Текст книги "Виват Елисавет! (СИ)"
Автор книги: Анна Христолюбова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)
– Нет, я еду прямо сейчас, а ты… ты должна остаться здесь. Если с Алёшей случится беда, я пойду за ним, а вы с Филиппом должны позаботиться о Саше.
Элен резко села на постели.
– Что ты такое говоришь?!
– Обещай мне, если нас арестуют, ты возьмёшь Сашу, и вы с Филиппом уедете в Тверь!
– Неужели ты думаешь, что Филипп согласится оставить вас в беде?
– Помочь он всё одно не сможет, только сам пропадёт. Вы должны позаботиться о Саше. Это единственное, что вы можете для нас сделать. Передай Филиппу, я умоляю его спасти нашего сына. Всё, Еля! Прощай!
Всю дорогу Лиза припоминала подробности того ужасного разговора и леденела от ужаса – а вдруг уже поздно? Вдруг Алёша арестован? Если бы она сразу кинулась к нему, отбросив свои подозрения и ревность, они могли бы скрыться, спастись, а теперь… Господи, сделай, чтобы было ещё не поздно!
Как на грех захромала лошадь, пришлось останавливаться в ближайшей деревне, перековывать. Потеряли пару часов.
Проехав мимо луга и убедившись, что Алексея там нет, Лиза сразу отправилась к преображенским казармам – не до околичностей. Сама осталась в карете, а кучера Софрона откомандировала разыскивать Павла Егупова. Напряжённо вглядываясь в направлении, куда тот скрылся, она не заметила невысокого человека в гвардейском мундире, шедшего в сторону казарм с другой стороны, и обратила на него внимание, лишь когда выскочивший из слободы человек, по виду чей-то слуга, громко окликнул его:
– Господин Егупов! Вот, велено передать…
Обернувшись на голос, саженях в пятидесяти Лиза увидела Алексея. Он сжимал в руке какой-то клочок бумаги – прочёл, нахмурился и вдруг выскочил на мостовую и замахал руками. Не успела Лиза удивиться столь странному поведению мужа, как возле него остановился извозчик. Алёша вскочил в повозку – нечто среднее между колымагой и крестьянской телегой, – и та покатила в сторону Адмиралтейства.
Лиза заметалась, выпрыгнула из кареты и даже крикнула, но слабый её голос потонул в скрипе колёс и стуке копыт.
К счастью, извозчичья повозка ещё виднелась вдали, когда из слободы показался Софрон, увидел растрёпанную хозяйку в слезах и бросился в погоню.
Извозчика они не догнали, зато, въехав на Большую Луговую улицу, Лиза успела заметить, как невысокая фигура в гвардейском мундире скрылась за дверью одного из домов.
На ходу выпрыгнув из экипажа, Лиза взбежала на крыльцо, однако дверь оказалась закрытой. Она уже и руку подняла, чтобы постучать, но отчего-то заробела и отступила. А вдруг это как раз уловка Матвея – он заманил Алёшу в этот дом и скоро придёт сюда сам с целой командой солдат, чтобы арестовать его?
– Куда вы барыня? – бросился к ней кучер, видя, что Лиза устремилась в сторону грязной подворотни.
– Мне нужен чёрный ход, Софрон. Обожди меня здесь.
Однако Софрон её не послушал – привязав коней к чугунной тумбе возле стены, поспешил за Лизой. С надворной стороны было темно, пахло нечистотами, под ногами что-то подозрительно хлюпало. Кое-как вместе с Софроном они нашли нужный дом, и Лиза потянула на себя дверь чёрного крыльца. Та открылась и, велев Софрону дожидаться снаружи, Лиза вошла внутрь.
В доме было темно и тихо, но в глубине первого этажа слышались тяжёлые шаркающие шаги и дребезжащий голос, который, похоже, разговаривал сам с собой – ему никто не отвечал.
Лиза прислушалась. Неужели они перепутали дом? Наверху скрипнули половицы, и она уловила едва различимые голоса. Отчего-то сделалось страшно. В голове вдруг прозвучали тихие, но отчётливые слова: «Не ходи туда! Беги из этого дома!»
Но Лиза тряхнула головой, отогнав страхи, и стала осторожно подниматься по лестнице.
* * *
Отворивший дверь Аким повёл себя странно. Во-первых, он, кажется, не удивился, увидев молодого барина, не принялся многословно радоваться, как случалось всякий раз, когда тот заходил его проведать, а, во-вторых, сказал непонятное.
– Дамочка твоя наверху дожидается, – доложил и прищурился подслеповато, – в кабинете Фёдора Романыча. Велела подать свечей, покалов[1] и убираться вон.
– Она одна? – удивился Алексей.
– Вестимо, одна… Кто ж энто ватагой за этаким делом ходит. Да токмо где ж ты, батюшка мой, такую страхолюдную сыскал… Да и старуха уж… Окрутила воро́на ясна сокола…
Изумившись Акимовым фантазиям, Алексей, ничего не ответил – не бранить же старым дурнем. Быстро взбежал по лестнице и толкнул дверь отцовского кабинета. Возле окна, спиной к двери стояла фигура в длинном тёмном плаще до самых пят.
– Елизавета Петровна? Вы?
Женщина обернулась на звук его голоса, и Алексей узнал Мавру.
– Что случилось, Мавра Егоровна? Вы привезли послание от Её Высочества?
Она двинулась навстречу.
– Простите, Алексей Фёдорович. Вы, верно, устали и голодны… Но дело очень важное. И срочное. Откладывать дале невозможно…
Голос звучал хрипло, будто спросонья. Алексею сделалось тревожно.
– Что-то произошло?
Глаза лихорадочно мерцали в полумраке. Может, она захворала? Оттого и голос осип… Вон, и щёки, похоже, горят. Точно, жар у неё…
Мавра между тем остановилась возле бюро, налила в бокалы вино и протянула один Алексею.
– Вы, верно, замёрзли? Этакая непогодь на улице. Вот, выпейте, согреетесь.
Вино и впрямь согрело горло и пищевод, но с тем вместе ударило в голову: перед глазами наметилось качание – ел-то он в последний раз рано утром.
– Так что стряслось, Мавра Егоровна?
– Зовите меня Мавра… Я расскажу. Чуть позже. Позвольте прежде за вами поухаживать. Стало теплее? – Она тронула его руку. – О! Точно лёд… Как же вы замёрзли… Надобно выпить ещё.
Перед Алексеем снова возник бокал, но на сей раз пить он не стал, остерёгся – этак с устатку да не емши можно и разуменье потерять, а его для дела звали… Да и ситуация была какая-то… странная… До сих пор пребывание наедине с Маврой, даже в её комнате ни разу Алексея не смущало. Теперь же в воздухе словно грозовые разряды потрескивали. Он вопросительно взглянул на собеседницу, медленно тянувшую из бокала венгерское.
– Время позднее, сударыня, давайте всё же перейдём к делу. Что хотела Её Высочество?
Глаза напротив вновь лихорадочно блеснули.
– Лизет ни при чём. Она не знает, что я здесь.
Алексей изумился.
– Зачем же вы вызвали меня?
Она отбросила пустой фужер, схватила его за руку – пальцы были горячими, как в лихорадке, – и вдруг положила ладонь себе на грудь. Прямо на мягкую выпуклость.
– А ты не догадываешься? – Мерцавшие в полутьме глаза, вспыхнули как у кошки. – Я схожу с ума! Я хочу тебя, как не хотела ни одного мужчину в своей жизни.
Резким движением плеч она сбросила укрывавший её плащ, и Алексей застыл на месте соляным столбом – никакой другой одежды под плащом не оказалось. Стремительно шагнув навстречу, Мавра обвила руками шею и жадно, со стоном впилась ртом в его губы. Странный звук то ли всхлип, то ли вздох эхом отозвался откуда-то сзади, но разобраться в феномене этого загадочного физического явления Алексей не успел. Руки Мавры уже сдирали с него кафтан, расстёгивали кюлоты, губы, оторвавшись от губ, с рычанием впились в шею.
Она потянула его к оттоманке в углу кабинета, и Алексей, наконец, пришёл в себя. Резко отстранился и сделал шаг назад.
– Простите, сударыня, вам лучше одеться, я подожду вас внизу.
– Алёша, не уходи! Пусть ты не любишь меня, но я же чувствую, твоё тело хочет меня так же, как и моё! Подари мне эту ночь, и я буду твоим самым верным другом! – Она вновь прильнула к нему. – Ты холоден? Я согрею тебя! Вот увидишь – это будет жаркая ночь! Главное ведь не красота. Главное – я умею дарить наслаждение мужчине! Ты не пожалеешь! Со своей постницей-женой тебе никогда не испытать подобного блаженства…
Она попыталась расстегнуть камзол, но Алексей отвёл настойчивые руки и вновь отступил.
– Значит, не Елизавета Петровна позвала меня сюда?
– Нет, конечно. Ради тебя я готова даже лишиться её дружбы! Если Лизет узнает…
– Узнает о чём? – Алексей вновь отступил, не давая ей обнять себя.
– Что не было никакого злодея-предателя… Это я сообщила Ушакову о пиесе…
– Но зачем? – поразился Алексей.
– Чтобы получить тебя! – страстно выдохнула Мавра и потянулась к нему.
Смятение вдруг исчезло, и Алексей почувствовал злость. Безо всякого стеснения окинул её взглядом. Плотная низенькая фигура, напоминавшая формой бочонок, полные короткие ноги, на животе отвисшая складка, словно кожаный фартук мясника. Без помощи корсета груди тоже утратили высоту и соблазнительную пышность, уныло обвисли. А на лице то самое выражение алчного сладострастия, что он видел когда-то у той, первой, навсегда оставшейся укором его жизни. Только это лицо было не божественно прекрасным, а почти безобразным, отчего вожделение на нём вызывало смех и гадливость.
– Благодарю за предложенную честь, сударыня, – холодно проговорил он и брезгливо отстранился. – Вынужден отказаться. Постное мне больше по вкусу, от жирного, простите, изжога.
И не спеша вышел из комнаты.
* * *
[1] бокалов
Глава 16. Враги
Вернувшись в казарму, Алексей лёг спать. От усталости закрывались глаза, но сон не шёл. Его трясло от ярости – скудоум! Наивный простак! Как легко он попался на удочку, как искусно им манипулировала умелая рука. Вспоминались задушевные разговоры в тишине Мавриной спальни, её «целомудренные» объятия и собственное наивное восхищение тем, как самоотверженно она пожертвовала ради подруги своей репутацией. Мысль о том, что Елизавета тоже стала жертвой интриги, не утешала Алексея, а ярила ещё сильнее.
Из-за Мавры они с Грюнштейном чуть не поубивали друг друга! От осознания, что его провели, обвели вокруг пальца, он чувствовал себя ничтожеством.
Однако сон прогоняло не только уязвлённое самолюбие, с каждым часом нарастала тревога. Неясная, безотчётная, совершенно иррациональная. Отчего-то казалось, что жизнь рушится, уходит из-под ног земля…
Проворочавшись почти до рассвета, Алексей заснул лишь под утро, однако утром ощущение надвигающейся катастрофы не отступило, напротив, сделалось сильнее, ярче, и он вдруг понял, что должен увидеть Лизу. Срочно, сей же день…
Увольнение на два дня Михайлов подписал крайне неохотно и то лишь потому, что Алексей был на хорошем счету, не имел дисциплинарных взысканий и за полтора года лишь раз был в увольнении по собственному почину.
– Не забывайте, что должны вернуться без опозданий. Отсутствие в полку в военное время приравнивается к дезертирству, – хмуро напутствовал Михайлов.
В Петербурге шёл снег с дождём, превращался в грязную кашу под ногами, нехотя таял, претворяя мостовые улиц в жидкую грязь. Но стоило отъехать от столицы вёрст на десять, воздух стал суше, лёгкий мороз превратил дождь в мелкие снежные шарики, твёрдые сухие, как пшено. Ветер гнал их по дороге и казалось, что неровная серая полоса дышит, шевелится…
Вопреки логике при приближении к Торосово тревога не утихала, а ширилась, как надвигавшаяся из-за леса грозовая туча под сильным ветром. И последние три версты Алексей нёсся бешеным галопом.
Лизы в имении не оказалось.
* * *
Увидев перед собой Алексея, Элен от ярости сжала кулаки.
– Ты?! Как ты посмел сюда явиться?!
На встревоженном лице зятя отразилось такое изумление, что Элен даже сбилась немного.
– Прости, – ошарашенно пробормотал он. – Я не вовремя? Я к Лизе приехал. Она у вас?
Но Элен уже накрыла новая волна гнева:
– Негодяй! Подлец! Будь проклят тот день, когда она тебя повстречала!
Отступив, Алексей вытаращил глаза.
– Что с тобой? Что ты такое говоришь?
– Зачем ты вернулся тогда?! Лучше бы она считала тебя умершим! Да лучше бы ты и в самом деле умер! Тогда она, по крайней мере, могла бы верить, что ты её любил… Ты же ей всю душу вымотал… Бесчувственный каменный истукан!
Он, наконец, обрёл дар речи:
– Да что случилось? Объясни, наконец! Где Лиза?
– Больше ты её не увидишь! Хватит! Она живая! Сколько можно терзать её!
– Где она?!
– Уехала.
– Куда? Зачем?
– Далеко. Чтобы никогда тебя не видеть! Изменник! Предатель!
Алексей на миг прикрыл глаза, видно, пытался сдержаться.
– Элен, пожалуйста, объясни, что случилось.
– Она просила тебе передать, что ты можешь быть свободен. Совсем. Жить в своё удовольствие, амуриться с разбитными бабёнками…
Наконец, он вышел из себя.
– Что за безумие?! С чего она взяла, что мне нужна свобода? Или… или она разлюбила меня?
– Это ты её разлюбил! Вернее, и не любил никогда! Ты и женился-то на ней только оттого, что она понесла… Ты же благородный! – Элен выплюнула ему в лицо это, последнее слово, как самое страшное из оскорблений. – Не мог оставить обесчещенной соблазнённую девицу… Как ты мог?!
– Да что я мог?! – заорал он. – Объясни, наконец!
– Изменить ей!
Он поперхнулся криком, закашлялся, и Элен впервые в жизни поняла, что выражение «глаза вылезли на лоб» – не фигура речи.
– Я изменил Лизе?!
– Да!
– С чего ты взяла?
– Она видела тебя. Ездила в Петербург, предупредить, что тебе грозит опасность и всё видела!
– Что видела?
– Как ты привёл в отцовский дом полюбовницу и как вы с ней целовались! Голые…
Элен, хоть дала себе слово не показывать своих чувств, не удержалась – заплакала навзрыд. Алексей шагнул к ней и вдруг прижал к себе, уткнувшись в волосы лицом. Она яростно рванулась из его рук, передёрнувшись, словно к ней прикоснулась жаба.
– Еля, – сказал он вдруг очень серьёзно, и Элен взглянула с изумлением – этим именем её называла только Лиза. – Знаю, поверить в такое почти невозможно, но ты всё же поверь. Клянусь тебе жизнью самых дорогих людей: Лизы, Саши и Филиппа – я никогда не изменял ей. Я люблю её, полюбил с первого взгляда и долго себе в том не признавался. Боялся поверить в её любовь, боялся нового предательства. Я запрещал себе думать о ней, держался жёстко и холодно, пытался вырвать из сердца это чувство, как сорный чертополох, но тщетно… Еля, поверь, я очень люблю твою сестру. Умру, если потеряю её. Я стал жертвой интриг любострастной распутницы. Не заигрывал с ней, не флиртовал, не приглашал в отцовский дом, это она вызвала меня туда, прислав записку от лица цесаревны Елизаветы. Когда она сбросила одежду и принялась меня целовать, я оцепенел от изумления и неожиданности… Если бы Лиза не убежала при виде этого отвратительного зрелища, она бы знала, что между мной и той женщиной ничего не было.
Элен смотрела растерянно – обычно спокойное лицо Алексея было бледным до голубизны, глаза подозрительно блестели. Она не знала, верить или нет, но поверить очень… очень хотелось…
– Где она?
– Уехала в подмосковное имение нашей матушки…
– Давно?
– Нынче на рассвете.
– Спасибо.
Алексей быстро поцеловал Элен в щеку и выскочил из комнаты.
* * *
Знакомую карету Алексей нагнал лишь на следующее утро за Ижорской слободой. Он скакал всю ночь, трижды менял лошадей, причём в последнем яме, угрожая пистолетом, буквально вырвал коня из рук ямщика, собиравшегося запрячь его в чей-то экипаж. И когда вдали на сером полотне дороги показалось тёмное пятно, Алексей сперва не поверил глазам, боясь, что те выдают мечты за реальность, а приблизившись достаточно, чтобы узнать карету, кучера Софрона и двух мужиков на запятках, вдруг испугался.
Как он объяснит ей, что они оба стали жертвой гадкой интриги? Что сможет явить в доказательство своих слов? А если она не пожелает его слушать? Если прогонит? Если он потерял её навсегда…
От этой мысли Алексей задохнулся, словно горло сжала невидимая жёсткая рука. Он натянул поводья, усталый конь всхрапнул, сбился с ноги и неровно пошёл боком, оскальзываясь на обледенелой обочине. Господи, он даже не думал, что будет говорить ей…
Мужики на запятках уже заметили его, заозирались, и, должно быть, приняв за разбойника, потянули с плеч штуцеры, кучер гикнул, подгоняя лошадей. Карета начала быстро набирать ход. Несколько секунд Алексей смотрел ей вслед, а затем вновь пришпорил коня.
– Стой!
– Не балуйте, ваше благородие! Не то стрелять станем! – отозвался один из мужиков. – Не доводите до греха!
– Я тебе стрельну, шельмец! Шкуру спущу! – рявкнул Алексей. – Стой, я сказал!
Кучер, узнав его, откинулся назад, натягивая вожжи, разогнавшиеся уже кони все порывались бежать дальше. Наконец, карета остановилась.
Соскочив с седла, Алексей бросился к экипажу, рывком распахнул дверцу. Навстречу раздался испуганный детский плач, это на руках Ульяны, Сашиной няньки, плакал его сын. Лиза сидела рядом, очень бледная и очень прямая с застывшим лицом.
– Лиза… – Он умолк, не зная, что сказать дальше.
Бесконечная, как вечность в аду, протекла минута, за ней вторая… Он понимал, что должен что-то говорить, оправдываться, убеждать, даже умолять… Но не мог разлепить губ, лишь с тоской смотрел ей в глаза. И первый раз в жизни ему не было дела до того, как выглядит со стороны и что подумают о нём окружающие.
– Зачем?.. – выдохнула она, опустив голову. – Ты свободен…
– Я НЕ свободен! – закричал он, и Саша вновь зашёлся в истошном рёве. – Мне не нужен никто кроме тебя!
Быстро взглянув на сына и бледную дрожащую няньку, Лиза выпрыгнула наружу. Софрон деликатно отъехал саженей на двадцать вперёд.
– Я видела. – Она не смотрела на него.
– Нет. Ты не видела. Ты слишком рано покинула партер.
Скулы её вспыхнули, в глазах сверкнул гнев.
– Я видела достаточно!
– Нет. Недостаточно.
– Я думала, тебе грозит опасность, думала, это Матвей заманил тебя в тот дом. Хотела спасти тебя… Поднялась наверх, услышала твой голос, заглянула в дверь и… увидела… – Она закрыла руками лицо, плечи задрожали.
– Я знаю, что ты увидела. Но ты видела не всё. Я прогнал её, слышишь?
Но Лиза грустно покачала головой.
– Зачем ты приехал, Алёша? Ты хочешь, чтобы я отказалась верить собственным глазам? Я полагала, у тебя достанет духу сказать мне правду… Уходи, пожалуйста…
Она повернулась в сторону кареты, и Алексей понял, что погиб. Шагнув за ней, он схватил Лизу за плечи, развернул к себе лицом и упал на колени, обняв за бёдра.
– Я люблю тебя… Слышишь? Помнишь тот бал? Твой первый бал. Ты танцевала менуэт с каким-то расфуфыренным павлином. Он скакал вокруг тебя, взбрыкивая ногами, а я смотрел и уже знал, что это Ты. Помнишь, я поцеловал тебя в берёзовой роще? Ты плакала, а я чувствовал, как каждая твоя слезинка прожигает мне сердце, будто «королевская водка»[1] внутренности. И так хотелось высушить губами твои слёзы… Я испугался. Сказал себе, что должен бежать, спасаться, иначе пропаду, растворюсь в тебе без остатка. Но я не смог, меня тянуло к тебе. Я держал себя холодно и отстранённо, а внутри всё дрожало от каждого твоего взгляда. А Купальскую ночь помнишь? Я сходил с ума, грезил о тебе, мечтал, как подхвачу тебя на руки, отнесу в травяную постель и буду целовать, пока не задохнусь от счастья и не умру. Лиза, я помню каждую ночь с тобой, каждый твой вздох, взгляд, стон. Я знаю вкус твоих губ, запах твоих волос. Зачем мне чужая безнравная жеманница? Зачем мне кто-то, когда есть ты? Я не смогу жить без тебя… Я всегда буду только твой…
Слова кончились. Их и так оказалось слишком много. Кто бы мог подумать, что он сможет выговорить этакое вслух… Полгода назад умер бы от стыда, произнося подобные вещи, а теперь было всё равно.
Он смотрел ей в глаза снизу вверх, видел в них своё отражение и бесконечную опасную глубину, словно в стоя́щих друг против друга зеркалах. А всякий знает, если в лунную ночь заглянуть в галерею зеркальных отражений, можно увидеть там призраков, чудовищ и даже собственную душу…
Вздрогнув длинно, всем телом, Лиза положила руки ему на плечи, тронула заросшую щетиной щеку, несмело погладила по волосам, и Алексей обессиленно закрыл глаза и уткнулся лицом в тяжёлую длинную юбку.
* * *
[1] Королевская (царская) водка – смесь концентрированных азотной и соляной кислот, взятых в соотношении 1:3 по объёму.
* * *
Безрадостное, серое небо над Петербургом всё никак не могло решить, продолжать ли мрачно глядеться в свинцовое зеркало Невы или же разрыдаться настоящим дождём. Пару раз всплакнуло, но не всерьёз, а так, больше для вида.
Проводив Лизу и Сашу в Торосово, Алексей в тот же день вернулся в столицу – увольнение заканчивалось, он должен был явиться в полк. Неповоротливый, как золочёная колымага Ивана Грозного, комплот стараниями Лестока и Грюнштейна постепенно разгонялся. Алексей хоть и слыл в той колеснице спицей далеко не главной, а всё же чувство долга призывало быть в гуще событий. Вот только имевшуюся загвоздку требовалось устранить…
После того как они оба пришли в себя, Лиза рассказала ему про Матвея Громова, свой визит к нему и его угрозы. Слушая сбивчивый рассказ, Алексей изумлялся – как это он всё ещё на свободе? Ведь Громов, оказывается, следил за ним аж с прошлой зимы. Целый год! Так отчего же его по сию пору не арестовали?
Вернувшись в казармы, Алексей обнаружил там одного из дворовых людей с запиской от Лизы и, прочитав послание, едва не заплакал от нежности, благодарности и счастья. Даже оскорблённая до глубины души, несчастная, уверенная, что муж ей изменил, перед отъездом в дальнее имение Лиза сообщила ему о грозящей опасности. Преодолела обиду и боль, и сделала всё, чтобы его спасти. И несклонный к романтическим порывам Алексей, представив, как она писала, глотая слёзы, сделал то, чего не делал ни разу в жизни – поцеловал торопливо начертанные строчки.
На следующий день, едва кончились экзерциции, Алексей отправился на квартиру к фискалу. Хозяина дома не оказалось, и, спрятавшись за сараем, он принялся ждать.
Небо к вечеру внезапно прояснилось, низкий плоский потолок серой парусины вдруг истаял, и над ним явился высокий чёрно-синий купол, усыпанный россыпью льдистых искр. Взошла луна, белая, почти круглая, лишь с правого боку чуть неровная, будто телёнок лизнул.
Громов появился после восьми, сразу, едва смолкли вдали колокола на башне Адмиралтейства. Алексей рассматривал его с интересом – стоптанные сапоги, поношенная епанча, на треуголке никаких галунов, да и на сгибах изрядно потёрта. Жилось, как видно, ему не слишком-то изобильно. Сам он был высок – выше на целую голову, но из-за опущенных ссутуленных плеч казался ниже ростом. Кажется, тощая епанчишка грела плохо – шагал фискал быстро, зябко ёжась и втягивая в плечи голову.
Когда до крыльца флигеля оставалось саженей пять, Алексей вышел навстречу. Громов остановился. Уже совсем стемнело, но полная луна освещала двор не хуже, чем днём.
– Пришёл? – Губы Громова изогнулись в неприятной усмешке. – Долго же тебе пришлось соображать. Таким, как ты, не в комплоты вязаться, а в деревне капусту полоть – самое дело.
– Кажется, мы с вами не столь коротки, чтобы вы говорили мне «ты».
– У нас тем, кто на дыбе висит, «вы» не говорят.
– Я покуда не на дыбе, так что извольте вести себя подобающе.
– Тать и мятежник вежества не стоит. А на дыбу тебя не сегодня-завтра вздёрнут, не сомневайся.
– Кстати, утолите моё любопытство – отчего я всё ещё не на ней, коли вы уж год назад знали, кто я такой? На вашего главного людоеда что-то не похоже… У вас ведь всех без разбору хватают по первому подозрению, виновных, невиновных – какая разница. И расследовать ничего не надобно – пятки поджарить, сам признается. Так с чего ко мне вдруг этакое деликатство?
– Ушаков про твои подвиги не знает. Пока. Я сам тебя выследил.
– Выслужиться хотели, – понимающе усмехнулся Алексей.
– А хоть бы и выслужиться! Тебе чего надо? Зачем пожаловал?
– Как? Вы разве не поняли? – Алексей удивился. – Убить вас, разумеется. Будете драться, как подобает дворянину, или предпочитаете быть заколотым, будто свинья?
Дуэль вышла нарочитым лицемерием. Разве могла жалкая канцелярская крыса хоть как-то противостоять капралу лучшего гвардейского полка? Секунд через двадцать после начала боя шпага Громова с лязгом отлетела в сторону. И едва она коснулась земли, Алексей понял, какую ошибку совершил…
Одно дело убить человека в пылу сражения, и вовсе другое заколоть безоружного, к которому к тому же не испытываешь особой ненависти. А убивать было необходимо. Если бы от Громова зависела лишь собственная его участь, можно было бы затеять переговоры, но на кону судьба Саши и Лизы – ставка несравнимая с жизнью подлого фискала.
Наступая на врага, Алексей припёр его к стене флигеля, и кончик шпаги уткнулся в шею побеждённого. Оставалось сделать одно лишь лёгкое движение кистью, но именно оно-то никак и не давалось. Рука стала каменной, отказываясь шевелиться. Алексей медлил, собираясь с духом.
– Что, капрал, убить человека, это тебе не курёнка зарезать? – просипел Громов и усмехнулся белыми сухими губами. – Помочь тебе? Ты настоящий дворянин, кичишься этим… Но ты гад и мерзавец! Бунтовщик!
– Моего отца арестовали по ложному доносу!
– Да плевать! – Глаза Громова яростно засверкали, на шее вздулись жилы. – Неважно, за дело его арестовали или нет! Речь не о нём, а о тебе… Ты же не думаешь ни о ком, кроме себя! Втянул в крамолу ни в чём не повинных людей, которые теперь из-за тебя головы сложат. Тебе нет дела ни до чего, кроме твоих амбиций! Жаль, не увижу, как ты сдохнешь на Обжорном рынке[2]!
У Алексея потемнело в глазах. Надо было заканчивать этот гадкий спектакль.
– Спасибо за помощь. Теперь убить вас и впрямь будет гораздо проще.
– Уже нет, – раздался сзади незнакомый женский голос, и в затылок Алексею упёрлось что-то холодное и твёрдое. – Не вздумайте дёргаться – застрелю.
* * *
[2] Площадь в Санкт-Петербурге, где проводились публичные казни.
* * *
– Сударыня, вы играете в шахматы?
Алексей кожей затылка почувствовал, как дрогнул прижатый к голове ствол, должно быть, женщина несколько растерялась.
– Немного. Вы хотите предложить мне партию?
– Замечательно. Значит, не придётся объяснять, что такое «пат».
– Пат? – В голосе за спиной зазвучало недоумение.
– Уходи, Маргарета! – заговорил вдруг Громов. – Мы разберёмся сами!
– Вот только результат этого разбора меня вряд ли обрадует, – фыркнула невидимая собеседница и обратилась к Алексею: – Так к чему шахматные аллегории?
– Мы с вами находимся в ситуации, которая в этой благородной игре называется патовой – ни вы, ни я не можем сделать то, что хотим. Если я убью вашего друга, вы застрелите меня, а мне хотелось бы ещё пожить… Вы тоже не можете меня убить…
– Это ещё почему?
– Потому что моя шпага нацелена вашему другу в сонную жилу, если вы спустите курок, во время судорог агонии рука моя может дёрнуться, повредить кровоток, и тогда господин Громов неминуемо умрёт…
– И что же дальше? Мы так и станем стоять здесь, покуда не превратимся в ледяных болванов? Я не кровожадна, сударь, если вы пообещаете не убивать Матиса, уберу свой штуцер.
– Увы, сударыня, не могу этого обещать. Сам по себе ваш приятель никоим образом меня не интересует, но я должен убить его. Он угрожает жизням моей жены и моего сына.
– Жизни вашей жены не угрожает никто, кроме вас самого! – подал голос Громов, и Алексей с удивлением заметил, что тот теперь говорит ему «вы».
– Это не ваша забота! О моей жене я позабочусь сам!
– Вашими заботами она со дня на день окажется в остроге!
– С вашей помощью, не иначе!
– Стоп! – резко проговорила невидимая дама. – Подобными методами нашего конфликта не разрешить. Уберите шпагу, господин Ладыженский, обещаю, что не выстрелю в вас, если вы не причините ему вреда. И будьте любезны оба пройти в дом.
Жесткий предмет, упиравшийся в затылок, исчез, за спиной послышались отступившие шаги. Чуть поколебавшись, Алексей опустил шпагу. Ему вдруг до рези в груди захотелось жить. Обнимать Лизу, держать на руках сына, играть с Филиппом в шахматы, тренироваться на шпагах с Володей…
Не спуская с противника глаз, он тоже сделал шаг назад, но убирать клинок в ножны не спешил.
Громов остался стоять, где стоял, смотрел он теперь не на Алексея, а куда-то за его спину, очевидно, на даму.
– Идите в дом, господа, – послышался сзади голос, и теперь Алексею почудились в нём жалобные нотки. – Вас обоих, конечно, горячит благородная ненависть, а вот я скоро превращусь в замороженный окорок!
И она шмыгнула носом.
Алексей обернулся. В нескольких шагах сзади стояла пухленькая невысокая женщина, штуцер в её ручках смотрелся настоящей гаубицей. На ней было лишь модное платье с фижмами и широким вырезом, огненно-рыжие кудри, неприкрытые головным убором, растрепались, довольно внушительный по размеру нос покраснел и подозрительно хлюпал, а сама она непроизвольно мелко дрожала.
Ситуация напоминала глупый сон. Вздохнув, Алексей покорился.
– Куда идти, сударыня?
Она жестом указала на стоявший по соседству с флигелем большой дом – дверь заднего крыльца была распахнута, на пороге топталась испуганная служанка в крахмальном чепце и со свечой в руках. Алексей пошёл в дом.
– Ты с ума сошла! Ты же совсем замёрзла! – услышал он шёпот за плечом и краем глаза увидел, как его противник подхватил валявшуюся на ступенях флигеля епанчу, что была сброшена перед поединком, и быстро укутал им даму.
* * *
Маргарета рассадила гостей по разные стороны большого обеденного стола, сама расположилась между ними.
На своего противника Матвей старался не смотреть, иначе начинало трясти от унижения и злости. Как легко, точно с жалким калекой, тот разделался с ним! А он сам – мало что гол, хвор, убог, служит в месте, куда благородный человек по собственной воле и зайти-то почтёт за бесчестье – и то не служит, а прозябает, так ещё и шпагу в руках держать толком не умеет… И Маргарета видела его позор… Да не просто видела, ещё и жизнь ему, никчемушному, спасла…
Ух, как же он ненавидел Ладыженского! С какой радостью полюбовался бы, как тот лишится головы. Собственноручно убил бы…
Перепуганная Марта принесла кофий, пока разливала, чашки в дрожащих руках жалобно звякали. Наполнив их, спешно ретировалась. К напитку никто не притронулся, но по комнате разлился пряный кофейный дух. Этот запах, такой уютный, домашний несколько убаюкал метавшихся в душе Матвея демонов.
Он даже нашёл в себе силы искоса взглянуть на врага. Тот сидел, напряжённый, точно натянутая арбалетная тетива, глядел хмуро, исподлобья. Ни злорадства, ни пренебрежения в холодном лице не было. Впрочем, смотрел он на Маргарету, поверженного противника вниманием не жаловал.
– Ну, господа, – Маргарета по очереди взглянула на обоих, – давайте попробуем договориться.
– Боюсь, сие будет нелегко, – подал голос Ладыженский. – Господин Громов угрожает моим близким, и я намерен устранить угрозу любым путём.
– А если Матис даст слово чести, что не сделает ничего, что повредило бы вашей семье, вы согласитесь забыть о его существовании?
Матвей вспыхнул, но возразить не успел.
– Если бы дело касалось лишь моей жизни, я бы удовлетворился подобным обещанием, но женой и ребёнком рисковать не могу… Ваш друг запятнал себя службой в пыточном застенке, и слово «честь» к нему вряд ли применимо…
