сей момент пребывал в блаженном беспамятстве – валялся в каморке с пытошными орудиями и храпел так, что слышно было даже в подвале – могучий бас, усиленный гулким эхом, наводил на мысль о близком землетрясении.
– Громов, подсоби ему, – велел Кононов.
Оглушённый гремевшим в груди набатом, Матвей подошёл к дыбе и невольно вгляделся в лицо – губы подвешенной побелели, и без того большие глаза сделались в пол-лица, в расширенных зрачках плясали отсветы пламени.
Пушников схватил её за волосы и пригнул голову книзу, Матвей знал – это чтобы кнутом по ней не попасть.
– Держи, – велел он.
Матвей, осторожно придерживая затылок женщины, быстро шепнул ей почти в самое ухо:
– Скажи, что слыхала тот разговор, и тебя оставят в покое. Мужа тебе всё равно не спасти – он арестован и во всём признался…
Но, похоже, она не слышала.
Прямо возле плеча раздался свист, и ременная змея протянула по обнажённой спине от лопатки до крестца. Уши заполнил страшный крик, кожа лопнула, прочертив на спине длинную кровавую полосу, а рядом с первой бороздой уже вспухла вторая, затем третья…
Захлебнувшись диким, нечеловеческим воплем, она обмякла.
– Сомлела. – Фёдор опустил кнут. – Говорил же: натура у ей деликатная больно.
Кононов досадливо поморщился.
– Подследственную назад в острог. Лекаря к ней вызови, пущай подлечит. Недельку отдохнёт, а там мужика ейного привезут – поставим с очей на очи. Поглядим, чего запоёт. Свободен, Громов. Перебелять нынче нечего…
В этот день после службы Матвей впервые в жизни напился по собственному почину…
* * *
Лиза шла по лесу. Сухие ветки цеплялись за волосы, стволы отбрасывали в лунном свете странные тени. Листва под ногами шуршала от каждого шага, и Лизе казалось, что кто-то незримо следует по пятам. Оглянуться было страшно, хотелось прибавить шаг, но ноги отчего-то вязли в листве, будто по болотине шла.
Она уже давно потеряла направление и сбилась с пути, но самым странным было то, что она не помнила, куда и зачем идёт.
Что-то большое, тёмное, страшное бесшумно сорвалось с ветки и промчалось над головой, мазнуло по лицу мягким крылом. Лиза захлебнулась сдавленным криком, шарахнулась в сторону и чуть не упала.
Деревья расступились словно сами по себе, и Лиза вышла на берег реки. Тёмная вода отчего-то пугала до жути. Казалось, из неё вот-вот вылезет кикимора или водяной… Неровный осколок луны прочертил по чёрной поверхности тонкую дорожку. Рядом послышался не то тихий смех, не то всплеск, волосы на затылке встали дыбом.
И тут сквозь заросли ракитника и ежевики она увидела невдалеке огонь. Лиза бросилась в ту сторону и через пару минут оказалась на песчаной отмели, где ярко пылал большой костёр.
Возле костра сидели двое, Лиза нерешительно приблизилась, протянула к огню озябшие руки. Фигуры у костра не шевелились, и ей снова сделалось жутко, захотелось заглянуть им в лицо, убедиться, что они не призраки, не нечисть, а живые люди.
Та, что была ближе, медленно повернула голову и с изборождённого глубокими морщинами лица, похожего на деревянную маску мавританского бога, что она видела когда-то в кунсткамере, на Лизу уставились горящие, будто угли, глаза.
– Смерть мимо прошла, – прошелестела старуха, – лишь крылом осенила. И ещё дважды пройдёт, а потом заберёт. Бахус – личина дьявола, заглянет чёрным глазом в душу и сердце остановит…
