Текст книги "Вне правил (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)
= 7 =
Несусь по двору к дому, со скоростью световой волны. Мне так жарко, до головокружения. И дрожу отчего-то, как осиновый лист на ветру.
Не дай бог, кому – то из соседей наткнуться на мой внешний вид. Всем сразу станет понятно, что произошло в бане.
Обо мне итак слава на всю деревню, не очень хорошая. Не хочу об этом вспоминать, но почему – то вспоминаю, как на летних каникулах гостила у бабули, когда она была еще жива и, один из парней местных, в точности, как этот мажор недолеланный, пытался ко мне пристать.
В сердцах крикнула, чтоб у него руки отсохли. Поделом, конечно, что ему тем же вечером руку в драке сломали, но и мне перепало, ходить с клеймом «дурного глаза» на лбу.
Дурость же полная. Покалечили то его, его же друзья, с которыми он до этого самогон литрами хлестал, а виновата я.
Сжимаю в кулаке трусики и приваливаюсь к двери, заскочив дом. Смахиваю, капли пота с виска и растираю, покрытую пупырками, кожу на шее.
Задыхаюсь и всхлипываю.
Сожалею. Нет, не о том, что я взбесившегося жеребца ковшиком приложила и тазик на его, в край, озабоченную голову надела. Сожалею, что вообще, все это затеяла.
Похитить человека, это ж надо додуматься. Оно само вышло. Увы, сделанного – не воротишь.
Права была баба Сима, что кроме бед и неприятностей ничего хорошего моя затея, не принесет. Чего уж теперь, отпущу, и он сразу в полицию побежит, а у меня с ними итак напряженные отношения.
Прижимаю руку ко рту и гашу отчаянный крик.
Нельзя мне в полицию! Нельзя!!
Я маму привезла в Бабенки, чтобы отвести от себя подозрения и лишний раз не показываться им на глаза.
Господи – боже, Яся, что на тебя нашло?
Черт тебя дернул подсыпать этому идиоту, с муравьями в штанах, снотворное и похитить. Честно признаюсь, что не думала о последствиях.
На Натана Мерехова я подписана в соцсетях. Он и его двое таких же друзей – короли клубных вечеринок. Богатые и знаменитые. Не вздыхала тайком, и уж точно не мечтала о таком ухажере. Просто, когда смотрела на фотки, отвлекалась от своих серых будней перед сном. А уж когда он на нашей заправке появился – опешила. Ну и..
Что случилось, то случилось.
Но он придурок. И этого придурка мне предстоит на себе женить. Даже не спрашивайте, ради чего. Там совсем мрак. Возможно, я убила человека. Защищаясь, но кто в это поверит.
Парни – моя больная тема. Я их обхожу десятой дорогой. Вообще, ко всем мужчинам отношусь с опаской, кроме Захара, мы с ним с раннего детства дружим, и он мне, как брат. Другие, так и наровят под юбку забраться. Словно обезумевшие мухи липнут, только мне оно не надо.
Сердце с грохотом обваливается в груди. Пять минут, кабы не больше, стою и подпираю дверь. Ноги трясутся, что и шага не сделаю.
Он же меня чуть не изнасиловал. Как с ним о чем – то разговаривать, если у него вместо мозгов козьи шарики?
Угрожать? Манипулировать? Давить?
Знать бы еще, как это делается.
Когда тебе девятнадцать лет, а проблем и обязанностей навалилось, будто все сорок пять. Я не справляюсь, а временами не соображаю, в какую дырку щемиться.
Еще минуту пускаю нюни, потом глубоко вздыхаю и беру себя в руки. Дел и хлопот под завязку. Некогда мне, сопли на кулак мотать.
Ну, полапал он меня, ущерб – то незначительный. По сравнению с отчимом, Натан, хотя бы внешне, не вызывает омерзения. Только что дебил конченный, а так переживу.
Пуганая я, не единожды. Бывало и похуже.
Надеваю трусики и, кажется, руки этого засранца Натана Мерехова на себе чувствую. Все меня истискал возбужденный вепрь. Совсем дикий. Щеки, губы, грудь в особенности, горят, будто их крапивой нахлестало.
Ума не приложу как, но все же переключаюсь.
Заглянув к маме в комнату, вижу, что она проснулась. Подняв голову, помогаю ей попить. Даю лекарство, расписанное строго по часам. Не забывая улыбаться и бодро щебетать.
Потом иду на кухню и ставлю чайник на газовую конфорку. Пекло на улице и маму надобно обтереть. Постель поменять. Гречневый суп в блендере измельчить. Накормить.
Маму полностью парализовало после инсульта. Уже четыре года прошло с тех пор, как я стала за ней ухаживать. Как будто этого горя нам мало, теперь еще и…
– Ясенька … детка… беда… Яся. ой, беда, беда, беда, – Баба Сима с порога вопит и причитает, заламывая руки.
Запыхавшись от бега, падает на деревянный табурет и, смахнув с головы косынку, обтирает ей вспотевшее лицо.
Вздыхаю и боюсь спрашивать. У меня прям сердце колет от нехорошего предчувствия.
– Баб, Сим. Давай уже, – наливаю ей в стакан брусничного морса. Терпеливо жду, пока она его выпьет и внятно изложит, к чему весь переполох средь бела дня. Поводов беспокоиться куча. Выбирай любой.
– Яся. ох. Яся… этот хрен моржовый, участковый наш, чтоб у него хер – то отсох, как вспомню, как он Ирку – то свою по деревне топором гонял пьяный…
– Ба, ближе к теме, чего он учудил, – обняв за плечи, стараюсь успокоить взбудораженную старушку.
– Как чего… тебя разыскивает… ходит у всех выспрашивает, что, как, да почему из города сбежала. От, ирод поганый, чтоб ему самогон в горло не лез, чтоб у него хуй до конца дней на полшестого лежал, а Ирка гуляла со всеми дальнобойщиками, что к ней в кафе заезжают. Чтоб зазря не наговаривал на жену-то. Идишь мент, он и в Африке мент. По мне, так говно в проруби болтается и не тонет.
– Это кто это не тонет, Серафима Кондратьевна? Повторите – ка для протокольчика.
Оборачиваемся, вытаращив на вошедшего участкового четыре глаза. Розовый тюль порхает над его головой, как фата невесты.
Потрясенно молчу. Именно, глотаю со страху собственный язык. Потому, что страшно, что он заявился по мою грешную душу. Обнаружит прикованного цепью Натана и грозит Ясе Строгой, колония строгого режима.
= 8 =
– Что ж вы замолчали, Серафима Кондратьевна. По какому такому праву, полицейского при исполнении, так сказать, его прямого долга, говном кличите? – участковый обводит нас с бабой Симой хмурым взглядом из-под насупленных густых бровей. Чешет кулаком красный от, частых злоупотреблений спиртным, нос, больше похожий на поросячий пятак.
Ничего хорошего. Ничего.
Он до дикости напоминает мне отчима. Один в один. Тоже, кстати, носит погоны, но какой-либо маломальской честью не наделён.
У меня ноги подкашиваются. Приседаю на табурет, мелко вздохнув. Баба Сима принимается интенсивно растирать мне спину. Было бы неплохо залиться краской от волнений но, вместо этого, я бледнею и злюсь. От того, что верчусь волчком, что – то предпринимаю, но в итоге, все становится еще хуже. На мне мама, я сама по себе личность второстепенная.
Обидно до слез, что ничего не получается. Все идет наперекосяк.
– Ты, Николаша, к словам не цепляйся. Как, значит, это говно для удобрения почвы покупал у маво деда, так и нюхал его, и на язык пробовал. Хороший же навозец? – бойкая старушка, которой палец в рот не клади – откусит, хитро поглядывает на участкового, тот бедный мигом тушуется, обладая весом больше ста килограмм и животом напоминающим аквариум, не хилых размеров.
– Я ж и не спорю, что хороший. Растет все, как на дрожжах, – выколачивает, пыхтя и обтирая носовым платочком подпотевший лоб. Голубая рубашка потемнела от мокрых пятен на груди и подмышками, что смотрится крайне неопрятно. Да и запашок, так себе, вкупе с вонью его одекалона.
– Вот и я говорю. Хорошего человека, как того навоза, много не бывает.
С укором на нее гляжу, мол, не лучшее время гасить полицейского скабрезными шуточками.
– Ох, юлишь ты, Серафима Кондратьевна. Юлишь. Ну, дак, ладно, я ж не к тебе, а к Ярославне нашей распрекрасной.
Тяжко вздыхаю, но глядя ему в глаза, воинственно щурюсь.
– А по какому вопросу? – для убедительности еще и руки на груди скрещиваю. Нас на «слабо» не возьмешь. Отпираться буду до последнего. Верчусь на заднице, словно ее из – под низу подпекает. Не знаю куда руки деть, чем и выдаю волнение и нервозность.
Знает кошка, чье мясо съела. Вот и я знаю, какого черта лысого он приперся.
– Нам в отдел ориентировку принесли. Отца твоего разыскивают. Хотел вот спросить, когда в последний раз видела его, Ярослава премудрая.
– Неделю назад, перед тем как сюда приехать. Он нам вещи помогал в машину грузить, – нагло вру, будто креста на мне нет. Не моргаю, но пальцы за спиной скрещиваю. Вроде, как сказанное за ложь не считается.
– А звонил когда в последний раз?
– Никогда. Рад был он, от нас избавиться. Мама же лежачая, мешала ему…. всяких там разных в дом водить, вот я и перевезла ее на свежий воздух в бабушкин дом.
– Мгуму.., – жует мясистые губы и пишет что-то у себя в папочке, – Отношения, значит, у вас не ладились.
– Не ладились и что. Ты чего к девке-то пристал, она бедная из сил выбивается. Работает на заправке в ночную смену, за матерью больной ухаживает. Чего это? Чего? – баба Сима подхватывается и бульдозером прет на участкового, толкая внушительным бюстом за порог.
– Да, ничего я, баб Сим. Велено допросить, я и допрашиваю, – отбивается он, путаясь в тюли, как в розовой паутине.
Пока они препираются, дурнота ползет вверх по горлу. Сглатываю ее, сглатываю, но никак.
– Раз мать твоя супружеский долг не исполняет, с тебя спрошу…
Отчим валит меня на кровать, шаря по ногам. Задирает на мне худи. Трогает живот под спортивной майкой. Губы тянет намереваясь присосаться ко рту. Глаза у него возбужденные и бешенные, буквально, навыкат лезут из орбит. На белках красные прожилки виднеются. Воняет протухшей рыбой и горьким пивом, меня тошнит от запаха и омерзения. И передергивает от его прикосновений.
– Не бойся, дочка. Папка больно не сделает. Хорошо же будет… не ломайся, слышь… Папка тебя приласкает, так что как шелковая станешь….слышишь…
Я слышу, как гулко стучит мое сердце. Слышу, как трещит ткань на одежде. Слышу…
Воспоминания, как резко накатили, так и отступают.
С улицы доносится заливистый собачий лай. Что служит тому причиной, несложно догадаться. В открытые настежь окна отчетливо слышится затейливая брань. Брутально и со вкусом, Натан поливает взбеленившегося пса отборным матом, и я таких выражений никогда не слышала.
Не умен, но на ругательства подкован. И руки совать, куда не следует, мастер. Целуется, как не отрицай, он очень даже ничего. Вот именно, что ничего. Ничего, это не значит. Хам и подлец. Убила бы…
Не мог спокойно в бане посидеть, пока…
Пулей подрываюсь и выскакиваю, вслед за бабой Симой и участковым. Ускорившийся пульс тарахтит в ушах дробью. У меня, блин, перепонки ощутимо по слуховым проходам гуляют, так все колотится. Забываю надеть шлепанцы и мчусь по нагретой дорожке босиком.
Подошвы колет мелкими камушками, затем щекочет порослью травки.
Нет! Нет! Нет!
Кошмар! Это какой – то кошмар – кошмарище! Ущипните меня и я проснусь.
Писец!
Достигаю конечного пункта с опозданием.
Мысли путаются, словно пряжа в мотке. Бегут врассыпную, что мне их не поймать. Дышу, как загнанная лошадь, вдавив кисти в колени и согнувшись надвое.
– Ясенька – зайка, ключик мне принеси, а то я нечаянно себя приковал, – выталкивает мажористый упырь, обаятельно мне улыбаясь.
– А вы кто? Местных я всех знаю и родственников их, – с подозрением тянет участковый.
– Ясь, сама скажешь или мне доверишь, – грамотный стеб я слышу в каждой произнесенной им букве. Злобно сверкает зелеными глазами в мою сторону и потирает ладони. Что мне остается, кроме как, смотреть на стильного идола и дуть от негодования ноздри.
Натан не спеша потягивается, разминая налитые во всех нужных местах мускулы. Срывает травинку и берет ее в рот. Довольно длительно грызет сочный стебелек мокрицы.
Моя бабуля собирала травы, и я их все наизусть знаю. Вот и двор усеян всякой полезной зеленью. Ухаживать некогда было, да и некому. В целом, тут, куда не ступи – сплошная благодать.
Натана я бы от всей души жгучей крапивой натерла. А еще лучше в заросли борщевика заманила, чтоб его самодовольная харя волдырями покрылась и перестала излучать сияние победителя.
– Яся у меня строгая и стеснительная. Боится сказать, что бойфренда пригласила в гости. Народ у вас сильно закомплексованный, не поймут или осудят. Да, Ясь? – вещает с наносным интересом. Словно и впрямь, ему важно мое мнение.
– Типа того, – брякаю, совершенно не подозревая чего от него ожидать.
– А вообще, мы скоро поженимся. Люблю – не могу. Так и хочется ее ….– толкает сквозь зубы и нарочно оставляет предложение не оконченным.
Всколыхнувшимися фибрами ощущаю, как на одну проблему становится больше. Другая, кажется, отпала, или….
Теряюсь в предположениях, что за оса укусила Натана, и чувствую, как тот самый писец, обнимает меня со спины.
= 9 =
Обескуражено округляю глаза. Язык присох к небу. Редко со мной случается словесный стопор, но Натану респект. Справился на «ура», ввергнув меня в состояние близкое к шоковому.
Высокий такой, мускулистый. Ни дать, ни взять, самый мужественный образец для, залайканного дрожащими девичьими пальчикам, сторис. На фоне неухоженного сельского пейзажа смотрится, как инопланетное существо, по ошибке залетевшее не в то столетие.
Взять, к примеру его смарт – часы и уличный туалет, а через два метра стоящий летний душ, обитый выгоревшей клеенкой. Не его это мир, и не его окружение.
Баба Сима, участковый, я – все не то.
Практически все присутствующие потрясены.
Полная катастрофа. Столько напряжения скапливается в воздухе, тронь и заискрит.
Яся учудила – Ясе и разгребать.
Хотя, на широкие плечи и прекрасно прокаченные бицепсы, очень даже заглядываюсь. Никто из моих знакомых привлекательными банками не блещет. Про поцелуи его думаю, глядя на бессовестные губы, растянутые в коварной белоснежной улыбке.
– А где свадьбу играть будете? – вклинивается в мои неправильные мысли участковый.
Натан проезжается пошлым взглядом по всем моим округлостям. В упор таращится на грудь. Протягивает языком по губам, якобы напоминая, что он с ней вытворял.
Каков подлец!
Сволочь!
Соски до сих пор пощипывает от, учиненного им, зверства.
Мало я ему вмазала. Надо было еще кипятком ошпарить. Бесстыжий!
Ситуация хреновей некуда. Чтобы я сейчас не сказала, он может выкрутить против.
– Ясенька – зайка, а если мы здесь свадьбу проведем… в деревне? – помигивает, словно спускает, заряженным злобой взглядом, курок, – Мне лично похер где. Главное, чтобы ты как можно скорей стала моей… И в горе и в радости. Навечно, – породистый кобель очень убедительно отыгрывает партию безумно влюбленного.
Мы с бабой Симой, естественно, замерли, ожидая того самого момента в постановке, где висящее на стене ружье, стреляет в конце драмы.
– Владыка сердца моего …. не торопись. К свадьбе нужно тщательно готовиться. У меня даже платья нет, – натянуто давлю, не разжимая губ.
– Вообще, нет ни какой проблемы. Телефон мне принеси и к вечеру будет платье, кольца и свадебный кортеж. с мигалками. Иу – иу-иу… думаю, еще браслеты парные заказать из драгметалла, – выбивает Мерехов с таким агрессивным нахлестом, что у меня холодок льется по всему позвоночнику.
Очень мелочно стебаться, когда я ему ответить не могу. Я, ведь, прекрасно понимаю, на что он намекает. Но здесь что-то нечисто, хотел бы сдать в полицию – сдал. Вот участковый водит изумленными глазами от меня к нему, но Натан отчего – то молчит.
Вижу, что мстит. Даже не догадываюсь – знаю. Избавится от цепи и так меня отчихвостит, мало не покажется. Голову ломаю, какого рода возмездие мне уготовано.
Буйвол неуправляемый, вот кто он. Может сотворить все, что угодно.
Ясяяя, как же тебя угораздило, так вляпаться?
Душок от ситуации аналогичный, неприятному амбре коровьей лепешки.
Ничего от него уже не хочу. Ни-че-го. Хочу, мирно свести все на нет и забыть. Не поможет он мне ничем, лишь усугубит.
– Куда торопишься, скорострельный ты мой, – разливаю елейным голоском. Толкаю руки по бокам бедер, и как могу, сохраняю образ тигрицы.
Боже, Яся, боже! Что же ты натворила?!!! Какого черта привлекла к себе, выманив его из табакерки.
Тьфу, ты!
Из авто его паршивого. Катился бы себе дальше.
– Жениться тороплюсь, вдруг раньше меня кто-то сорвет ядовитый цветочек.
Фигу ему что ли скрутить?
Пусть и не думает приближаться. Наглую рожу с ехидной ухмылкой в лохмотья расцарапаю. У меня, как у кошки, шерсть дыбом, от его завуалированных похабных ассоциаций.
– Лапушечек мой, репейничек приставучий, – кто бы знал чего мне стоит, держать на лице умиление глядя в развратный прищур и ехидный залом на губах, этого кавалера с орденом пошлой придури на всю грудь, – Ты ж прилип, как банный лист, к моей жо. сердцу моему. Вовек не оторвать, любимый. Вовек. Вон, как та цепь, лягу на твою шею и удушу в объятиях, – толкаю скоропалительно и тут бы впору зажмуриться, но я не жмурюсь. Постукивая босой ступней по земле, выбрасываю последний козырь из рукава, – Ключик – то у Захара, а его до завтра дома не будет. Как жаль. как жаль… сидеть тебе на цепи почти полные сутки.
Тяжко вздыхаю, приложив ладошки на грудь. В целом, прикрываюсь от той жадности, какой он обжигает трепещущие от волнений холмики.
– Да как это так! – возмутившись, участковый перебарщивает с диапазоном и слетает на фальцет. Откашливается и налегает с требованием на бабу Симу, пока что хранящую обет молчания, – Баб, Сим. Ты чего стоишь. Тащи сюда болгарку и фрезу потолще захвати. Такую, чтоб метал, как марлю, одним разом перепилит. Негоже, чтобы человек, будто он пес лишайный, на привязи маялся.
– Нету у нас болгарки. В пень иди корявый, без тебя разберемся, – осекает его добрые намерения бабуля.
– Агась, как нету – то. Дед твой вчерась сам лично мне хвастался, что ему внук по акции в интернете достойный агрегат выписал. Склероз что ли наведался в твою седую голову, мать? Не помнишь, чего у вас есть, а чего нет?
– Дед мой – трепло превостатейное. А ты, поди, зенки залил самогонкой и перепутал все?
– Да ты, Серафима Кондратьевна, выражения выбирай. Я уже вторую неделю ни-ни. Трезв был, как стеклышко.
– Трезвый он. Ишь ты! – баба Сима фыркает, – С тебя весь самогон через год выветрится. Не меньше… Нукась дыхни-ка
– Хуу – полицейский дает ей струю воздуха в лицо.
Мы с Натаном синхронно поднимаем брови и кривимся, перейдя в беззвучный режим наблюдения. Объективно говоря, мне и самой смешно.
– Ой, ой. чесноком – то как прет. Нажрался то, нажрался… От вампиров что – ль? Так, Николаша, ты сам упырь окаянный. Иди отсюдова. Иди давай, и не дыши на меня.
– То дыши, то не дыши. Определись уже, баб Сим.
Прыснуть бы и разоржаться, но в эту секунду решается моя судьба. К сожалению, зависит она от одного раздражающего и конкретного человека.
– Может, хватит ломать комедию. Сам бы давно сходил и принес, – Натан недовольно хрустит голосом, по всему устав созерцать рядовой сельский спектакль под названием «Баба Сима на тропе войны»
Я не ввязываюсь, потому что знаю наверняка – ее не переспоришь, не переговоришь и не испугаешь грозным ворчанием.
– А вот ты прав. Так я и сделаю. Обожди минутку, парень, – поддакивает участковый и завязав препираться, быстрым шагом устремляется к плетеной изгороди разделяющей наши дворы.
– Ах, еж, твою маковку! – всплеснув руками, баба Сима первым делом бросает на меня сочувствующий взгляд. Я и сама понимаю, что неминуемый крах не остановить. Заваренная мной каша, с каждой секундой становится гуще.
Она спешит за участковым, чтобы хоть как-то его задержать. Гляжу с тоской на удерживающую Натана цепь и каменею. Стою словно в воду опущенная.
– С нетерпением жду первую брачную ночь. Попрощайся с девственностью, Царевна – лягушка. Можешь оплакать, полчаса у тебя в запасе есть, – дразнит меня приглушенно, присыпая сверху удовлетворенным смехом.
– Ты до нее не доживешь, – огрызаюсь на автомате.
= 10 =
Обтерев маму ромашковой водой, расчесываю ей волосы и заплетаю в аккуратную косу. Они у нее до сих пор очень красивые. Мягкие и шелковистые. Вообще, она раньше носила длинные, до самой талии. Я укорачиваю по плечи для удобства.
– Как только поправишься, в санаторий съездим. Будем гулять, дышать свежим воздухом, – не перестаю вслух пересказывать свои глобальные мечты.
Да, мне больше ничего и не надо. Появилась бы речь. Двигательные функции хоть немного восстановились. Элементарно держать ложку, кивать, переворачиваться.
Про начать ходить, это уж и разряда несбыточного. Я наловчилась делать массаж и щадящую гимнастику, чтоб атрофии не случилось. За медсестрами подсматривала и расспрашивала. Так и нахваталась всего понемногу. Гугл в помощь, там тоже куча полезной инфы.
– Мам, – губы трясутся, изо всех сил держусь, чтобы не расплакаться, – Мамочка, скажи мне, что все наладится. Не важно, как скоро… просто скажи мне. Яся – доченька не плачь.
Носом все – таки шмыгаю. Выпячиваю губы и дую себе на лицо. Принимаюсь интенсивно обмахиваться.
Не реви. Не реви. Не реви.
Ты же не жалкая плакса. Не реви.
Пуфф… Все. Кажется, отпустило.
Целую мамочку в обе щеки. Она смотрит на меня, все понимая. Печалью заволокло глаза. Из уголков катятся дорожки слез.
– Мам, нам плакать нельзя и расстраиваться тоже. Держимся, мамуль, друг за друга. Баба Сима нас в обиду не даст никому. Я тебе потом расскажу, как она участкового в асфальт укатала. Он чуть не рассыпался в извинениях. Прикинь.
Оборачиваюсь к двери на тревожный стук. Тонюсенький крючок встряхивается, как и мое бедолажное сердечко.
Мотанувшись вдоль ребер, оно теряет сознание и колотиться перестает на мгновение.
– Ясенька, детка это я баб Сима открывай.
Резво подпрыгиваю, едва не столкнув с табурета чашку с водой. Открываю, дрожа конечностями, как детская погремушка.
– Что там? – спрашиваю, практически не дыша.
– Все. Нам писда! Цепь срезали, – оглашает баб Сима громким шепотом. Заглянув через мое плечо, кричит маме так громко, что наверно на том конце улицы слышно, – Лидусь, какая же ты у нас красотка, хоть сватов приглашай. Вставай уже, давай нечего в сорок пять лет-то пластом лежать, – трет мне плечи, разминая, как боксеру, перед финальным боем, – Яська, я правда не знаю, чо с этим мажористым мурлом будем делать. Он жеж злющий, как волчара голодная. Порвет и тебя, и меня, и пол деревни заодно.
– Побудь пока с мамой, а я с ним поговорю.
Ох, и наивная ты Яся.
Поговорит она.
С кем?
О чем?
Уверена, на все двести процентов, что Натан мне и слово не даст произнести.
Всегда можно выкрутиться. Держаться подальше от уединенных мест. Бань, сараев и всяких отрезанных от посторонних глаз закутков.
Блин, блин чего я на заправке перцовый баллончик не взяла. Еще же смотрела на него, но потом сменщица пришла. Не до этого стала. Ноги гудели, глаза слипались, поясница ныла от напряжения. Нервы шатались во стороны. Охота было лечь, лежать и не двигаться.
Выхожу во двор, будучи убежденной, что участковый тире любитель точить лясы со всем подряд, держит бешеное животное по имени Натан Мерехова, очередным мифом, как они в девяностых какого-то Мишку Япончика со всех сторон обложили. Про стрельбу, погони, засады и боевое ранение тире шрам от аппендицита, а никак не ножевое на пол живота.
Баба Сима так и зовет его в нерабочее время Колька – Брехня.
С чего начать разговор, я не успеваю придумать. Натыкаюсь взглядом на Натана. Он сидит на лавочке, вытянув ноги.
Вроде, как поспокойней выглядит.
– Тачка моя где?
– Точно не знаю, ее Захар где-то около старого коровника спрятал. Недалеко от речки.
– Пошли, будем искать, заодно искупаемся. Второй день из-за тебя в душ не хожу.
Мысли с треском рассыпаются на символы без обозначения.
По телу ползет что-то похожее на дрожь.
С ним?
Вдвоем на реку?
Ну такое…
Не привлекательное мероприятие.
Да, никогда. Ни за что!
Там и пляжа – то толком нет. Кусты, деревья и песчаные уступки.
Благодать для диких животных и их похотливых делишек.
Нашел дуру.
– Еще чего! Тебе надо, ты и ищи, – фыркаю и задрав нос, намереваюсь гордо удалиться.
– Слышь ты, Ярослава, блядь, Строгая. У тебя кукушка в часах на башке, походу совсем не кукует. Сказал пошли, значит, пошли. Мерс стоит почти шесть лямов. Прибавь моральную компенсацию. А я, пиздец, как опечален. Можно сказать глубоко травмирован, так что ты мне еще психотерапевта оплатишь. Не дай бог, там появится хоть одна царапина.
Оно и видно, что с головой совсем беда. Роняли, поди, часто в детстве об пол.
– Захар, аккуратно водит. И он, не то, что некоторые, не пьет за рулем.
– Вы целки, все такие скучные, – наглец зевает, отмахиваясь от меня, как от нозящего комара.
Ну, и тут я не сдерживаюсь.
– Вы мажоры такие тупые. Вас обвести вокруг пальца, как нефиг делать, – пою напичкав голос ядовитостью.
А что?
Я умнее его – это факт.
Если кратко расписать, как мы друг на друга смотрим, то лютая и предельно взаимная ненависть, теннисным мячом летает туда и сюда. Без осечек в подаче.
– Рот закрыла и вперед, своими строгими ножками, строго в направлении речки, – порычи мне еще, взял моду голос повышать, когда надо и не надо.
Собака сутулая – обзываю его исключительно про себя. Это на привязи его можно злить безнаказанно. Теперь все, прикрылась моя лавочка отборных оскорблений.
Перед смертью не надышишься, как же это верно.
Дышу в полную грудь, но кеды, брошенные на пороге, натягиваю. Каменистая тропинка – это вам не тротуарная плитка. Там и камни острые и железяки. Да, полным – полно всякого мусора. Вон у одного алкаша педаль на велосипеде по дороге отвалилась, так и валяется в пыли, собственно, как и он сам.
– Живей, можно, – бурчит мистер-я-задобался-тебя-ждать.
– Да, иду я, не видишь, обуваюсь, – бубню, поправляя пожамканный задник.
Разгибаюсь под сиплый выдох животного. Он уставившись на мою пятую точку часто-часто сглатывает. Определенно, зависнув. Определенно, с вожделением. Определенно, думает о всяком таком неприличном.
Писец, не иначе. Предчувствую прогулка, мне предстоит развеселая. В кавычках, конечно, же. В кавычках.
