Текст книги "Механизатор 82 (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

– Что?

– Он найдёт виноватого. И виноватый будет не он.

Я подумал.

– Кузьмин?

– Кладовщик стройбригады. Мужик пенсионного возраста, который тут ни при чём.

Мы постояли.

– Виктор Андреич. А почему вы про комбайны промолчали?

Лапин посмотрел на меня как на дурака.

– А что я скажу?

– Правду. Что сорок процентов – это выдумка.

– И что дальше?

– Ну… – Я замялся.

– Вот именно. – Он стряхнул пепел. – Я скажу – пятнадцать. Тимофеев скажет, что агроном в технике не разбирается. И он, между прочим, прав, я в ней действительно не разбираюсь. Дальше нам скажут разберитесь и доложите.

– И?

– И через неделю доложим, что тридцать пять. – Лапин пожал плечами. – Всё как было, только я скандалист.

Он затоптал окурок.

– Я тут двадцать два года агрономом. Знаю, когда говорить.

– А когда?

– Когда есть чем крыть. Как у тебя сегодня. Была цифра, и оспорить её нечем.

Он пошёл к машине.

– Лыткин. – Он обернулся уже от машины. – В воскресенье ты не приехал.

Я хлопнул себя по лбу.

Он звал меня в контору смотреть карты полей. В то самое воскресенье, когда я варил лапы с Гуровым, а потом спал.

– Виноват.

– Приезжай в это. – Он сел за руль. – В девять. Карты никуда не денутся.

Домой я шёл через всё село, и меня качало от усталости.

Я думал.

Сегодня я выиграл. Впервые в этой жизни выиграл по-настоящему – не в мелочи вроде трёх лишних звеньев борон, а в кабинете, при пятнадцати свидетелях, у человека, который тут главный.

И выиграл не наглостью, а цифрой.

Всё это было замечательно. Я мог собой гордиться.

Заодно нажил главного инженера. И подставил постороннего мужика из стройбригады, которого в глаза не видел.

И ещё была одна вещь, помельче, но неприятная.

Аркадий Павлович на меня посмотрел.

До сегодняшнего дня я был для него никто – фамилия в сводке. А теперь он меня увидел и запомнил, и это работало в обе стороны.

Мать сидела на крыльце и лущила горох.

– Явился. – Мать оглядела меня. – Господи, на кого ты похож.

– Мам, я посплю.

– Иди спи.

Я дошёл до кровати и упал.

И заснул раньше, чем успел снять один сапог.

Пользуясь моментом, благодарю за внимание к моему творчеству. Если книга вам понравилась, поставьте пожалуйста лайк. Спасибо.

Глава 13

Двадцать девятого мая я проснулся сам, без матери и без будильника, и первым делом полежал минуты три, прислушиваясь к себе, как прислушиваются к двигателю на холостых.

Ничего не болело.

Ни поясница, ни правое колено, ни плечо, которое в той жизни начало ныть годам к пятидесяти и потом ныло уже просто так, без всякого повода, к погоде и не к погоде. Я лежал, шевелил по очереди всем, что у меня было, и не находил ни одного места, которое бы отозвалось.

За окном орал петух Кузнецовых.

Петух этот был отдельная история, тянувшаяся, по словам матери, третий год. Он бил всех: чужих кур, своих кур, собак, велосипедистов и почтальоншу. Мать грозилась зарубить его каждую весну, и каждую весну Кузнецова приносила ей то банку сметаны, то рассаду помидоров, и петух оставался жить.

Я встал, натянул штаны и вышел в сени.

Один сапог стоял у порога, второй валялся посреди комнаты, и я вспомнил, как заснул.

– Явился вчера. – Мать гремела чем-то у печки. – Упал и лежит. В одном сапоге. Я думала, помер.

– Не помер.

– Вижу, что не помер. Садись.

На столе была картошка, три яйца, кринка молока и полбуханки. Я сел и съел всё это минут за шесть, и мне после этого хотелось ещё.

Мать смотрела на меня через стол, подперев щёку.

– Ешь как конь.

– Голодный.

– Батя твой так ел. – Мать собрала со стола скорлупу в ладонь. – С работы придёт и половину чугунка. Я ругалась.

Она понесла скорлупу курам.

– Трава, – объявила мать от печки.

– Что трава?

– За огородом трава по пояс. Скосишь.

Литовку я нашёл в сарае, за хомутами, и она была тупая до состояния палки.

Я вынес бабку и молоток на солнце, сел на чурбак у поленницы и стал отбивать.

Отбивать косу – дело нудное и приятное. Ставишь бабку в колоду, кладёшь полотно, идёшь молотком от пятки к носку мелкими частыми ударами, чуть с оттяжкой, и слушаешь звук. Пока звук глухой – жало толстое. Когда пойдёт звонкий и высокий – отходи, а то пережмёшь и полотно поведёт волной.

Отец отбивал так же, только под левую руку подкладывал тряпку. Зачем – не знаю до сих пор. Я подложил тоже.

Мать вышла на крыльцо с тазом и постояла, глядя, как я работаю.

– Кто тебя научил?

– Не помню. Ты и научила, наверно.

– Я косу отбивать не умею, – фыркнула мать и ушла.

Я потом ещё минут пять сидел и думал, зачем соврал, и не придумал.

Точил на бруске, с водой, водя от пятки, и попробовал ногтем: брало.

Трава за огородом стояла и правда высокая – пырей, лебеда, что-то с белыми зонтиками, и в самом низу, у забора, крапива в мой рост. Я взял пониже, встал в позицию, повёл.

Первый прокос вышел рваный, второй чуть ровнее, а к пятому у меня в руках включилось то, что не выключается. Пятка идёт по земле, разворот от бедра, шаг под левую, и трава ложится валком налево, ровно и с шорохом.

Я прошёл вдоль забора, развернулся и пошёл обратно.

Солнце грело спину, рубаха прилипла между лопаток, пахло срезанной травой – этот запах, кажется, единственное, что вообще не меняется ни в какой жизни. Где-то за огородами мычало. У Кузнецовых опять орал петух.

Я косил час с небольшим, потом поставил литовку к забору и пошёл за водой.

В той жизни я бы после такого часа сидел на этом чурбаке до вечера и просил не разговаривать.

– Дядь Петь!

У калитки стоял Пашка.

Он стоял с удочками – двумя, связанными вместе, – и с видом человека, который сорок минут собирался с духом.

– Чего?

– Ничего. – Пашка потоптался. – Так.

– Пашка.

– Ну на речку, – выговорил он. – Все ж отдыхают.

Я посмотрел на скошенное, на нескошенное и на солнце.

– Мам! Я на речку!

– Крапиву дорежь!

– Вечером!

– Знаю я твоё вечером, – сказали из сеней, и это означало, что можно идти.

По дороге к нам прицепился Мишка.

Мишка прицепился на середине улицы, вышел из своей калитки в майке и с папиросой, посмотрел на нас и пошёл рядом, ничего не спрашивая.

– Червей копали?

– Копали.

– Мало.

– Нормально.

– Мало, – с удовольствием повторил Мишка. – Я тебе говорю, там сейчас чебак идёт стеной. Стеной! На той неделе Твердохлеб взял ведро.

– Ведро?

– Ну не ведро. – Мишка затянулся. – Полведра. Он врёт, конечно.

Речка у нас была так себе – мутная, тихая, с илом и с ольхой по берегам, а под ольхой всегда сумрак и комары. Ниже переката был омут, метра три глубиной, и на этом омуте село рыбачило лет сто.

Мы устроились на берегу, размотали, закинули.

И часа полтора ничего не происходило.

Вода стояла, поплавки стояли, солнце ползло, слепни грызли Мишку – он был из тех людей, к которым слепни идут специально. Пашка сидел неподвижно, как приклеенный, и смотрел на поплавок так, будто от этого поплавка зависела вся его дальнейшая биография.

Я лежал на спине и смотрел в небо.

Небо было высокое, с редкими белыми клочьями, и по нему медленно тащился коршун.

– Петь.

– М.

– А правда, что ты председателю на планёрке ответил?

– Ответил.

– И чего?

– Ничего. Сказал садись.

Мишка помолчал, переваривая.

– Не, ну ты даёшь, – сказал он с уважением. – Я бы обделался.

– Ты бы не обделался.

– Обделался бы, – твёрдо повторил Мишка. – Я один раз с медведем встретился, и то не так испугался.

Пашка обернулся.

– С каким медведем?

– С обыкновенным. – Мишка выплюнул папиросу в воду. – В восьмидесятом, за Кривым логом. Здоровый, зараза. Вот такой.

Он показал рукой на уровне своей груди.

– Ты в прошлый раз ниже показывал, – заметил я.

– Так я ж отходил уже. Он вставал.

У Пашки дёрнуло.

Он подсёк – рано, конечно, и слишком резко, – и вытащил чебака граммов на сто, и этот чебак сорвался у самого берега, шлёпнул хвостом и ушёл.

Пашка сел и стал смотреть в воду.

– Рано дёрнул, – сказал Мишка.

– Я знаю.

– Ты жди, когда он поведёт.

– Я зна-аю.

Я подошёл, сел рядом на корточки и переделал ему оснастку: поднял грузило, укоротил поводок, поставил поплавок глубже, чтобы наживка шла у дна, а не гуляла в толще.

– Смотри. Он тут не хватает сверху, он тут по дну ходит. Тебе надо, чтоб червяк по дну волочился.

– А почему?

– Потому что ил. – Я подумал. – Он в иле кормится. Мотыль там всякий. Не знаю, что там ещё.

– А если крючок за ил зацепится?

– Значит, поднимешь на палец.

За следующие сорок минут Пашка вытащил четыре штуки.

Мишка – одну и был этим оскорблён до глубины души.

– У тебя место, – объявил он. – Ты на моём месте сидишь.

– Так пересядь.

– Не буду.

Домой шли в четвёртом часу, мокрые до колена, с пятью чебаками и одним окунем в старом ведре. Мишка нёс ведро и рассказывал Пашке, как в шестьдесят девятом на этом самом омуте кто-то поймал сазана, которого не смогли вытащить вдвоём.

Я слушал и думал, что этой речки я, оказывается, совсем не помню.

Я тут рыбачил каждое лето лет до шестнадцати. И вот шёл сейчас по берегу, узнавал каждый поворот – и не мог вспомнить ни одного дня отдельно. Всё слиплось в одно летнее пятно с комарами.

Витьку я застал у его дома, над мотоциклом.

«Ява» стояла на подставке, боком, и Витька сидел перед ней на корточках в трусах и в сапогах на босу ногу.

– Не заводится?

– Заводится. – Витька не обернулся. – Чихает.

– На малых или на всех?

– На малых. Едет – нормально. Отпустишь ручку – глохнет.

Я поставил ведро, обошёл, присел.

– Карбюратор снимал?

– Снимал.

– И чего?

– Ничего. – Витька вытер руку о трусы. – Продул, поставил. То же самое.

Я протянул руку, он посмотрел на мою руку секунду и отдал ключ.

Снял, разобрал, вытряхнул на газету. Жиклёр холостого хода был чистый, а вот в канале за ним сидела дрянь – не грязь даже, а лаковый налёт от старого бензина, тонкий, ровный, его продувкой не берёшь.

– Проволочка есть? Тонкая.

Витька принёс кусок гитарной струны.

Я прошёл канал струной, продул, собрал, выставил винт качества на слух – на четверть оборота от того места, где начинает частить.

Витька завёл с первого кика.

Мотор поймал холостые и держал их ровно, не проваливаясь.

– Хм, – выдал Витька.

Он погазовал, послушал, отпустил. Потом ещё раз.

– Я его две недели.

– Бывает.

Он заглушил, выпрямился и стоял, вытирая руки о тряпку дольше, чем требовалось.

– Ты в клуб вечером?

– В баню.

– А. – Витька кивнул. – Ну да.

Он помялся.

– Слушай. – Он глянул в сторону. – А Раиса Аркадьевна… она когда обратно в Красноярск?

Вот оно что.

– Не знаю. Я ей не докладываюсь.

– Она к тебе в поле приезжала.

– Приезжала. – Я поднял ведро. – Спрашивала, почему я трактор за четыре дня собрал, а не за три.

Витька посмотрел на меня.

Потом хмыкнул и стал зачем-то поправлять зеркало, которое стояло нормально.

– Ладно, – сказал он мотоциклу.

Я пошёл домой, и уже от угла обернулся: Витька всё ещё стоял над «Явой» и крутил это зеркало.

На этом мотоцикле он разобьётся. Ногу ему соберут неправильно, и он потом всю жизнь будет ходить с палкой в сырую погоду. Когда – не помню. Может, через год, может, через десять.

К девяностому, помню, он ездил уже на «Урале» с коляской и возил в этой коляске поросят.

Баню мать топила с четырёх.

К семи она пришла с фермы, влезла первой, пробыла там сорок минут и вышла красная, как варёный рак, в платке, обмотанном чалмой.

– Иди. Только не сиди долго, угар.

– Какой угар, ты её с четырёх топишь.

– Всё равно не сиди.

Она собралась и ушла к Кузнецовым – у них была то ли получка, то ли именины, то ли просто суббота, и бабы там сидели уже с шести, и оттуда через два двора слышно было, как они поют.

Я взял чистое, полотенце и пошёл через огород по доске.

В бане было темно и очень горячо. Свет шёл только из окошка в предбаннике, маленького, в четыре стеклышка, и внутри самой мойки я нашаривал шайку руками.

Я вылил на себя первый ковш и минуты две просто стоял.

Потом лез на полок, лежал там, пока не начинало щипать уши, слезал, окатывался холодной из бочки, снова лез. Веник был прошлогодний, берёзовый, лист с него сыпался, и я всё равно отхлестал себя как следует, потому что после месяца сева иначе нельзя.

Из меня выходила зима.

Я вышел в предбанник совершенно пустой, сел на лавку, накинув полотенце, и налил из бидона квасу. Квас был холодный, кислый и с хреном – мать делала на хрене. От первого глотка вышибло слезу.

В окошке синело.

Дверь открылась.

– Ой.

Людка стояла на пороге предбанника с моим пиджаком, перекинутым через руку.

– Я думала, ты уже.

– Не уже.

– Мамка твоя сказала – ты в бане, я думала, ты давно. – Она говорила очень быстро. – Я пиджак. Он с первого мая у нас висит, мамка ругается, говорит, чужая вещь в доме…

– Заходи, дует.

Она зашла и закрыла за собой дверь.

И встала у этой двери.

В предбаннике было жарко, я сидел на лавке в одном полотенце, и мы оба это понимали примерно одинаково.

– Квасу?

– Что?

– Квасу, говорю. С хреном.

Она взяла кружку обеими руками, отпила и закашлялась.

– Господи, что это?

– Мать делает.

– Это ж не квас, это… – Людка вытерла глаза. – Это ужас какой-то.

– Хороший квас.

– Ужасный квас!

Она смеялась, и от этого у неё стало нормальное лицо, и она наконец отлепилась от двери и села на лавку – на другой конец, аккуратно, положив пиджак себе на колени, как в автобусе.

Пар выходил из мойки через щель под дверью и стоял в предбаннике полосой.

– Жарко у вас.

– Так баня.

– У нас холоднее. У нас батя ещё делал, дед то есть, там потолок высокий, всё вверх уходит. – Она поболтала ногой. – Мамка говорит, перекладывать надо.

Мы помолчали.

Я смотрел на неё сбоку.

Двадцать лет. Волосы после дня работы собраны кое-как, на шее прилипла прядь, ключицы в вырезе платья, и на этих ключицах капли – не пота, а пара, осевшего из воздуха.

Мне шестьдесят восемь лет, и я умер у собственного склада.

Стыдно почему-то не было. Было изумление, тихое и бестолковое, как у человека, которому дали подержать чужое.

– Ты чего смотришь?

– Ничего.

– Ты странно смотришь. Ты всегда странно смотришь. – Она отвернулась. – Я из-за этого первый раз и…

– Что первый раз?

– Ничего.

Я взял у неё пиджак и положил на полку.

Она не шевелилась.

Я сел обратно – ближе, – и она всё равно не шевелилась, только дышала часто и мелко, и я взял её руку и повернул ладонью вверх. Ладонь была тёплая и в мелких порезах от ящиков.

– Люд.

– Что.

– Ты скажи, если не надо.

Она молчала долго.

– Надо, – выговорила она наконец, и голос у неё сел совсем.

От неё пахло мылом и улицей, а от меня – веником и дымом, и она сначала охнула от того, какой я горячий, и засмеялась, и я поймал этот смех губами, и он у неё оборвался на середине.

Полотенце сползло куда-то на пол.

Скамейка была узкая, и мы её чуть не опрокинули, и Людка сказала «тише ты» – и тут же сама уронила бидон с квасом, который покатился по полу и загремел на весь огород.

Она замерла.

– Мамка твоя…

– Она у Кузнецовых.

– А если…

– Люд.

Она ткнулась мне лбом в шею, и я почувствовал, как она перестала слушать всё остальное.

В окошке стемнело совсем.

Потом мы лежали на лавке валетом, потому что иначе на этой лавке было никак, и Людка держала ноги у меня на груди, и я держал её за щиколотку, и мы оба молчали.

Где-то у Кузнецовых бабы допели и начали заново.

– Слышно, – сказала Людка в потолок.

– Слышно.

– Твоя мамка поёт?

– Моя мамка первая и поёт.

Она фыркнула.

Потом села, стала искать в темноте платье и нашла его, разумеется, мокрым – оно упало в лужу у бочки.

– Ой.

– Возьми моё что-нибудь.

– Домой в твоём? Ты дурак?

Она отжала платье, надела прямо мокрым, поёжилась и стала заплетать волосы, глядя в чёрное окошко как в зеркало.

– Петь.

– М.

– Я восьмого еду.

Я поднял голову.

– Так июнь только.

– Восьмого. Курсы с десятого. – Она возилась с волосами, и голос у неё был обыкновенный, только слишком обыкновенный. – Клавдия уже приказ подписала.

Я сел.

Считать было нечего – я и так посчитал. Девять дней.

– Провожу.

– Автобус в шесть утра.

– Провожу.

Людка дозаплела косу и обернулась.

Она стояла в мокром платье, босая, с косой через плечо, и смотрела на меня очень внимательно, и я знал, что она хочет спросить то же самое, что уже спрашивала в поле, и знал, что не спросит.

– Не сиди тут, простынешь, – сказала она и вышла.

Я потом ещё сидел в темноте, слушал, как она идёт по доске через огород – она наступила мимо и тихо сказала «чёрт», – и как хлопнула калитка.

Бидон валялся посреди предбанника.

Я его поднял. Квас вытек весь.

В воскресенье я был в конторе без десяти девять.

Контора в выходной стоит пустая и оттого кажется больше. Пахло мастикой и пылью, в коридоре кто-то оставил ведро с тряпкой, и на двери бухгалтерии висел замок.

Лапин был у себя. Он сидел без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, и на столе у него лежала карта – большая, склеенная из четырёх листов, вся в карандаше.

– Пришёл. – Он не поднял головы. – Садись сюда, оттуда не увидишь.

Я обошёл стол.

Карта была нашего хозяйства: поля, обведённые контурами, с номерами и цифрами внутри. Поверх карандашом шли пометки – стрелки, штриховка, какие-то буквы.

– Это что за буквы?

– Предшественник. – Лапин постучал пальцем. – Вот тут в семьдесят девятом пар, восьмидесятый – пшеница, восемьдесят первый – пшеница, в этом опять пшеница.

– Три года подряд?

– Четыре будет.

Он откинулся.

– И что мне за это будет, спрашивается?

– Овсюг.

Лапин посмотрел на меня.

– Ну ты смотри, – проговорил он без всякого выражения. – Овсюг. Кто тебе сказал?

– Батя говорил.

Это была неправда наполовину. Батя действительно говорил, только я это услышал не от бати, а от агронома в соседнем хозяйстве в девяносто шестом, когда возил ему подшипники и остался пить чай.

– Овсюг, – согласился Лапин. – И корневые гнили. Только это через два года будет, а сводку сдавать в этом.

Он достал папиросы, посмотрел на меня и убрал обратно.

– Вот тебе вся моя работа, Лыткин. Я двадцать два года объясняю, что поле – это не станок. Станок можно гонять в три смены, а поле нельзя. И меня двадцать два года слушают и кивают.

– И?

– И сеют пшеницу по пшенице. – Он пожал плечами. – Потому что пар – это год без урожая. А год без урожая – это район, и это уже не ко мне.

Он развернул карту другой стороной, и я увидел на обороте таблицу, расчерченную от руки: номера полей, площади, расстояние от бригадного стана.

Вот это меня и заинтересовало.

– Виктор Андреич. А расстояние тут зачем?

– Норму считать. Расход на гектар.

– Топливо?

– И топливо.

Я посмотрел на таблицу внимательнее. Поле номер шесть – четыре километра. Поле номер одиннадцать – двенадцать.

– А норма одна?

– Норма по гектару. – Лапин потёр бровь. – Переезды в неё заложены усреднённо. Где-то так.

– То есть если я весь сев проработал на шестом, а списали мне по средней…

Лапин молчал.

– … то разница где?

– Хороший вопрос.

Лапин свернул карту и стал прижимать её на столе ладонью, разглаживая складку, которой там не было.

– Кто у нас нефтехозяйство?

– Кузьмин.

– Ага.

– Лыткин. – Лапин посмотрел на меня. – Ты в позапрошлый раз про сеялку спросил, а через неделю у нас главный инженер сидел красный. Я тебя очень прошу – ты сначала мне скажи, а потом уже.

– Так я вам и говорю.

– Ты мне говоришь, – согласился Лапин, – а у меня уже в животе неспокойно.

Мы просидели над картами до половины двенадцатого.

Он показывал мне севообороты, я задавал вопросы, он на половину не знал ответа и честно говорил «не помню» или «это в книге истории полей, надо смотреть». Книга истории полей нашлась в шкафу, и оказалось, что за семьдесят четвёртый год из неё вырваны два листа.

– Это как?

– А вот так.

– И никто?

– Лыткин. – Лапин закрыл шкаф. – Тому, кто их вырвал, сейчас лет шестьдесят пять, и он живёт в Краснодаре у дочери.

Я вышел из конторы в двенадцатом часу, и на улице был такой свет, что я зажмурился.

Вот чего я в той жизни не знал совсем – что на всё это была бумага. Что кто-то сидел и чертил от руки таблицу, где у каждого поля своё расстояние.

Через сколько-то лет этих полей не будет. Часть засеют, часть бросят, и на восьмом, помню, вырастет берёзовый колок метров в двести.

Я закурил и пошёл вниз, к мосту.

Витьку с Тонькой я увидел в четверг, третьего июня.

Я шёл из мастерской с двумя стремянками под мышкой – Гурову для прицепа, обещал ещё в мае, – и на подъёме от моста меня обогнала «Ява».

Она прошла близко, обдав пылью, и я отвернулся, и уже потом, сквозь пыль, разглядел.

Витька вёл. Сзади сидела Тонька.

Она сидела боком, как бабы садятся, держась за него одной рукой за ремень, а другой придерживая на голове платок, и платок всё равно сдуло на шею, и волосы у неё летели назад. И она смеялась.

Не потому, что смешно. Просто ехала и смеялась.

Мотоцикл ушёл на угор, свернул к клубу и пропал, и звук ещё держался в воздухе секунд десять.

Я стоял на дороге со стремянками.

В той жизни я к июлю уже ходил к Тоньке. В той жизни этот мотоцикл ездил мимо неё три года и ни разу не остановился.

Толкнул – и оно поехало. Куда поехало, я знать не мог, и предъявлять теперь было некому и нечего.

Я поудобнее перехватил стремянки и пошёл дальше в горку.

Пыль ещё не села. У поворота стояли гуси Кузнецовых, штук шесть, и смотрели на меня с ненавистью.

– Ну чего, – сказал я гусям.

Гуси промолчали.

У Гуровых во дворе горел горн, хотя было четыре часа дня и жара стояла такая, что рубаха на мне высохла белыми разводами. Степан Егорыч сидел на чурбаке спиной к калитке, Пашка качал мех.

– Стремянки, – объявил я через забор.

Степан обернулся не сразу.

– Клади там.

Я положил их на верстак под навесом и постоял, потому что было видно, что он не в духе, и было непонятно, с чего.

– Егорыч.

– Что.

– Ты кузов когда варить будешь?

– Заварю. – Он поворочал в углях железку. – Ты иди, Петя. Иди-иди.

Пашка на меня посмотрел и качать не перестал.

Я пошёл.

Дома мать выставила на стол сковородку с теми самыми чебаками, жаренными в муке, и я съел их все, вместе с окунем.

От автора: благодарю за внимание к моей книге. Огромное спасибо! Если вам нравится, поставьте, пожалуйста, лайк.