Текст книги "Виват Елисавет! (СИ)"
Автор книги: Анна Христолюбова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)
Алексей, внимательно глядя на собеседника, качнул головой.
– Бери бумаги и станешь поручик Егупов. Будешь служить верно – глядишь, жизнь и наладится безо всяческих интриг крамольных.
– А коли вызнает кто? – спросил Алексей тихо. – Может, у него семья есть или родственники…
– Нету никого. Он, когда кончаться стал, к нему батюшка Антипий пришёл, поисповедовать. Ну исповедал, причастил, а после спрашивает – кого известить о его кончине? Тот и отвечает, дескать, некого извещать, одинокий я, семейства и сродников близких не имею.
Алексей задумался, чувствуя смутное волнение.
– Что ж, – решился он наконец, – давай бумаги! Может, это и впрямь промысел Божий. Спасибо тебе.
– Не за что, – отозвался Розум. – И рад бы тебе по-настоящему помочь, да только что я могу?.. А в столице будешь, в гости заглядывай, крестник, завсегда тебе рад!
* * *
[1] накануне вечером
* * *
– Алёшка! Господи, счастье какое! – Филипп тряс его уже минут десять, не выпуская из объятий: обнимал, тормошил, поворачивал, рассматривая с разных сторон, точно Алексей был диковиной заморской. В глазах стояли слёзы, которых князь совершенно не смущался.
– Да погоди ты меня трясти, всю душу вытряс, – рассмеялся Алексей.
Неистовая, безудержная радость Филиппа отчего-то смущала его.
– Лиза где? Расскажи, как вы тут? Здоровы? Всё ладно?
– Лиза в церкви вместе с Элен. Скоро вернутся. Элен теперь всё время с ней… – Филипп отчего-то замялся, бросив на Алексея быстрый странный взгляд.
У того похолодело сердце.
– Случилось чего? Лиза в порядке?
– В порядке. – Филипп улыбнулся. – Она сама тебе расскажет.
Но дожидаться возвращения Лизы Алексей не стал, он не мог больше ждать ни минуты. И как был, бледный от недосыпа, в забрызганном грязью кафтане, отправился в сопровождении Филиппа в церковь, видневшуюся на взгорье.
* * *
Волнуясь так, что зубы норовили пуститься в пляс, Алексей вступил в потемневшее от времени бревенчатое здание. В церкви ветхозаветной завесой висел сумрак: закатное солнце, проникавшее в крошечные слепенькие оконца, света почти не давало. Служба закончилась, свечи догорали, сладко пахло ладаном и воском, перед образами ещё вздрагивали трепетные огоньки лампад.
Он увидел Лизу сразу. Она стояла на коленях возле старинной иконы Богородицы. В беззвучной молитве шевелились бледные губы, и взгляд, обращённый на Пречистую Деву, весь сотканный из упования, переворачивал душу. По щекам текли слёзы – не капали, а струились, будто ручей.
Алексей замер в нескольких шагах от неё, не решаясь окликнуть, но она его не замечала, всем существом погруженная в горячую, истовую молитву.
Элен, стоявшая чуть в стороне, увидела его первой. Она тихо вскрикнула, зажав себе рот рукой, кинулась было к Алексею, но Филипп, вошедший за ним следом, перехватил жену и неслышно увёл прочь.
Алексей глядел на Лизу, на заплаканное лицо, бескровные губы, выбившуюся из-под платка прядь тёмно-русых волос. Его наполняла болезненная, пронзительная нежность, отзывавшаяся в груди острой физической болью.
Лиза молилась долго. Он не слышал, какие слова она находила, чтобы упросить Царицу Небесную защитить и спасти его, но знал, что лишь благодаря этим словам не остался лежать на утоптанном, окровавленном лесном снегу.
Наконец, Лиза трижды перекрестилась, тяжело, с усилием, поднялась, поцеловала икону и повернулась к выходу. В первый момент она, кажется, не поверила своим глазам – замерла на месте, вся подавшись вперёд. А потом издала сдавленный полувсхлип-полустон и бросилась к Алексею. Мгновение, и он уже прижимал её к себе и целовал, целовал, целовал…
* * *
Весь вечер Лиза не то что не отходила от Алексея – не могла даже отпустить его руку. Она была как в тумане, звуки сливались в неопределимый шум, она видела лишь, как шевелятся губы, но слов не различала. Рука, вцепившись в которую она сидела за столом, была якорем, что привязывал её к реальности. Тёплая, крепкая, она держала Лизу, не давая опрокинуться в небытие, подтверждая, что он и в самом деле рядом, не призрак, не фантом, не сон, не плод её надорвавшегося сознания… Время от времени, забывая о находящихся вокруг, она начинала судорожно ощупывать его – плечи, грудь, лицо. Алексей прижимал её к себе, и на некоторое время она затихала, провалившись в близкое к обмороку состояние.
Зачем-то Элен оторвала Лизу от Алексея, проводив на ночь в её комнату. Смешно! Какие уж тут приличия, когда ни одно платье не налезает.
Подождав, пока в доме всё стихнет, Лиза выскользнула из спальни, босиком пробежала по коридору и толкнула дверь в комнату Алексея. Холод пола мгновенно распространился по всему телу, и её заколотила дрожь. Алексей крепко спал, слышалось ровное дыхание, подрагивали губы. Она прилегла рядом.
Мерно отбивали время часы в гостиной, звук у них был дребезжащий, надтреснутый, точно у расстроенного клавесина; вдоль потолка ходили тени. Они, как в детстве, складывались то в диковинных животных, то в рыцарей, закованных в тяжелые латы, то в замки с башнями причудливой формы. Лиза приходила в себя, слушала стук своего сердца, время от времени лёгкими пальцами пробегала то по лицу Алексея, то по волосам, то по шее. Скула была чуть шершавой от проступившей щетины, и это телесное ощущение вновь и вновь помогало ей убедиться в реальности происходящего.
Кажется, она всё же заснула… А пробудившись, увидела голубоватую дымку приближающегося рассвета и склонённое над собой лицо – Алексей, приподнявшись на локте, смотрел на неё, перебирая в пальцах прядь волос.
– Ты мне снишься? – спросил он насмешливо. – Или это предвенчальное искушение?
Лиза залилась краской, точно барышня.
– Мне нужно сказать тебе кое-что…
– Может, разговоры подождут? – Смеющиеся глаза приблизились.
– Нет! – Лиза села на постели. – Ты должен знать…
Улыбка погасла, он молча глядел на Лизу. Ей вдруг сделалось так страшно, что застучали зубы.
– Алёша… – Голос дрогнул. – Я… я ношу дитя.
Она выдохнула это на одном порыве и замерла, глядя на него и боясь шелохнуться.
Кажется, он ничего не понял. На лице отпечатлелось недоумение, а потом глаза расширились, и он порывисто поднялся.
– Ты… что?
– В тягости я… – Лиза отвернулась. – Уж приметно…
Осторожно, будто она вдруг сделалась хрустальной, он коснулся её лица, плеч, рук и, наконец, живота под батистовой длинной рубахой. А потом крепко прижал к себе. Лиза долго не решалась посмотреть ему в лицо, а когда взглянула, увидела, как подозрительно блестят в утреннем сумраке тёмно-синие глаза.
Венчаться было решено на следующий день. Однако местный священник встал насмерть.
– Обручить обручу, а чин венчания после Петрова поста[1], как уставом предписано[2].
Уговоры не помогли, да надо сказать, на оные Алексей был и не мастер. Поп тоже оказался характера не херувимского, ему бы эскадроном командовать, а не проповеди читать…
Видя, как сузились глаза Алексея и как набычилась, наливаясь пурпуром, шея отца Пафнутия в вороте фелони[3], Филипп понял, что сейчас Алёшка наговорит попу дерзостей и положение осложнится во сто крат. Он выгнал нетерпеливого жениха вон и приступил к уговорам сам.
– Невозможно нам шесть седмиц ждать, – увещевал он. – Жених в увольнение на неделю приехал, доле задерживаться не может, должен воротиться в полк, а когда ему следующий отпуск дадут, бог весть, может, через год…
– Ну так через год и повенчаю. Устав не воспрещает.
– Никак нельзя, батюшка. Невеста в тягости, сами ж знаете… Уж явите пасторскую милость, сделайте исключение.
Пришлось смиренно выслушать пространную проповедь, обличающую нынешние безнравные порядки.
– В прежние времена ваших блудодеев на полгода в монастырь на покаяние отправили бы, поститься на хлебе и воде! Да от причастия отлучили на три года! – бушевал отец Пафнутий, потрясая десницей, однако довольно быстро язык прикусил, поняв, что сболтнул лишнего[4].
То ли эта невоздержанность языка решила дело, то ли мечты о новом иконостасе, который пообещал купить Филипп, то ли опасение ссориться с владетельным помещиком, но отец Пафнутий смилостивился – венчать согласился. Правда, не сразу, а через неделю после обручения и при непременном требовании для молодых держать всё это время строжайший пост.
На том и порешили.
* * *
[1] Петров пост в описанное время заканчивался 29 июня.
[2] 3 апреля 1702 года Петр Первый внес изменения в правила заключения брака, которые предписывали обручение проводить за шесть недель до венчания.
[3] Фело́нь – богослужебное облачение священника.
[4] Противопоставление «прежних» допетровских времён, как более правильных, «нынешним» могло привести рассуждавшего в Тайную канцелярию на дыбу.
* * *
Лиза окончательно пришла в себя, теперь она светилась от счастья, даже недомогание, мучившее всю беременность, отступило под его напором. И хотя Алексей был убеждён, что между супругами не должно быть тайн, рассказать Лизе всю правду о своих делах не рискнул. Лишь помянул, что будет служить в Преображенском полку под чужим именем. Известие о его скором отъезде Лиза восприняла на удивление спокойно, теперь она вся погрузилась в своё состояние и ожидание материнства.
Накануне отъезда поздно вечером, отправив женщин спать, они с Филиппом сидели в комнате, служившей в доме гостиной. Сквозь открытое окно лилась ночная прохлада, пахло сиренью, и в саду первый соловей неуверенно пробовал свои силы.
– Алёш, – нерешительно начал князь, – зачем тебе ехать? Оставайся тут.
– Прости. – Алексей тяжко вздохнул. – Я так не могу.
– Да почему?! Будете жить здесь с Лизой. Ну хочешь, можешь стать моим управляющим.
– Нет, Филипп, – Алексей устало потёр глаза, – я должен изменить свою судьбу. Лиза, выйдя за меня, лишилась очень многого, и я обязан употребить все силы, чтобы возвратить ей тот манер жизни, к каковому она привыкла. В особенности теперь, когда будет ребёнок…
– А тебе не кажется, что ты гонишься за химерами, выпуская из рук своё счастье? – тихо и очень грустно произнёс Филипп. В неверном свете свечей Алексей увидел его печальные глаза. – Ты уедешь, вы снова расстанетесь, она будет ждать, терзаться, страшиться за тебя. Ты станешь рисковать. Во имя чего? Почему бы попросту не жить и не радоваться тому, что вы вместе, не растить детей…
– Может, ты и прав, – Алексей грустно улыбнулся, – но я так не сумею. Иначе не смогу себя уважать.
Этой ночью Алексей так и не уснул. В тишине ночного дома он слушал лёгкое дыхание спящей Лизы и прижимал жену к себе, понимая, что увидит её теперь очень нескоро. О том, что он может не увидеть её вовсе, старался не думать.
* * *
По дороге в Петербург Алексей заехал в Ожогино. Владимир тоже почитал друга погибшим и безмолвно оплакивал его и появление Алексея воспринял, как чудо.
Тот заметил, что в доме графа что-то неуловимо изменилось, казалось, там стало светлее и уютнее, как бывает в знакомой комнате, когда она внезапно озаряется вышедшим из-за облаков солнцем.
Пока они беседовали в библиотеке, из гостиной слышались неуверенные звуки клавикордов и приятный негромкий голос, старательно выводивший мелодию какого-то романса. Когда пение закончилось, Владимир поднялся:
– Идём, познакомлю тебя с моей Дульсинеей, – выговорил он, пряча глаза.
Они прошли в гостиную. Навстречу обернулся франтоватый господин в тщательно уложенном парике. Он стоял возле инструмента, за которым сидела молодая женщина.
– Как у вас дела? – спросил Владимир у господина.
Тот поклонился.
– О, мадам делает изрядные успехи! Она весьма способная ученица. И весьма старательная. Мне даже кажется, что она излишне утомляет себя.
Женщина поднялась навстречу, и Владимир, притянув её к себе, быстро, воровато поцеловал в висок.
Алексей смотрел с изумлением. Молодая женщина была одета в красивое, свободное домашнее платье, уже не скрывавшее выступавшего вперёд округлого живота. Светлые волосы затейливо уложены. Что-то смутно знакомое почудилось в чертах её лица, когда она робко улыбнулась ему.
Господин в парике тем временем вышел, и Владимир повернулся к Алексею.
– Софи, позволь тебе представить моего близкого друга, Алексея Ладыженского.
Незнакомка, чуть замявшись, протянула руку:
– Рада видеть вас, Алексей Фёдорович.
И тут он её узнал.
– Соня? – изумился Алексей. – Ты?
Молодая женщина опустила глаза, застывшая улыбка сделалась вымученной. Граф обнял её за плечи и с вызовом посмотрел на Алексея:
– Хочу, чтобы ты знал, Алёшка, я люблю Соню и полагаю на ней жениться. И она носит моего ребёнка.
Поздно вечером, после ужина, когда Соня ушла в свою комнату, они сидели в кабинете за бутылкой венгерского вина.
– Ты шокирован? – спросил граф напрямик. – Осуждаешь меня?
– Я боюсь за тебя. – Алексей вздохнул.
– Я нанял ей гувернёров. – Владимир говорил, не глядя на него. – За три месяца она выучилась читать, начала немного говорить по-французски. Она с удовольствием читает всё, что найдет, даже научные трактаты, в коих ни слова не разумеет. Ещё она поёт и учится музицировать. Пожалуй, ноты дались ей даже легче, нежели буквы. Танцевать ей теперь тяжело, но полагаю, позже она без труда научится и этому. Так чем она хуже любой барышни? Чем отличается? Отчего я не могу соединить с ней свою жизнь? Скажи мне?
– Володь, она замечательная девушка, я знаю. Но и ты знаешь, что общество не поймёт твоего поступка. И не простит.
– Почему?! – заорал он, вскакивая. – Чем она хуже какой-нибудь жеманной кривляки, что едино туалетами увлечена?
Он пробежал по кабинету – Алексей знал эту его привычку – и вдруг остановился, точно кончились силы, плеснул вина себе и Алексею, и выпил точно воду.
– У неё благородная и тонкая душа, Алеш, – тихо добавил он, подняв на молчавшего Алексея полные тоски глаза. – Я долго уразуметь не мог, чем она меня зацепила… Что в ней есть такого, чего нет в прочих? А потом понял… Она ни разу ни о чём не попросила. Мою заботу принимает с безмерной благодарностью и радостью. Она готова отдавать, дарить, ничего не только не требуя, но даже не мечтая обрести взамен.
– Отец знает?
– Что ты… – Владимир горько усмехнулся. – Как выразилась эта из булата выкованная дама, твоя тёща, отца бы удар хватил, кабы бы он узнал…
– И что ты намерен делать?
– Я бы отправил её во Францию, там купил бы для неё дворянство. Это несложно, достаточно найти какого-нибудь обедневшего дворянина, остро нуждающегося в деньгах, и предложить ему официально удочерить её. После того я бы спокойно женился на ней.
– Так в чём же дело?
– Ну, во-первых, через три месяца ей рожать, а во-вторых, графиня Тормасова так и не согласилась продать мне Соню. Деньги вернула с запиской, что, покуда жива, Соня воли не получит.
Владимир тяжело вздохнул.
– Спасибо хоть преследовать Соню и затевать тяжбу со мной не стала…
Они просидели почти до рассвета. Алексей, в свою очередь, рассказал о бумагах умершего поручика, что получил от Розума.
Владимир оживился:
– Алеш, по-моему, твой Розум прав: к чему тебе комплоты? Ты можешь прослужить пару лет, а потом перевестись в полевой полк куда-нибудь подале от столицы, где тебя никто не знает. Это замечательный шанс, грех не употребить его. Тем паче, ты говоришь, офицер сей даже внешне был на тебя похож.
– Ну это не я говорю, а Розум, я-то поручика не видал. Да и цвет волос у него был другой.
– Рыжая масть – это просто дар планиды! – рассмеялся Владимир. – Из листьев одного персидского кустарника готовят замечательную краску, при помощи каковой можно легко перекрасить светлые волосы в рыжие. Причём держаться цвет будет долго, а не до первого банного дня. Можно и веснушки подрисовать.
Он оживился, вновь зашагал по кабинету, и Алексей увидел в его глазах знакомые искорки.
– Завтра я тебя перекрашу. Рыжий, как лис, ты, конечно, не станешь – волосы у тебя недостаточно светлые, а вот гнедую масть и веснушки обеспечу! – И Владимир весело подмигнул.
* * *
В Петербурге Алексей прямиком отправился в канцелярию Преображенского полка. Передал писарю свои бумаги и остался дожидаться командира для представления и рапорта.
Майор Бутурлин принял его уже вечером. Долго и внимательно читал документы Егупова, дотошно перелистывая туда-сюда по нескольку раз, наконец, вздохнул, отложил бумаги и внимательно взглянул на Алексея.
– Не скрою, Павел Иванович, ваш перевод – неожиданность для меня и вызывает недоумение, – проговорил он. – Нет, я не хочу умалить ваших заслуг перед государыней и отечеством, знаю, вы изрядно отличились в турецкой кампании. Но перевод армейских офицеров в гвардию – весьма редкое явление в последние годы… Ещё меня смущает, что ваш командир, полковник фон Каркетель, ходатайствует о вашем переводе, точно ему самому в полку не надобен такой бравый офицер… Ну да ладно… Сие не мне решать. Коли его превосходительство считает, что вам вместно служить в лейб-гвардии Преображенском полку, ему виднее. А уж каковыми резонами он руководился, подписывая ваш перевод, не наше дело…
Бутурлин откинулся на спинку кресла и побарабанил по столу большими пальцами рук, после чего снова оглядел замершего «на караул» Алексея.
– Вы, конечно же, знаете, что перевод в гвардию заставляет вас потерять в чинах? – полуутвердительно продолжил майор. – В Рославльском полку вы числились в чине поручика, а за проявленное вами героичество вполне могли, я думаю, ожидать скорого производства в капитан-поручики. Переходя же в гвардию, вы должны были бы получить чин фендрика. Но, к сожалению, в полку теперь нет вакансий для зачисления вас согласно этому чину. Больше того, даже из унтер-офицерских чинов наличествует лишь вакансия капрала. Трудно сказать, из-за чего случилась столь досадная неувязка, да сие и неважно… Это даёт вам возможность вернуться в Смоленск на прежнее место службы. Я распоряжусь выправить вам необходимые командировочные документы с разъяснением, что по небрежности полковой канцелярии произошла досадная ошибка…
– Простите, господин майор, – прервал Бутурлина Алексей, – меня устраивают такие условия.
– Вы согласны перевестись из поручиков в капралы? – не поверил своим ушам граф.
– Так точно, ваше высокоблагородие! – отчеканил Ладыженский-Егупов. – Служить в Преображенском полку – мечтание всей моей жизни!
Майор покачал головой и забарабанил по столу уже всеми десятью пальцами.
– Ну что ж, коли это ваше обдуманное решение… – протянул он, явно сомневаясь, что подобное решение может быть хоть сколько-нибудь обдуманным. – Вы поступаете в роту капитана Михайлова. Ермилов!
В кабинет заглянул пожилой усатый человек с помятым лицом.
– Отведи господина Егупова в роту Михайлова и распорядись, чтобы его расквартировали и поставили на довольствие.
* * *
Уважаемые читатели!
Просматривая опубликованную только что проду, я увидела, что текст опубликован неполностью. Я не знаю, что это: техническая ошибка или планомерное гнобление русскоязычного автора.
И на случай, если портал, уже лишивший меня общения с вами через комментарии, решит заблокировать или удалить эту книгу, хочу сказать: если проды перестали появляться, это не по вине автора. Несмотря на такое странное отношение, которое я ничем не провоцировала, я твёрдо собираюсь выложить свою книгу здесь для тех нескольких человек, которые читали «Грехи отцов», поддерживали меня тёплыми словами и интересовались судьбами моих героев. Я обещала, а я привыкла выполнять свои обещания.
Если мне не дадут исполнить обещанное, прошу простить меня, хоть, в общем-то, и не за что. В этом случае я могу только сказать, что не единственное место, где выкладывается моя книга. Что на момент выкладки на всех площадках она будет бесплатной. И что для всех моих первых читателей, которые читали меня здесь, мои книги, все без исключения, будут бесплатными.
* * *
Глава 4. Два крыла Азраила
День не задался с самого утра. Едва явившись на службу, Матвей получил выволочку от Кононова за составленные с помарками опросные листы для очной ставки и полдня их переделывал. И злился. Да какая разница, как там писано, с исправлениями или без? Ведь всё одно после допроса перебелять.
В итоге на службе пришлось задержаться почти на три часа. Даром это ему не прошло, и к концу дня Матвей почувствовал приближение приступа. Уговаривая себя, что, быть может, ещё обойдётся и боль в виске, что уже вгрызалась в мозг острым буравом, смилостивится – отпустит, Матвей приполз домой. Иногда – нечасто – действительно отпускало, если удавалось лечь, быстро заснуть и полноценно выспаться. Боль отступала, сворачивалась сонной змеёй и не жалила. На этот раз.
Однако, едва он открыл дверь дома, где квартировал, все надежды рассыпались прахом. В первую же секунду стало ясно, что покоя ему не видать – у квартирной хозяйки дым стоял коромыслом. Из гостиной слышались хохот, нестройное пение и звон бокалов.
Матвей попытался незаметно прошмыгнуть в свою каморку, но не тут-то было! Василиса, уже изрядно навеселе, тут же возникла в дверях.
– Матвеюшка, – пропела томно, – а у нас гости! Выходи к столу, чай проголодался, соколик мой.
И обхватила за шею. От неё сильно пахло брагой и острым запахом тела.
– Я устал, Василиса Савишна. – Матвей попытался выскользнуть из объятий. – Спать хочу.
Влажные губы, целившие в его, ткнулись в щёку – в последний момент Матвей отвернулся, – и он передёрнулся от отвращения.
– А как же за здоровье матушки государыни не выпить[2]? – Она хитро прищурилась. – Скольких ты, милёшенек, за то кнутом ободрал да в Сибирь отправил? Сотню? Две? То-то же… Сам знаешь, что бывает с теми, кто за матушку нашу не пьёт!
Матвей сжал зубы, чтобы не застонать, по опыту зная, что и глоток спиртного приведёт к тому, что приступ затянется на несколько дней.
– Сейчас спущусь, – процедил он.
Но Василиса не ушла. Воровато оглянувшись, она быстро скользнула в комнатёнку и притворила дверь.
– Афонька-то уж на ногах не стоит. – Быстрые руки сверху вниз расстегнули кафтан и легли ему на бёдра. – Пошто нам с тобою ночи ждать? Нам и теперь не помешает никто… Стосковалася я, Матвеюшка, приголубь меня пожарче!
И потянула его к топчану.
– Приголублю. – Матвей постарался придать голосу развязность. – А коли хочешь, чтобы жарче, так браги неси…
Хозяйка, хихикая, убежала на поварню, а Матвей, сдёрнув с гвоздя епанчу, выскочил за дверь, скатился по лестнице и вывалился на улицу.
Это началось год назад.
Он снимал каморку у купецкой вдовы Василисы Кульковой уже три года, с тех пор как приехал в столицу. Квартирная хозяйка запала на него сразу – глядела с поволокой, угощала, штопала одежду и жалилась на жизнь, в которой некому её, слабую женщину, защитить. У вдовы был полюбовник, Афанасий Харитонович, но тот, со слов купчихи, горазд был водку хлестать да жрать от пуза, на ласку же оказался скуп да маломочен. Была она толстая, рябая, зубы чернила смолой, всегда густо пахла по́том, да и возрастом лет на пятнадцать старше. Словом, вызывала у Матвея только отвращение.
Но однажды он совершил роковую ошибку: поддался на приглашения хозяйки – очень уж упрашивала, – и сел за стол с её гостями. Пить Матвей совсем не умел и старался этого не делать – пьянел мгновенно и до полной отключки мозгов. Прочие же части тела работали при этом исправно. И в тот раз, подняв рюмку за здоровье императрицы – этим тостом начиналось любое застолье, – очнулся он уже утром в постели с Василисой.
С тех пор жизнь превратилась в ад. Василиса старалась напоить его при любом удобном случае, и когда ей это удавалось, он неизменно просыпался в её кровати и потом несколько дней мучился от острого отвращения к себе. Аппетиты купчихи между тем росли, попытки напоить жильца делались все чаще, однако так рьяно, как нынче, хозяйка его ещё не обхаживала.
Надо съезжать на другую квартиру. Да вот только куда? Где ещё он найдёт жильё за такую цену – денег Василиса брала с него мало, понимала, зараза, чем удержать…
Перед глазами заметались оранжевые зарницы – признак того, что приступ уже совсем близко. Матвей ускорил шаг. Однако дойти не успел. Правую сторону головы пронзило резкой болью. Тусклый свет масляных фонарей сделался вдруг раздражающе-ярким и отдался мучительной пульсацией в виске, заставив со стоном прикрыть глаза.
Матвей знал по опыту, что теперь голова уже не успокоится, покуда не отболит своё, положенное. Если повезёт, это продлится часов двенадцать, если нет – дня три-четыре. Главное – добрести до места, где можно сесть, прислонив к чему-нибудь словно стиснутую инквизиторским обручем голову, и переждать, перетерпеть, перемучиться, не шевелясь и не разговаривая.
Сквозь густевший с каждым шагом туман в глазах он почти не различал дорогу и даже не удивился, обнаружив себя стоящим возле родной конторы, откуда ушёл пару часов назад.
Стараясь шевелить верхней частью туловища как можно меньше, Матвей открыл дверь и вошёл внутрь. Из расспросной каморы, находившейся в подвале, слышались голоса, но наверху, в присутствии, никого не оказалось. Он ощупью прошёл кабинет насквозь, прикрыл дверь в подвал и протиснулся в находившуюся рядом крохотную каморку, где Фёдор Пушников, штатный палач, хранил свои приспособы. Застонав одновременно от боли и облегчения, Матвей опустился в темноте на лавку, прижался затылком к стене, запрокинул голову и, приоткрыв рот, смежил веки.
Всё. Можно отдаться боли. В такие моменты ему казалось, что он находится посреди штормового океана на утлой лодчонке. Бесполезно грести, ставить парус, хвататься за руль. Можно только ждать и молиться, чтобы шторм прекратился и не потопил лодку. Иногда, когда приступы случались особенно злыми, он малодушно думал, что пойти на дно, захлебнувшись этой нестерпимой отупляющей мукой, было бы, пожалуй, и неплохо.
Время в такие часы делалось каучуковым и тянулось нескончаемо. Каждый выстраданный час становился равным целым суткам лёгкой и счастливой жизни, в которой можно было есть, спать, поворачивать голову, разговаривать и даже смеяться… Ничего… Ему не впервой… Когда-нибудь это закончится, нужно просто перетерпеть.
Ухо уловило голоса – видно кто-то вошёл в кабинет с улицы.
– У меня дело чрезвычайной важности, сударь! – По голосу Матвею представился дворянин, важный и в то же время испуганный, но старательно сей испуг скрывающий.
– У нас все дела чрезвычайной важности. С прочими к нам не ходят, – равнодушно отозвался Игнатий Чихачов. – Садитесь, сударь. Вон туда, на лавку. И что у вас за важность такая, что к нам пожаловать отважились?
– Я встретил нынче человека, который был убит больше года назад…
Чихачов непочтительно перебил:
– Э-э-э, сударь, это не к нам. Призраками не занимаемся. К попам ступайте.
Отчего-то Матвею показалось, что посетитель Игнатию крайне неприятен. А впрочем, боль иногда пробуждала странные фантазии.
Собеседник Чихачова, кажется, обиделся.
– При чём тут попы? Он живёхонький! Этот человек год назад скрылся от следствия. Он и его отец были замешаны в заговоре против государыни. Его фамилия Ладыженский.
Матвей приоткрыл глаза. Фамилия отчего-то показалась знакомой, но раскалённая болью голова не в состоянии была ни размышлять, ни вспоминать.
– Вы ошибаетесь, сударь. Дело закрыто за смертью обоих подозреваемых. Фёдор Романович Ладыженский умер год назад во время следствия, а Алексей Фёдорович был найден мёртвым в окрестностях Петербурга прошлой зимой. Я сам присутствовал на опознании. Его признал старый слуга, нянчивший Ладыженского в детстве. Ошибки быть не может.
Незнакомец заговорил с воодушевлением.
– Слуга? Да много ли холопу веры? Упился, поди, как свинья, да и наплёл без ума… Я же почти уверен, что это Ладыженский! Рост, телосложение, манера двигаться – всё совпадает. И на лицо похож. Правда, у того человека усы и волосы были не русые, а темно-рыжие, но в остальном вылитый Ладыженский. Верьте мне, я его прекрасно знаю! Как-никак семь лет в одной роте проучились.
– И где вы его встретили?
– На адмиралтейском лугу нынче вечером. Мы с приятелем шли мимо и повстречали солдат Преображенского полка, что с манёвров возвращались. Вот среди них и оказался Ладыженский. Он там под чужим именем служит. Спутники называли его Павлом Егуповым.
– Что ж, мы проверим ваш донос. Но я уверен, что вы обознались. Мало ли на свете похожих людей.
– Отчего вы не записываете?
– Ну что вы, сударь. Я не имею права снимать допросы. Я копиист, сошка малая. Моё дело опросные листы да протоколы перебелять. Вам придётся дождаться, покуда освободится старший канцелярист, Михайла Фёдорович. Вот он вас и допросит по полной форме.
Матвей услышал, как Игнатий подошёл к лестнице, ведущей в подвал, открыл дверь, постоял, видимо, прислушиваясь.
– Он в пыточной теперь, на розыске. Придётся обождать.
И Игнатий отошёл, оставив дверь открытой. Звуки, заглушённые толстой дубовой створкой, обитой в три слоя войлоком, вырвались из подвала стаей вспугнутых птиц.
– …сказывай чётко, без запирательства, что говорил тебе казак Ерофей Кизилов, осьмого дня нонешнего месяца, когда ты к нему в гости был?
– Изменником изругал, ваше благородие.
– В каких словах он тебе то ругательство чинил? Сказывай точно, без переврания.
– Так и сказал. Ты-де, изменник и служишь изменою.
– А как же ты третьего дня доносил, что Кизилов тебя стрельцом ругал?
– Не упомню я уже, ваше благородие… Может, и стрельцом. Да, точно – стрельцом.
– Так стрельцом али изменником? Прокофьев, записывай: «Подследственный показания переменил и запирается». Ты, Варыгин, коли доносить взялся, должен донесть воровские те слова прямо, от себя не прибавляя и не убавляя ничего… Кизилов утверждает, что сказал: «Ты-де, стрелец и служишь изменою!», обратясь с теми словами к своему кобелю, что тебе хвостом вилял, заместо чтоб облаять. И тому видоков[3] двое: Трифон Харламов и Василий Протасов. И они слова Кизилова подтвердили. Фёдор, на дыбу его!
Снизу раздался вопль:
– Ваше благородие! Смилуйтесь! Не упомню я! Во хмелю да с простоты слова попутал…
– Показания Кизилова свидетели подтвердили, так что тебе за ложный извет на дыбе висеть, Варыгин, чтобы память наперёд лучше была.
Раздались шаги, и Чихачов дверь прикрыл.
Некоторое время в кабинете стояла тяжёлая тишина. А потом незнакомец, откашлявшись, спросил с нарочитым безразличием:
– А что будет, ежели окажется, что я ошибся? И тот человек, коего я встретил, не Ладыженский?
– Ну поперву вас обоих возьмут в острог. Ежели у вас есть свидетели, что могут с точностью утверждать, будто встречник ваш именно Ладыженский, вам придётся назвать их имена и их тоже привлекут к следствию. Ежели свидетели ваших слов не подтвердят и человек тот сам не повинится, вас пытать станут – до трёх разов, коли сдюжите да слов не перемените. Затем на дыбу отправится ваш преображенец. И дальше уж, кто из вас крепче окажется, тот и прав выйдет. Коли выиграет он, вас за ложный извет кнутом накажут да в Сибирь сошлют, а ежели правы будете вы, то ему, скорее всего, на плаху дорога. Но это уж как судьи присудят, да Её Императорское Величество свою милость явит… Посидите покуда здесь, сударь, я скоро вернусь. Только за бумагой схожу…
