Текст книги "Вне правил (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
= 40 =
Клятвы Натана Мерехова – это вам не мат, накарябанный ржавым гвоздём на облезлом заборе.
Это тату, выбитое жирным шрифтом на его большом сердце. Я поклялся, стоя перед её окном, после нашего первого раза, что Яся Строгая станет моей, так тому и быть.
Первый он не только у Яськи, первый он и у меня. Первый поцелуй. Первый секс. Первый куни. Вчера случился первый минет, но это всё не так глобально, как наша первая любовь. Заметьте не влюблённость. Любовь.
Банальщину, конечно, задвину. Воспользуюсь мудрым изречением. В любви и на войне все средства хороши. Прибегаем к хитрости в бою за сердце распрекрасной Ясеньки
Проснулся в четыре утра под крики петухов. Мася под боком придремала, мы ж всю ночь почти не спали, потом она сорвалась, а я вот уже три часа лежу и притворяюсь спящим, чтобы раньше времени мне на дверь не указали.
Некуда мне ехать. Мой дом там, где любимая девушка. Подрасстроился немного, что Ясенька взаимностью мне на словах не ответила, но планов не поменял. У меня всё заряжено. Васильичу рубашку парадно-выходную погладили. Выезд реанимобиля с бригадой организовали. Бабку как следует раздраконили, в конце концов, она сама заявила, что хочет в город к дочке поехать, так я ей «мил» и «дорог» Осталось дождаться и Ясеньку убедить, что как только она на заправку уйдёт, я в город отчалю.
Так надо.
Соврать, чтобы потом, хочется в это верить, но обрадовать. Нет, мне ни хрена не стыдно за всё содеянное.
Сбрасываю ноги со скрипучей таратайки. Ножки на старом диване шатаются, понятно, что вчера им крепко досталось. Я капитально душу отвёл. Неделю, а то и больше придётся на сухом пайке провести. Боюсь, что заново придётся, с Царевной контакты спаивать и, вероятно, дрочить, пока любовь моя не сменит гнев на милость.
Я к этому готов.
Готов.
Не готов.
Давлю зубную пасту прямо в рот, прихлёбываю из стакана воды. Усердно поласкаю, вглядываясь в маленькое окошко. Свежее дыхание облегчает понимание. Оглядев досконально периметр, Царевну не вижу, значит, можно приоткрыть дверь, выплюнуть скопившиеся за ночь бактерии. Надеть трусы. Сбегать за угол, а после ополоснуться под уличным умывальником наспех.
Вернуться и снова лечь, благоухая цветочным мылом. Руки за голову положить, потянуться и размять мышцы. Накрываюсь тонкой простынкой ровно так, чтобы утренней эрекцией слишком явно не светить.
Ясенька тихонечко заходит. Мигом зрение тушу… Навострённым слухом улавливаю, как она что-то ставит на табурет и его же подносит ближе к дивану. Восторг ни дать ни взять, но, блядь, щенячий. Пахнет свежими блинчиками.
Яся судорожно вздыхает, но приласкать, разбудить и пожелать доброго утра.
Не дождусь всего этого. Поэтому беру все пожелания в свои руки.
Умом понимаю, что проявляет стойкость. Ладно, за это люблю, но нельзя же так откровенно посылать своё счастье на хуй, то есть от него отказываться без борьбы.
Цапаю за подол сарафана и валю на себя. Переворачиваюсь, скрипя диванными пружинами и придавливаю взволнованную Ясеньку собой. Нападение для неё неожиданным становится.
– Я блины принесла, – мечется по мне глазками перепуганного зайчонка, прихваченного за пушистый хвост.
– Угу. За блины спасибо. А ещё? – на лоб лбом давлю и целую сморщенный носик.
– Ещё. ещё… Доброе утро.
– Не совсем оно доброе.
Добрым его, опять же, сделаю я.
Тут и дураку понятно. Я с Царевной чуть ли не с первого взгляда лав стори кручу.
Если по – русски, я с ней встречаюсь, не суть, что в одно лицо так думаю. Суть, что пребываю в той фазе, которая сразу после букетно – конфетного периода следует – прижался, тронул и случается секс.
Меня прёт от неё и торкает, поэтому останавливать – себя не вижу логики.
Но когда спускаю под грудь кромку выреза, и глаза слепит свечением божественных холмиков, логики становится куда больше. Вопрос ведь не стоит ребром от потребности, пристроить член во влажном тёплом местечке между нежных ножек. Он там тычется концом в край плотных трусиков, по бёдрам скользит. Покачиваясь, трахательно – любовный акт имитирую. Соски губами ловлю. Но думаю о другом.
Неужели, она не видит, не чувствует силы моего влечения?
– Ясь, я тебя люблю, – транслирую посаженым голосом. Подняв голову, и во взгляд ту же эмоцию вкладываю.
Твою мать! Ну, ответь же!
Молчит. Молчит и трепыхается. Пытается освободиться. Но я уже не отпускаю.
Мог бы позлиться, но хаваю обиду и заталкиваю глубоко. Скандалить со своей девочкой – это что-то на убогом, когда ты сам законченный эгоист. У меня к Яське эмпатия, чувствую, что она меня любит, а на несказанные слова похер.
Поборов сердитость, резко даю вверх, впиваясь со всей дури в мягкие губы. Пальцами наглаживаю мокренькую киску. Выцеживая больше смазки надавливая на стеночки влагалища по кругу. На две фаланги в пульсирующую дырочку вхожу, двигая ими поступательно.
Сладкий ротик мну, синхронно с пальцами толкая в него язык. Ясенька как кипяток. Обжигает, ошпаривает всем, чего касаюсь.
– Дай. дай мне свой член, – няшно пыхтит между поцелуями.
– Конечно, радость моя.
Как в такой просьбе откажешь. Даю. Сначала в руки.
Приподнимаюсь над Царевной на вытянутых руках, угрожающе нависнув стоячей дубиной около пупка. На роскошные сиси смотрю, капая слюной. Подлая мысль крадётся из-за угла.
Даст или не даст – вот в чём вопрос. Скорее не позволит кинуть свою палку в замечательную ложбинку и подвигать там, при этом Ясенька точно сиси не сожмёт и не даст члену кайфануть.
Смотрю и мечтаю. Фантазирую живенько. Дыхание затаиваю, один хер его в глотке сжимает от ласк её неопытных пальчиков.
Зая моя активно мне дрочит, высекая искры из глаз. Одуряюще – нежно по стояку водит.
Уфффь!
Крейзи, мать твою, эйфория!
Блаженный экстаз!
Ах, ты блядь! Я сейчас кончу.
Стоять!
– Мась? – зову, прежде чем соображаю, для каких целей, – Можно я..
– Можно, – шелестит распалено, ещё до того, как заканчиваю несформулированное предложение.
Можно. Иного поощрения не требуется. Просто можно. Мне разрешили. Я спросил и не парюсь в предположениях – а несильно ли мы с членом прихуели от вседозволенности.
Перестраиваю в удобную, для задуманного эпатажа, позу. Мошонку спецом по всему Ясенькиному животу протаскиваю. Паркую крупногабаритный орган между призывных грудок. Я не виноват, они сами меня сманили.
– Зайчон, сожми. я, – «трахать» хоть убей не ложиться на язык, меняю на другое, подходящее влюблённому до одури челу, слово, – подвигаю ИМ. На лицо кончать не буду. Кончу, вот сюда, – поясняю, интонируя максимально ласково, чтобы какого подтекста не услышала и навертела себе, что я ей воспользовался. Тычу в сосочки. Шатаю шершавые кнопочки.
Выпустив кончик языка наружу, Царевна обводит им контур губ. Пытливо, но с сомнением на раздутый от крови член смотрит. Побагровевший колпак, вполне вероятно, скоро снесёт, пока она определится.
Сам её ладошки направляю и свожу сдобные пончики с торчащими вишнями.
Я на взводе. Яська зависла, сражённая интенсивностью, с которой свою титановую мачту натираю. Штурмую с шипением, придерживая внутри себя секундомер, чтобы выполнить обещание и не дать лютым залпом на личико. Я-то хочу, но это будет не по-божески. В любви нет места изврату.
Сук!
Шелковистой мягкостью её плоти мое убеждение, родившееся секунду назад, знатно подтачивает.
– Я люблю тебя, – скрипящим шорохом, ставлю флаг и дальше него ни-ни.
Пара скользящих рывков. Затяжной толчок. Вынимаю член, порционно орошая обе сиси. Потом выдыхаю, сотрясаясь и оргазмируя уже не физически, а душей.
Целую Ясеньку, прикрыв веки, а под ними звёзды взрываются. Просто, ебать, до слёз торкнуло.
– Теперь лижи мне, Натан, – сдавлено то ли просит, то ли напрямую указывает. Раскрасневшаяся и такая милая.
Не продышавшись толком, лишаюсь возможности говорить.
Ай лайк ту мувит.
Двигаю расслабленное тело. Смещаюсь по Царевне метром ниже, по пути зацепив, а затем и сняв с неё трусики. Аккуратно их рядом кладу, чтобы не пришлось потом, под диваном лазить и искать. Аккуратно и бережно развожу ей ноги. Размещаюсь между.
С разлёту вбиваю в киску язык.
Всё шикарно.
Яся дёргает за волосы. И впору заволноваться о критическом перегреве её соблазнительного тела. Вспыхнет и перегорит моя Царевна. Ловлю ртом маленькую, но упрямо припухшую бусину. Колдую над клитором, посасывая и тревожа, натасканной на это действие, мышцей.
Когда понимаю, что она вот-вот, добавляю пальцы. Я не ведаю тех путей, что свели нас вместе, но её оргазм куда круче моего. По ощущениям мощно в моей груди что-то вскипает. Что-то нахрен оттуда рвётся, также нахрен ломая рёбра. Отрывается всё и летит, замешиваясь в гулком стуке. Словно торнадо сметая подчистую все органы, делая из них шипучие и трескучие вещества.
С вертолётами в башке рядом с Ясей заваливаюсь.
– Хорошо? – мусолю шёпотом её ушко. Обнимаю и глажу по спинке.
– Невероятно, – шелестит и должен подметить, язык у Царевны заплетается.
– Я тебя люблю. А ты меня? – коварен мой план. Яся же расслабилась самое время пытать из неё секреты.
– Натан, не надо.
Грызу свои раскатанные вареники. Взглядом полирую подбитый голубыми досками потолок. Закатываю вывернутую губу обратно. Не сработало. Подождём ещё.
Вспоминаю про серьги. Вчера момента подходящего не было. Руки, прочие части тела мы друг от друга не отрывали. Да и рот был занят. Удивительно, как до дёсен не стёрли и зря не подали заявку на конкурс самых долгих поцелуев. Если сложить, часа четыре точно сосались.
Вместе с разморённой Ясенькой отклоняюсь. Нашариваю на стуле свои штаны. Нашариваю задний карман и достаю оттуда усладу для девичьих глаз.
– Это тебе. – отрывисто выдыхаю, когда она в замешательстве всматривается на раскрытую ладонь и презент.
– Зачем?
Странный вопрос от девушки. Зачем ей дарят серьги? По существу – внимание. По факту – для красоты. Умничаю, блядь. А хули делать. С признанием в любви меня снова побрили.
– Чтобы у тебя глаза ярче сияли, – правда, сияют, но только от навернувшихся слёз, – Мась, ты чего?
– Ничего. Надень, – сдавленно звук выпускает. С крайне растерянным, но восторженным взглядом одёргивает сарафан снизу. Поправляет сверху.
Я на член простыню намахиваю с кривой ухмылкой. Типа мы нарядились для важного события. Плету Ясеньке косу, чтобы растрёпанные волосы не мешали. Снимаю лайтовые серебряные висюльки. Надеваю свои, помучавшись с застёжкой, кое – как справляюсь.
– Очень красиво. И дело не в них, а в тебе. Короче, не серьги тебя украшают, а ты их, – считаю правильным осветить комплиментом. К словам лучше не придираться, как смог, так и оформил объёмную мысль и впечатления.
Я в ахуительном потрясении от Царевны. Всего дохлыми буквами не выразишь.
– Мои у себя оставь… чтобы не забыл… меня. Только не потеряй и никому не дари и ещё пообещай, что прям сразу ни с кем не будешь.
– Не буду ни с кем, – отыгрываю, как по нотам, потому что не вру ни ей, ни себе.
Сказала бы о своих чувствах, я бы не тихарился. Наша с Васильичем задумка – это столкновение двух шаровых молний. Шокирую Ясеньку своим «возвращением», а там, может быть, новости о маме мягче воспримутся.
Не сговариваясь, берёмся за руки и бежим в баньку. Моемся, но как-то так выходит, снова скрещиваемся и переопыляемся. Относительно традиционно и привычно. Стоя Царевной овладеваю, но так неистово, будто у нас и впрямь это в последний раз.
Тьфу-тьфу, блядь!
Да, не дай бог, накаркать.
Завтракаем остывшими блинами в тишине и с задумчивыми улыбками. Я про своё репу чешу. Царевна ежесекундно вздыхает.
До калитки её провожаю, дальше идти не даёт. Хлопнув ладошку мне на губы и мотая головой.
– Молчи и не ходи за мной, иначе я расплачусь.
Теперь вздыхаю я.
Егор Васильич свою группировку провожает, накладывая баулы в багажник. Мы с ним, как два опытных дипломата, сохраняем нейтралитет и виду не подаём. Не сеем никаких подозрений.
= 41 =
– Ну, с богом, – по голосу подмечаю, что Васильич переживает не меньше моего. Переглядываемся, как только его Лада с Яськой, бабкой и патлатым, исчезает на горизонте, – К Маришке схожу, предупрежу, что сам за Лидусей поухаживаю.
– Я Михе позвоню, чтобы был наготове и ждал тебя возле клиники, потом домой привезёт, – высказываю то, что ещё вчера продумал.
– Ни к чему. Я на автобусе вернусь. Не тревожь хлопца, – машет рукой, двигая кепку на макушке. И это вижу. Нервничает Егор Васильич.
Хлопаю его плечу, оказывая поддержку. Без него я бы не вывез и натворил косяков по импульсивности. Дал он мне нужное направление и зарядил стойкостью.
– Нет, Васильич, так не пойдёт. Вечером ты нам здесь нужен. Со мной Яся разговаривать не будет, а тебя послушает. Скажешь ей, что там да как, успокоишь, – это, конечно, вилами по воде писано. Царевна мне сначала голову оторвёт, потом уже разбираться будет, что мной двигало.
Поднимаю Миху с постели ранним звонком и накидываю, что от него требуется. Вчера мы предварительно обсудили, после того как он мне инфу на Ясиного отчима сливал.
Сраный говножуй отлёживается в санатории «Рачки и писец». По всем моим домыслам, он там с какой-то шлюхенцией прячется. Яся ж могла на него заяву настрочить, но у неё свои причины этого не делать. Нарыл Миха хитровыебанного мудилу в списках приглашённых гостей. Все остальное по документам на бабу его оформлено. В органах его ищут, ибо и там он нахуевертил, уничтожая важные улики.
Васильич мне рассказал, что он Ясину матушку до инсульта довёл побоями. Очень мне надо, чтобы он не остался безнаказанным. Царевну не втягиваю, потому что с неё волнений уже достаточно. А у меня сильно-сильно чешутся кулаки. Быть Иосифу Строгому не строгим, а, блядь, до полусмерти избитым мной и железным ломом. По итогу выясним, останется от него что-то, чтобы в ментовку отвозить.
Позже об этом. Не сейчас. Изначально надо в город выбраться и Ясю со всем комфортом пока что у Михи разместить.
Расчищаю во дворе пространство. Дорожку граблями выравниваю, чтобы тряску минимизировать. Ямки сначала песком засыпаю, потом доходит. В песке колёса каталки могут увязнуть. Кладу в этом месте лист железа, найденный мной у забора позади летнего душа.
Васильич в доме с мамой Яськи беседы ведёт, поясняя к чему готовиться.
Мне бы ещё пояснили, как морально подготовиться к взбучке. Есть один нюанс, и он Царевну точно не обрадует, когда мы в баньке любовью занимались, я не совсем вовремя успел вытащить. По правде, совсем не вовремя, когда уже полностью отстрелялся. Хер знает, жарко или ещё что, но она не почувствовала. Не возмутилась, а я смолчал. Будет и будет ребёнок, у меня к ней серьёзно. Нормально отношусь к подобной ответственности.
Пока не разумею плюс за это мне в карму или дополнительный минус.
Через час сторожим с Васильичем калитку. Он верхнюю пуговицу на рубашке застёгивает и расстёгивает. Я уже половину футболки распустил, нитки из неё выдёргивая.
– Едут, – оба выхлёстываем, завидев жёлтый Форд транзит с красными полосками.
Кутерьма завязывается неимоверная. Сначала врач осматривает больную, затем бригада с каталкой. Я со стороны наблюдаю и не мешаюсь под ногами. Егор Васильич руководит по праву старейшины в нашем клане заговорщиков.
Каталку вывозят, и я думаю – надо представиться Яськиной маме. Не посторонний же человек. Ей спокойней будет лечение проходить, зная, что о Царевне есть кому позаботиться и она не одна.
– Я Натан. Парень Ясин. Вы меня не знаете, но я её люблю. Не переживайте. Завтра привезу Ясю… кхм. вместе приедем..и..я её не оставлю, – расширить скоропалительный выхлоп, мне больше нечем. Собственно, по существу изложил.
Смотрю не на лицо, а в глаза прямо. Скрывать мне нечего, пусть видит. Она на Яську похожа. То есть, Ясенька на неё. Черты один – в-один с разницей в возрасте.
Красивой моя Царевна будет, даже спустя много лет, вот что отмечаю, глядя на её мать. Клянусь опять же. Никакой грусти и печали. Выстрадала она своё счастье. Меня, разумеется, вот и буду жилы рвать ради этого.
– Натан, – Васильич кивком показывает отойти с ним в сторонку. – Пока меня не будет хозяйство на тебе. Утром – то я всех покормил и тебе наготовил. Гусям вон подле лавки ведро с дробленкой стоит, огурцов туда перезрелых натри и помешай, да в кормушку насыпь. Воду тоже поглядывай, а то угорят от жары.
Твою же маму!
На гусей я не подписывался.
– Сделаю, – говорю вслух.
Однако, лучше б он у меня почку попросил. Без вопросов отдал бы, они у меня обе здоровые и для Васильича не жалко.
Реанимобиль уезжает. Двигаю плавно грудной клеткой и выдыхаю. Всё же без сучка, без запинки прошло. Начался день прекрасней некуда, значит, так он и закончится. Примета такая. Я в них верю. Если они что-то хорошее предсказывают.
Плохое..
Из плохого: на мне гуси. И их ебучее кормление.
Как нарочно, жрут, как не в себя. Навещаю через полчаса, и корма почти на треть убавилось. Ещё через столько же времени уже половины кормушки нет.
Куда в них лезет?!
Не жрите. Сделайте себе разгрузочный день!
Доливаю поросятам воды. Они как бы ещё ничего, против злобно расшеперившейся птицы. Не воняли бы и сошли за милах. Грязные минипиги. Много кто с ними фотки в инсте выкладывает. Лично – нет. Не сталкивался, но против ничего не имею.
Хрю-хрю. Чав-чав.
И никаких покушений.
Глаза у них добрые. Хвостики пружинкой. Веселые. Забавные..
Проникнувшись симпатией, чешу пятнистого хрюху за ухом. Он мокрым пятаком в ладошку тычется, высунув его в дырку загона.
Момент сближения с гусями оттягиваю.
Шляюсь по двору, заряжаясь силой земли и энергией солнца.
Медленно натираю толстожопые огурцы на старой, поржавевшей тёрке. Не видел бы воочию, как Егор Васильич это делает, вряд ли бы догадался. Благо Широкова рядом нет. Уссался бы со смеху и стёбал до самой смерти.
Натан и огурцы.
Натан и гуси.
Палкой замешиваю в ведре кашу из зёрен перемолотой пшеницы с кусочками овощей. Заходить внутрь стрёмно. Пернатые чудища шипят. Я им, сука, не нравлюсь. Они меня, сука, пугают.
Клюнут в мясцо. У меня его как бы немало. Около ста килограмм. Затопчут легко. Пересчитываю по головам и там, не ебаться. Целых тридцать штук.
А я один.
Один!
Их надо отвлечь. А то выстроились и ждут, когда я дверцу распахну. Заломают и попиздуют, но сначала, каждый из тридцатки, по куску от меня отщипнёт.
Страшна.
Апасна.
Думай, Натан.
Серое вещество в черепе активно варганит зачётную схему. Их можно привлечь чем-то ярким или съедобным. Жрачка их у меня в ведре. Из яркого – бабкина косынка на верёвке болтается. Мать – дракониха для них своя.
Всем бы такие мозги как у меня.
Снимаю с прищепок пёстрый красный платок. Щипаю траву и в него наталкиваю, чтобы было на бабкину голову похоже. Они глянут, подумают, что она там стоит, и ломанутся, а я быстренько к кормушке проскачу.
Так, то так, но нихера не так, как я предполагал, выходит.
Гуси, собаки их всех до единого передери, мигом узелок потрошат и делятся на два. Первые те, что поспокойней, ковыряют траву, но четверо, отбитых от стаи, несутся за мной. Корыто наполнить успеваю, выскочить нихуя нет.
Они бегут, расставив крылья. Шипят на своём матерном и я их, сука, понимаю.
Бегу от них прямиком к домику, где мы с Ясенькой волшебную ночь провели, но сколоченная как попало лестница, оказывается ближе. За две секунды по ней взлетаю и плюхаюсь задницей на резиновый настил.
Выкусите! От Натана вам ни кусочка не обломится.
= 42 =
Да чтоб вас!
Гуси, что ли, издеваются?
Битый час, но в реале два с гаком, щипая траву возле лестницы. Задрав короткие хвосты, из которых так и хочется по одному дёргать перья, а потом, как зарядить пинком по общипанным задницам, чтобы прямиком на юга всей стаей направились. А другие гордые птицы над ними ржали по пути следования.
Догрызаю третье яблоко, сорванное с наклонённой ветки. Огрызки кладу в рядок, как и шесть червивых плодов, негодных для употребления в пищу.
Итого у меня девять снарядов. Гусей десять. Но для одного серого у меня пластиковая чашка с отбитыми краями приготовлена. Этот смертничек меня за икру тяпнул, когда попробовал слезть, а ещё паскудник за собой армию привёл сторожить и приказал им блюсти, а сам с важным видом прохаживается по двору.
С гусиного генерала и начну обстрел.
Для начала нужно прицелиться, чтобы наверняка вывести из строя пернатого злодея.
Прочуханный походу перец. Стоит навести на него прицел, сваливает за куст.
Кручу на пальце посудину и выжидаю.
Издалека слышу, как сабвуферы рвут динамик. Музон однозначно отколачивает бит в моей душе.
Ай, да Миха. Ай, да сукин сын.
Так, ему рад, что и про топчущихся гусей практически забываю. Но яблоки и огрызки в чашку складываю и стекаю по лестнице. А их и нет, звуковой волной по территории раскидало. Даже генерал упылил и это они ещё моего Мишку не видели, он бы им длинные шеи в узлы завязал за меня.
Нет. Жаловаться, конечно, не стану.
Настроение у меня пушечно-ядрёное. Как леденец сосу мысль, что скоро с Ясенькой ретируюсь из Бабёнок. К матери она и так и так сорвётся, и я её расположения добьюсь, а может, и не придётся. Может, Царевна на шею мне бросится со словами: Боже, как я тебя люблю, Натанчик.
Сердце в предвкушении начитает мотаться в груди. Совершенно непредсказуемо падает в живот, потом до глотки взлетает. Поэтому стоя за воротами на уши, давлю, опасаясь, что пульс перепонки порвёт.
Мишаня, блядь, не замеченный ранее в снобизме, выйдя из машины, морщит нос, затем кутает харю в воротник футболки. Так – то да, напротив него через дорогу за забором куча навоза. Час назад свежака набросали, это я с крыши разглядел.
Ржу с него, потому что могу себе позволить. Я с незабываемыми ароматами не сроднился, но принюхался и почти нормас реагирую.
– Хлеб, соль, ебать, Миша! – травлю на подъёме позитивных эмоций.
– Не матерись, Натан, – мягко осекает меня Егор Васильич.
– Прости, Васильич. Как там прошло? – исправившись, становлюсь серьёзным и жду, когда Широкова отпустит окультуривание шоком.
– Да, хорошо всё. День – два обследование, а дальше уж лечение назначат. Палата замечательная. Лидусю с женщиной одной разместили она профессор, книжки любит вслух читать, приятная очень и персонал обходительный. Айда, ребята, в дом, чаю попьём, а то у Миши всю дорогу желудок урчал от голода.
Распахиваю калитку, первым Васильича пропускаю. Широкова, накинувшего тёмные очки, толкаю плечом.
– Как тебе живопись? – со смешком на его покривлённой харе фокусируюсь и ударив интонацией на крайнюю «пись» с, вперёд стоящим, «живо»
– Никак. Меня бы никакая тёлка не сподвигла тут больше часа тусоваться.
– Это ты Царевну мою не видел, – невольно улыбаюсь, а гордость сама по себе из меня прёт.
– Угу, я уже понял, что вас с Аверьяновым можно в утиль списывать. Потеряли, блядь, пацана, – негативно Миха настроен.
Понятно, что не дозрел до нашего уровня.
– Шагай, давай, – всё ему не объяснишь, такое пока на себе не почувствуешь, мифом кажется.
Протискиваемся с Михой через узкий проём вместе, потом я его шею заламываю и лохмачу художественный бардак на голове, а он пытается, ебейшим образом, подсечкой меня на землю повалить. Ничего у него не получается, так как…
Из дровника вышагивает гусиный генерал. Был бы он один, но за ним клином целый пятерик пернатых драчунов тащится.
– Че за.., – ахуевши палит Мишаня, когда раскрытые клювы полосуют нервы шипением. Крылья в стороны и племя на всех парах летит к нам, чтобы знатно напинать.
Я наученный. Широков активный. То бишь, как два химических вещества под действием катализатора – испаряемся. Делаем, сука, ноги с навыком РПГ персонажа и нами управляет не джойстик, а желание выжить в реальности. Потому что гуси намного страшнее орков, которых мы мочили в игровой приставке.
Все те же на манеже.
Сидим с ним на крыше, сбито выдыхая через ноздри.
– Это, твою мать, кто?
– Гуси, они хуже диких собак, до костей могут обглодать, – подтягиваю штанину и показываю ему гематому, там я ещё об лестницу долбанулся и гвоздём кожу подрал, но Широков впечатлён демонстрацией, подтягивая очки на лобешник, якобы у него глаза туда же полезли.
– Ко мне личинка каждый день, как на работу ездила, сопли до колен, спрашивала, где ты и что вдруг на тебя нашло, – пальцами ваяет кавычки над выразительным «вдруг»
Меняю мысленно на «наконец-то», потому что давно нужно было так поступить и в каком – то роде не морочить голову. Но я всегда, в открытую заявлял, что кроме оскомины ничего к ней не чувствую. Да и не скрывал, что изменяю на каждом шагу. Она истерила, требовала её любить и уважать, но на вопрос – За что? – ответить так и не смогла.
– К родакам заеду, чисто вещи забрать. А Снежке я всё высказал. Если что-то не поняла, мне до этого нет дела. Влюбился я Миха жестко, но это пиздец, круче себя никогда не чувствовал.
– Лошара, – скалится Шира на моё душевное излияние.
– Яське скажу, она тебя тоже к какой-нибудь крале присушит, а сам буду дёсна сушить, когда тебя таращить начнёт, – Миха мрачнеет, потому что присушивать его поздно. Он с какого-то перепуга по девчонке Аверьянова сохнет, но это неправильно. Никто не виноват и Мишка – чёткий пацан, но всё же трещина в нашей сплочённой компании ощутимая образуется. Я их дважды разнимал, и мне это нихуя не нравится, как и то, что они почти не общаются.
Егор Васильич по двору с хворостиной ходит, сгоняя непослушников обратно в клетку. Зазывает и гуси, как порядочные бегут к нему. Основательно убеждаюсь – животновод из меня не ахти. Прикрываю глаз и пересчитываю, чтобы все тридцать оказались на месте, только потом толкаю Широкова, покинуть крышу и спуститься на землю.
Секунды не проходит, как за калиткой слышатся женские визги. Ясенькин голосок узнаю, но и второй мне смутно знаком. Спешу на улицу, Царевну выручать. Обдумываю, с чего она на три часа раньше со смены прилетела?
Потрясён ли я увиденным?
Слабо, твою мать, сказано!
Да, и охреневшим глазам веры нет. Смаргиваю картинку, но вот только она никуда не исчезает. Кадр меняется, но…
Личинка, спотыкаясь на высоких каблуках, пытается прикрыться миниатюрной сумкой. Царевна моя – воительница хлещет её по ногам, неприкрытым платьем, крапивой. Был я Васильичем предупреждён насчёт адской травы, волдырей и чесотки. Вопит Снежка оглушительно.
А Ясенька, свет мой, дева распрекрасная над ней заговоры щебечет.
– Ещё раз возле Натана увижу, навсегда будешь красная и в пупырку ходить. Мой он, понятно тебе. Он меня любит, и я его люблю. Усекла, курица расфуфыренная, что я тебе его не отдам, – с чувством выстёгивает моя мятежная колдунья.
На этой фразе хватаюсь за сердце и почти теряю сознание.
