Текст книги "Механизатор 82 (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

– Прихватило?

– С утра. На развороте.

Зина посмотрела на меня.

Я вам скажу честно: я в жизни не был так близок к провалу. Она смотрела ровно и внимательно, как смотрят на цифру в ведомости, которая не сходится.

– Вам к фельдшеру надо, – постановила она наконец.

– Обязательно.

– Не «обязательно», а надо. – Она захлопнула папку. – У вас двадцать шесть гектаров в день. Если вы сляжете, за вас никто это не сделает.

И пошла к машине.

А потом остановилась и обернулась.

– Лыткин.

– Да?

– У вас тетрадь при себе?

– При себе.

– Дайте.

Мне пришлось идти к ней.

Идти пришлось боком, слегка согнувшись, придерживая рукой поясницу и неся ветошь перед собой, – и я думаю, что со стороны выглядел как человек, которому действительно очень плохо.

Я отдал ей тетрадь и стоял, скособочившись.

Зина листала.

– У вас тут потери на остановках.

– Есть.

– Сорок минут за три дня.

– Сорок две.

Она подняла голову.

– А у остальных?

– У остальных не знаю. У Дудника, по-моему, часа четыре.

– По-моему или точно?

– По-моему, – признал я. – За ним не записываю.

Зина закрыла тетрадь.

– А могли бы.

И уехала.

Я постоял, глядя вслед машине, и потом ещё минут пять ходил вокруг трактора и матерился шёпотом.

Вечером я всё-таки записал.

Не за Дудником – за всеми.

Просто на стане, у костра, спросил каждого: сколько сегодня стоял и почему. Мужики отвечали охотно – им это даже понравилось, потому что каждый хотел пожаловаться.

Дудник – три часа, семяпровод.

Мещеряков – час двадцать, маркер.

Мишка – двадцать минут, ничего серьёзного.

Сорокин – весь день, коробка.

Я записал всё это в тетрадь на отдельную страницу и сверху надписал: «Простои. 21 мая».

И понял, что делаю чужую работу.

Учётчик должен это записывать. Или бригадир. Или, если по-хорошему, механик.

Но учётчик записывал только гектары. Потому что за гектары платили, а за простои не спрашивали.

Я посмотрел на эту страницу и подумал: а что, если спросят?

Глава 11

Девятнадцатого мая с утра пошёл дождь.

Не сильный – так, морось, – но этого хватило. Земля взялась, сеялки стали забиваться, и к десяти часам вся бригада стояла.

Стоять в сев – это хуже всего.

Ты стоишь, а время идёт. И каждый в бригаде знает арифметику: сроки сева в Сибири – с пятнадцатого по двадцать пятое. Посеешь позже – колошение попадёт на июльскую сушь, и всё, недобрал.

Мы сидели в вагончике и ждали.

Вагончик был на полозьях, его таскали с поля на поле трактором, и внутри пахло соляркой, портянками и хлебом. Четыре топчана, стол, буржуйка, на стене прошлогодний календарь с трактором «Кировец».

Мужики резались в подкидного на щелбаны. Мишка спал, накрыв лицо кепкой. Твердохлеб чинил сапог – прошивал дратвой подошву, зажав сапог между колен. Дудник ходил к двери каждые двадцать минут, смотрел на небо и матерился.

– Ну что там? – спрашивали его.

– Сеет, – отвечал Дудник и садился.

Через двадцать минут вставал опять.

Я сидел в углу и считал.

У меня в тетради за неделю накопилось: гектары, часы, простои, расход. Я эту неделю крутил так и сяк и получал одну и ту же цифру, которая мне очень не нравилась.

Не успевали.

Не я – я как раз успевал, у меня по плану выходило закрыть свою площадь двадцать четвёртого. Бригада не успевала. При нынешнем темпе с учётом остановок оставалось непосеянного гектаров сто восемьдесят, а дней – пять.

Сто восемьдесят за пять дней на трёх агрегатах не выходило никак.

Я посчитал третий раз, с другого конца. Вышло то же самое.

– Петь, ты чего там пишешь? – спросил Дудник от двери.

– Считаю.

– Чего?

– Успеваем или нет.

Мужики оторвались от карт.

– Ну и?

Я подумал.

– Успеваем, – соврал я.

К двум дождь кончился.

К четырём поле подсохло настолько, что можно было идти, и мы пошли.

А в шесть вечера на дальнем участке встал Дудник.

Я узнал об этом от Пашки, который прибежал через поле – три километра бегом, – и стоял, задыхаясь, у гусеницы.

– Дядь Петь… там… Дудник…

– Дыши.

– Он встал. Совсем. У него сеялка.

– Что сеялка?

– Сломалась.

Я заглушил трактор.

Дальний участок был за логом, километрах в четырёх, и это было то самое поле, которое Лапин велел засеять первым, потому что оно сохло быстрее всех.

Двести гектаров. Из них засеяно было сорок.

Дудник стоял посреди загонки, и рядом с ним стояли двое, и все трое смотрели на среднюю сеялку.

Я подошёл.

– Ну?

– Хана.

Средняя сеялка перекосилась. Правое колесо ушло назад градусов на двадцать, и вся рама стояла ромбом.

Я присел.

Лопнул раскос. Тот, что держит раму на кручение, – здоровая полоса, приваренная наискось. Она треснула по сварному шву, и рама сложилась.

– Как это вышло?

– А хрен его знает. – Дудник развёл руками. – Шёл-шёл, потом хрясь.

– На чём хрясь?

– Да я разворачивался.

Ага. На развороте.

Я обошёл сеялку кругом.

Шов был старый, ржавый в изломе – то есть трещина шла давно, месяцами, и никто её не видел, потому что снизу и не посмотришь, если не лезть специально.

– Она у тебя раньше не гуляла?

– Гуляла, – признался он. – С прошлого года. Я думал, это так.

– В смысле «так»?

– Ну, все гуляют.

Я разогнулся.

Все гуляют.

Вокруг собрались.

Прибежал Лобанов – он был на этом участке, на второй бригаде, – посмотрел и сразу начал орать.

Орал он на Дудника: что тот раззява, что технику не бережёт, что теперь будет докладывать председателю.

Дудник стоял и слушал.

Он был мужик здоровый, лет сорока, комбайнёр с доски почёта, и он стоял, смотрел в землю и молчал, потому что был виноват.

Хотя виноват он не был.

– Заканчивай.

Лобанов обернулся.

– Что?

– Заканчивай орать. Толку нет.

Наступила очень нехорошая тишина.

– Ты, Лыткин, – проговорил Лобанов негромко, – не забывайся.

– Не забываюсь. – Я присел и ткнул пальцем в излом. – Смотрите. Шов ржавый. Трещина месяца три шла. Он на ней сеял всю прошлую осень и не знал.

– Должен был знать!

– Как?

Лобанов запнулся.

– Как он должен был узнать? Раскос снизу. Чтоб его посмотреть, надо сеялку поднять или лечь под неё. Кто это делает перед выездом? Никто. Потому что в перечне ежедневного обслуживания этого нет.

– Перечень ему подавай…

– Перечень есть. В инструкции. Только инструкции никто не читал, потому что её нет. Она в мастерской была, я искал.

Мужики смотрели.

Лобанов посопел.

– И что ты предлагаешь? – спросил он ядовито. – Инструкции читать?

– Нет. Я предлагаю её починить.

– А как?

– Здесь заварим.

Он засмеялся.

– Здесь? В поле? Ты чем варить-то будешь, солнышком?

И вот тут он был почти прав.

Сеялка весит около тонны. Раскос – несущий, варить его надо в разгруженном виде: раму разобрать, выправить, потом заварить. В мастерской это делают на стапеле за день.

В мастерской. Восемь километров отсюда. Тащить волоком, прицепа нет, а день у нас не лишний.

– Тащи в мастерскую, – добавил Лобанов почти ласково. – Три дня встанешь.

– Не встану.

Я вспомнил, что у нас есть агрегат АДД – сварочный, на прицепе, с собственным дизелем. Их в колхозе было два. Один стоял в мастерской и работал.

Второй числился за стройбригадой и стоял у коровника, где им что-то варили в прошлом году и бросили.

– Мишка! Иди сюда.

Мишка подошёл.

– У коровника стоит АДД. Заведёшь?

Мишка подумал.

– Он два года стоит.

– Заведёшь?

– Аккумулятор снят.

– С моего возьмёшь. – Я уже говорил быстро. – Бери мой трактор, езжай, цепляй его и тащи сюда. Заводить будешь тут, я помогу.

– А если не заведётся?

– Тогда придумаем другое.

Мишка посмотрел на меня, потом на сеялку, потом на Лобанова, который стоял с очень странным лицом.

– Понял. – И побежал.

Дальше было четыре часа работы.

Сначала мы разгрузили сеялку – высыпали зерно из ящиков в мешки, которые притащили с полевого стана, и отцепили её от сцепки. Одну сеялку из трёх. Оставшиеся две Дудник мог таскать, но захват падал с десяти восьми до семи двух.

Потом мы её подняли.

Домкрата на такой вес не было. Мы взяли два бревна из тех, что лежали у стана для мостков, соорудили рычаг, подложили чурбаки и подняли раму на полметра – вшестером, с матюгами, в три захода.

Пашка подкладывал чурбаки. Он лез под поднятую раму, и я его оттуда выдёргивал за шиворот дважды, и на третий раз наорал так, что он побледнел.

– Под грузом не стоять! – заорал я. – Никогда! Понял⁈

– Понял…

– Не понял! – Меня трясло. – Она сорвётся – и всё, тебя нет! Насмерть, слышишь? Насмерть!

Он стоял бледный и кивал.

Мужики молчали.

Я потом сообразил, что орал не на него.

Отца моего придавило вот так же. В феврале семьдесят третьего, в мастерской, домкрат подвёл. Ему было тридцать восемь лет.

Мишка привёз АДД в половине девятого.

Агрегат был в ужасном состоянии: грязный, с разбитым генераторным щитком и с погнутым дышлом. Но дизель у него оказался живой – мы его завели с полчаса провозившись, и он затарахтел, и генератор дал ток.

Электроды нашлись у Дудника в ящике. Четвёрка, ржавая, отсыревшая.

– Прокалить надо.

– Как ты их прокалишь в поле?

– На костре.

Мы разожгли костёр и час сушили электроды, разложив их на листе железа.

Потом варили.

Варил я. Гурова не было – он на ферме, восемь километров, и посылать за ним было поздно.

Варю я средне. Честно говоря, плохо: руки не сварщицкие, всю жизнь учился по необходимости и так и не выучился.

Но раскос – не жесть. Полоса восемь миллиметров, её надо просто хорошо проварить с двух сторон, с разделкой.

Сначала выправили раму.

Цепляли трос за угол, второй конец на трактор, я потихоньку тянул, мужики смотрели и командовали. Три раза перецепляли, потому что уводило не туда. На четвёртый рама встала – не идеально, но в сантиметр уложились.

Потом я разделал излом зубилом. Полчаса стучал, отбивая ржавчину до чистого металла, и к концу не чувствовал левой руки, которая держала зубило.

Потом варил.

При свете фар, до полуночи. Мужики держали и подавали. Маска у нас была одна на всех, и её у моего лица держал Пашка, потому что мне обе руки были нужны.

Первый электрод я запорол – прилип, и его пришлось отдирать. Второй пошёл.

Варить в поле, ночью, в маске, которую держит чужая рука, – занятие, которого я никому не пожелаю. Один раз Пашка дёрнулся, маска ушла, и мне полыхнуло прямо в глаза. Ничего страшного, но потом полночи было ощущение песка под веками.

Шов вышел кривой, толстый и с полным проваром.

Сверху я приварил накладку – из полосы, которую Мишка выломал где-то в темноте и на вопросы отвечал уклончиво: «да там валялась».

В час ночи мы опустили раму.

Она встала. Колесо стояло ровно. Рама держала.

– Так. Проверяем.

Мы прицепили её обратно и прогнали сцепку метров двести по стерне на холостом ходу.

Держала.

Дудник подошёл ко мне, когда я мыл руки соляркой.

Постоял.

– Слышь. – Он потоптался. – Спасибо.

– Да ладно.

– Не ладно. Я думал, всё. Я думал, меня Лобанов сожрёт.

– Он тебя и так не сожрёт.

– Сожрёт, – возразил он с уверенностью. – Он меня три года ест. Я ж на комбайне не с его руки хожу.

Я вытер руки о ветошь.

– Коль. У тебя ещё что-нибудь гуляет?

Он помолчал.

– Гуляет. – Дудник почесал шею. – На третьей сеялке брус ходит. И на второй кронштейн сошника треснутый, я его проволокой стянул.

– Показывай.

– Сейчас⁈

– Сейчас. Мы сварочный аппарат в поле привезли, Коля. Он через час уедет обратно, и второй раз мне его никто не даст.

Мы варили до половины третьего.

Заварили брус, кронштейн, и ещё одну треснувшую поперечину, которую нашли уже по ходу дела.

Мишка ржал и говорил, что мы теперь колхозная передвижная мастерская.

Лапин приехал в семь утра.

Я в это время спал в вагончике, и меня растолкали.

Я вышел, щурясь. Солнце уже стояло высоко, поле парило, и на дальней загонке шёл Дудник – на всех трёх сеялках, полным захватом.

Лапин стоял у своего «козлика» и смотрел на него.

– Доброе утро, Виктор Андреич.

Он обернулся.

– Это ты варил?

– Я.

– Покажи.

Мы прошли по стерне до места, где стояла ночью сеялка. Там валялись бревна, чурбаки, обгорелое железо от костра и куча окурков.

Лапин посмотрел на всё это.

Потом мы дождались, пока Дудник дойдёт до края, и Лапин полез смотреть шов.

Он смотрел его минуты три. Трогал, стучал по нему ключом, который вынул из кармана.

– Кривой.

– Кривой.

– Провар полный?

– Полный. С двух сторон и с накладкой.

Лапин выпрямился.

– Сколько вы вчера потеряли?

– Часов пять. С шести до одиннадцати. Потом варили, но это уже не в счёт, всё равно ночь.

– А если бы в мастерскую?

– Три дня. Минимум.

Он покивал.

– Триста гектаров, – уронил он.

– Что?

– Три дня Дудника – это триста гектаров. – Лапин смотрел на поле. – Которые мы бы досеяли двадцать девятого, тридцатого. И которые взошли бы через неделю после остальных и на неделю позже заколосились. И попали бы под июльскую жару.

Он повернулся ко мне.

– Ты понимаешь, что ты вчера сделал?

– Сеялку заварил.

– Ты пятьсот центнеров зерна вчера сделал. Примерно.

Я стоял и молчал.

Потому что я вчера действительно думал только про сеялку.

Дальше Лапин задал вопрос, к которому я оказался не готов.

– А почему ты полез?

– В смысле?

– В прямом. – Он смотрел на меня без всякой мягкости. – Это не твоя сеялка. Это не твой участок. Это даже не твоя бригада – ты на первой, а это вторая. Ты вчера в шесть вечера мог доработать свою загонку и уехать спать.

Я подумал.

– Мог, – сказал я.

– Так почему?

И вот тут я сказал правду. Не всю, но правду.

– Потому что мне надоело. Виктор Андреич, я тут месяц. За месяц я видел: трактор, который три года стоял, потому что никто не посмотрел. Лапы, которые три года не точили, потому что кузнеца в штате нет. Сеялку, которая треснула год назад, и никто не глянул. И у всех на всё один ответ: а чего его смотреть, если Гнидин сказал. Или: а его точат разве?

Лапин слушал.

– Я не герой. Мне просто противно смотреть, как хорошее железо гробят от лени. Я его люблю, железо.

Он молчал долго.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать два.

– Хм, – выдал Лапин.

Точно как Семёныч.

К обеду про ночную сварку знала вся центральная усадьба.

Я это понял по тому, как на меня смотрели, когда я приехал за соляркой.

А часа в четыре на поле приехал «козлик» председателя.

Я его узнал сразу – он был единственный чистый УАЗ в колхозе.

Машина остановилась на краю загонки. Я как раз шёл к концу гона и увидел, что оттуда вылезает не председатель.

Оттуда вылезла Рая.

В белом.

Она стояла на краю поля в белых брюках – в белых брюках, посреди майской пахоты, – и в тёмных очках, и смотрела, как я подъезжаю.

Я довёл гон, остановился, заглушил.

Слез.

Я был в майке, в мазуте по локоть, небритый третий день, и от меня несло соляркой, потом и дымом от ночного костра.

– Здравствуйте.

– Здравствуй. – Рая сняла очки. – Ты знаешь, что ты теперь местная знаменитость?

– Не знал.

– Папа за завтраком про тебя говорил.

– И что говорил?

– Что какой-то Лыткин ночью в поле варил сеялку и что Лапин от него в восторге. – Она разглядывала меня в открытую. – Папа был недоволен.

– Почему недоволен?

– Потому что Лапин ему это сказал при главном инженере. – Рая пожала плечом. – А главный инженер должен был сам сообразить про сварочный аппарат. И не сообразил.

Ага.

Вот это была очень полезная информация.

– Понятно.

Рая обошла трактор.

Она ходила вокруг него, как ходят вокруг лошади на выставке, и рассматривала, и я стоял и не понимал, что происходит.

– Это тот самый? – спросила она. – Который три года стоял?

– Тот самый.

– И ты его собрал за четыре дня.

– За четыре.

– А почему за четыре, а не за три?

Я моргнул.

– Потому что каретку искал.

– А если бы каретка была?

– Тогда за два.

Рая кивнула.

Она задавала вопросы быстро и по существу, и это меня, честно говоря, сбило. Я ожидал скучающую королеву, а получил человека, который умеет спрашивать.

– Ты в институт не думал?

– В какой?

– В сельхоз. В Красноярске. – Она обходила трактор. – У тебя голова работает. Здесь ты будешь всю жизнь варить чужие сеялки по ночам, и тебе за это скажут спасибо. Один раз.

Я усмехнулся.

– А там?

– А там ты через пять лет будешь главным инженером. И тогда сеялки будут варить по твоему распоряжению, а не по твоей доброте.

Я стоял и смотрел на неё.

Она была красивая. И умная. И говорила совершенно правильные вещи, и в первой жизни я бы, наверное, влюбился в неё насмерть на этом самом месте.

А сейчас я слушал и думал: интересно, зачем ты приехала.

Потому что дочери председателей не ездят через восемь километров грязи на белых брюках, чтобы дать карьерный совет незнакомому трактористу.

– Спасибо. Подумаю.

– Не подумаешь. – Рая надела очки. – Ты уже решил. Я вижу.

Она пошла к машине, а потом обернулась.

– Лыткин. А правда, что ты Журавлёву в клубе вломил?

Ах вот оно что.

– Правда, – сказал я.

– С одного удара?

– С одного.

Рая помолчала.

– Он мне про это не рассказывал. Ни слова.

И уехала.

Я стоял на краю поля, весь в мазуте, и смотрел, как оседает пыль за председательским УАЗом.

И думал, что вот сейчас, кажется, я сделал что-то очень глупое.

Только пока не понял что.

Глава 12

Двадцать третьего мая я закрыл свою площадь.

Последнюю загонку добивал в темноте, при фарах, хотя мог оставить на утро. Не оставил – просто хотелось закончить.

Дошёл до края, развернулся, выключил высевающие аппараты, проехал холостым до края поля и заглушил.

Стало очень тихо.

Я вылез из кабины и сел на гусеницу.

Была половина двенадцатого. Над полем стояла луна, ущербная, но яркая, и от трактора шло тепло, и пахло соляркой и землёй.

Двести восемнадцать гектаров за девять дней.

Я достал тетрадь и записал: «23 мая. Закончил. 218 га. Простои за весь сев – 4 часа 10 минут».

Четыре часа десять минут за девять дней. У Дудника за то же время вышло восемнадцать часов, и это с учётом того, что мы ему сеялку заварили.

Посидел ещё, покурил.

Потом поехал на стан.

А бригада не закончила.

Двадцать четвёртого работали все, кто мог. Двадцать пятого – тоже.

У нас оставалось непосеянного гектаров шестьдесят, и это были не худшие земли, а самые дальние.

Двадцать четвёртого утром Лапин собрал всех на стане.

Он приехал рано, часов в шесть, и выглядел так, будто не спал двое суток. Наверное, и не спал.

– Значит, так. – Лапин не стал садиться. – Осталось шестьдесят два гектара. Сроки заканчиваются завтра.

Все молчали.

– Кто может взять дополнительно?

Тишина.

Девять дней по двенадцать-четырнадцать часов. Мужики сидели на брёвнах серые, с красными глазами, и от них несло так, что мыться им было явно некогда.

Взять дополнительно – это ещё сутки почти без сна.

– Виктор Андреич. – Дудник говорил хрипло. – Я не потяну. Я вчера в кабине заснул, чуть в лог не ушёл.

– Понял.

Мещеряков молчал, глядя в землю.

Твердохлеб сказал, что у него сеялка на честном слове.

Мишка вообще спал сидя, прислонившись к вагончику.

Я посчитал в уме.

Шестьдесят два гектара. Мой агрегат при полном захвате даёт двадцать четыре в смену. Значит, два с половиной дня. Или полтора, если работать сутки.

Полтора дня – это как раз до двадцать пятого включительно.

– Я возьму.

Лапин посмотрел на меня.

– Ты своё закрыл.

– Закрыл.

– Ты девять дней отработал.

– Отработал.

– Ты понимаешь, что это сутки без сна?

– Понимаю. Мне двадцать два года, Виктор Андреич. Я после суток сплю шесть часов и хожу как новый.

Мужики зашевелились.

И вот тут Мишка – который спал – открыл глаза и сказал:

– И я возьму.

– Ты спишь, – заметил Лапин.

– Я не сплю. – Мишка поднялся. – Я думаю с закрытыми глазами.

Мы работали тридцать один час.

Первые двенадцать были нормальные. Работа как работа.

Потом стало интересно.

Часам к десяти вечера у меня начало двоить в глазах на разворотах – не сильно, но край поля вдруг оказывался не там, где я его видел секунду назад. Я сбавил и стал считать вслух: раз-два, поворот, раз-два, сошники. Помогало.

К полуночи я поймал себя на том, что разговариваю с трактором. Не мысленно – вслух, полным голосом. Хвалил его. Он это заслужил, но всё-таки.

В час ночи мы поменялись, и я лёг на пол кабины.

Пол в ДТ-семьдесят пятом – это рифлёное железо площадью примерно с газету, и лежать на нём можно, только сложившись вдвое и подсунув под голову свёрнутую фуфайку. Плюс шум. Плюс трясёт.

Я заснул мгновенно.

И проснулся через три часа оттого, что Мишка тряс меня за плечо и орал, перекрывая дизель, что заканчивается зерно.

Вылез, постоял, подержался за гусеницу, пока мир не встал на место. Умылся из канистры ледяной водой – лучшее, что было за сутки, – и пошёл принимать зерно.

Пашка был с нами до полуночи, потом я его отправил домой, и он ушёл, огрызаясь.

К вечеру двадцать пятого закрыли сорок один гектар.

Оставалось двадцать один.

И тут у нас лопнул шланг высокого давления.

Лопнул красиво: с хлопком, масло ударило веером, и мне досталось горячим по руке и по щеке. Ожог был ерундовый, но обидный.

Мишка сел на землю и стал длинно ругаться.

Без гидравлики сошники не поднять. То есть развернуться ты не можешь, начать новый гон не можешь, и вообще ничего не можешь.

Запасного шланга не было. В мастерской – восемь километров и ночь.

– Ну всё. – Мишка сплюнул. – Приехали.

Я сидел и смотрел на этот шланг.

Лопнул он посередине, не по концевику. Это было хорошо.

– Миш. У нас трубка есть?

– Какая трубка?

– Любая. Металлическая, миллиметров двенадцать наружным.

Мишка подумал.

– В вагончике от печки труба.

– Тонкая.

– Ещё… – Он замялся. – У Твердохлеба в ящике был кусок медной. Он ей что-то…

– Тащи.

Через сорок минут шланг был отремонтирован.

Не по-человечески, конечно. Я отрезал повреждённый кусок, вставил внутрь обеих половин отрезок медной трубки и обжал соединения проволокой в шесть витков – накрутив её так туго, как только мог, плоскогубцами, с прокладкой из куска резины от старой камеры.

Месяца эта конструкция не выдержала бы. Она вообще, если по-честному, не должна была выдержать и часа.

Но нам надо было двадцать один гектар.

Я запустил гидравлику на минимальном давлении и посмотрел.

Сочилось. Каплями.

– Пойдёт.

– Петь, оно ж брызнет.

– Не брызнет, если давление не поднимать. Будем поднимать сошники медленно.

Мишка посмотрел на меня.

– А если брызнет?

– Тогда встанем.

Мы досеяли в шесть утра двадцать шестого.

То есть на день позже срока – но Лапин потом сказал, что двадцать шестое ещё считается, потому что двадцать пятое было субботой, и в район отчитывались по неделе.

Я не очень понял эту арифметику. Но спорить не стал.

Последний гон мы шли уже на рассвете.

Небо было розовое, над логом стоял туман, и мы шли по краю поля, а за нами оставалась ровная строчка.

Я вёл, Мишка стоял на подножке.

Он не должен был там стоять – он должен был спать, – но он стоял, вцепившись в поручень, и смотрел вперёд, и лицо у него было такое, какого я у него до этого не видел.

Мы дошли до края.

Я остановил трактор, выключил всё и вылез.

Мишка слез следом.

Мы стояли на краю поля в шесть утра, оба чёрные, оба на ногах вторые сутки, и смотрели на засеянное.

– Всё?

– Всё.

Он сел прямо на землю.

Потом лёг.

Потом сказал в небо:

– Слышь, Петруха.

– Что?

– Я в жизни так не работал.

– И как?

Мишка подумал.

– Спать хочу, – сказал он.

И заснул. Прямо там, на краю поля, на голой земле, и я его будил минут пять и не разбудил, и в итоге дотащил до кабины и там уложил.

В село мы вернулись к девяти.

Я поставил трактор, и меня качало.

Двадцать два года – это, конечно, хорошо, но тридцать один час есть тридцать один час, и тело у меня было чужое, ватное, и в глазах стояла муть.

Я умылся у бочки.

И увидел Семёныча.

Он стоял у ворот мастерской и смотрел на мой трактор.

Не на меня.

Я подошёл.

– Здравствуйте, Иван Семёныч.

Он не ответил.

ДТ стоял грязный, в мазуте и в пыли, стекло треснуло на третий день и было заклеено лентой, а на шланге у меня была намотана проволока в шесть витков.

Семёныч обошёл его кругом. Присел у ходовой, потрогал каретку. Ту самую.

Заглянул под днище и там задержался. Долго. Я уж думал, он что-то нашёл.

Поднялся, отряхнул руки о штаны.

– Двести восемнадцать?

– Двести восемнадцать. Плюс шестьдесят два за бригаду.

– Двести восемьдесят.

– Ну да.

Семёныч помолчал.

– Это лучший результат на бригаде за девять лет.

– За девять?

– За девять. – Он смотрел мимо меня. – В семьдесят третьем Гриша Мещеряков, отец Ивана, сделал двести шестьдесят. На старом ДТ, ещё на пятьдесят четвёртом.

Он замолчал.

Я стоял и ждал, потому что видно было, что он не договорил.

– Батька твой в семьдесят первом двести сорок сделал. Я с ним тогда работал.

Он неопределённо махнул рукой в сторону трактора.

– Он так же вот. Заведёт и стоит слушает. А мы ржали.

Я молчал.

– Он говорил: она сама скажет, чего ей надо. Только слушать некому. – Семёныч усмехнулся одними губами. – Мы думали, дурит.

Он постоял.

Потом сказал, ни к чему:

– А я в отпуске был.

– Когда?

– В феврале. В Абакане, у сестры, первый раз за шесть лет собрался. – Он поскрёб щетину. – Приехал – уже похоронили.

Я поднял голову.

Он смотрел на ворота мастерской.

– Домкрат у нас один был. Гидравлический, польский, хороший вообще-то домкрат.

И опять замолчал.

– Тёк?

– С осени тёк. – Семёныч сказал это ровно, без выражения. – Я Зайцеву говорил. Зайцев тогда завмастерской был… нет, вру. Он в семьдесят четвёртом стал. А тогда механиком ходил ещё. Ну неважно.

– И чего?

– И ничего. Списывать надо, а списать – это акт, комиссия, район. – Он пожал плечами. – Проще чурбак подложить.

Я молчал.

– Четыре раза я ему говорил, – добавил Семёныч уже совсем в сторону, будто себе. – Или пять.

Он потоптался.

– Ты его не помнишь, наверное. Мал был.

– Помню.

– Ну и хорошо.

Он повернулся и пошёл в мастерскую.

А потом остановился и, не оборачиваясь, добавил:

– Шланг перемотай. Он у тебя на проволоке. Я тебе новый найду.

И ушёл.

Я стоял у трактора и не мог сдвинуться с места.

Отца я почти не помнил. Запах помнил, руки, как он меня подкидывал к потолку и мать кричала, что уронит. А человека – нет.

Оказалось, он делал двести сорок гектаров.

И слушал двигатель, а над ним ржали.

И Семёныч это помнит одиннадцать лет.

Про домкрат я, между прочим, тоже не знал. Мне тогда сказали – несчастный случай. Тринадцать лет, что мне ещё говорить.

Я сел на гусеницу и просидел так минут двадцать. Мимо ходили люди, кто-то здоровался, я, кажется, отвечал.

Двадцать седьмого мая объявили окончание сева.

Отчёт ушёл в район. По колхозу «Заря» – вся яровая площадь в срок, три тысячи двести гектаров.

Двадцать восьмого была планёрка.

Планёрка была в конторе, в кабинете председателя, и меня туда позвали впервые в жизни.

Позвали, честно говоря, не меня одного – там было человек пятнадцать: специалисты, бригадиры, парторг, и от механизаторов трое, включая Дудника и меня.

Я сидел у стены и рассматривал кабинет.

Кабинет был большой. Стол буквой Т, ковёр, портрет Брежнева, переходящее знамя в углу, сейф. На столе телефон и второй телефон, вертушка.

А ещё на подоконнике стоял фикус – здоровенный, в кадке, и явно чей-то любимый, потому что листья у него были протёрты до блеска. Я потом узнал, что за ним ходит секретарша Нина Петровна и что фикус этот старше половины присутствующих. Его привезли из района в шестьдесят четвёртом.

Ни к чему я это, конечно, рассказываю. Просто сидел и на него смотрел, пока ждали опоздавших.

Планёрку Аркадий Павлович вёл хорошо.

Растекаться не давал никому. Спрашивал коротко, решал сразу, и было видно, что он это делает каждую неделю пятнадцать лет подряд и мог бы вести её во сне.

Я сидел и думал, что он бы отлично пошёл начальником цеха. Или директором базы.

А тут ему было всё равно, что за окном. Тут ему была важна сводка.

Сев обсудили быстро.

Лапин доложил, Аркадий Павлович задал два вопроса и остался доволен.

– Хорошо. – Председатель отложил бумагу. – Впервые за много лет в сроки. Отмечу, что это результат работы всего коллектива.

Он посмотрел в свои бумаги.

– Особо отмечу главного инженера. Александр Иванович обеспечил бесперебойную работу техники в напряжённый период.

Главный инженер – толстый мужик лет пятидесяти, который весь сев просидел в мастерской и ни разу не выехал в поле, – солидно кивнул.

Я посмотрел на Лапина.

Лапин смотрел в стол.

– По уборочной. – Он перевернул лист. – Готовность комбайнов на сегодня сорок процентов. Александр Иванович, доложите.

Главный инженер стал докладывать.

Он говорил долго и складно, и из его доклада выходило, что всё под контролем, работы ведутся по графику, и к первому августа будет полная готовность.

Я слушал и понимал, что это враньё.

Я неделю назад заходил в мастерскую. Там стояли четыре разобранных комбайна со снятыми жатками, и по ним не было начато ничего.

Сорок процентов он взял с потолка.

И в кабинете это знали все. Лапин точно знал – ему на этих комбайнах в августе хлеб убирать.

Лапин молчал.

А потом Аркадий Павлович задал вопрос.

– Кстати. – Он не поднял глаз от бумаг. – Мне доложили, что на дальнем поле ночью варили сеялку. В полевых условиях. Кто разрешил?

Тишина.

– Александр Иванович?

Главный инженер откашлялся.

– Инициатива снизу, – выговорил он осторожно.

– Чья?

Лапин поднял голову.

– Механизатор Лыткин, – сказал он спокойно. – По моему согласованию.

Это было враньё. Никакого согласования не было – Лапин узнал утром.

Аркадий Павлович перевёл взгляд на меня.

Я встал.

Он меня рассматривал секунды три – с ног до головы, спокойно и оценивающе, – и я на нём почувствовал тот самый взгляд, каким смотрят на новую вещь: полезная или неудобная.

– Лыткин. – Председатель откинулся в кресле. – Ты понимаешь, что сварочные работы вне мастерской – это нарушение техники безопасности?

– Понимаю.

– И что в случае пожара в поле отвечал бы я?

– Понимаю.

– И зачем ты это сделал?

Можно было испугаться. Можно было сказать, что не подумал и больше не буду.

– Триста гектаров, Аркадий Палыч.

Он приподнял брови.

– Что?

– Если бы мы потащили сеялку в мастерскую, Дудник встал бы на три дня. Три дня Дудника – это триста гектаров. Триста гектаров, посеянных после срока, – это, по нашей урожайности, примерно пятьсот центнеров недобора.

Я говорил спокойно и негромко.

– Пятьсот центнеров по закупочной – это тысяч восемь. А сварочный агрегат два года стоял без дела у коровника. Я посчитал, что восемь тысяч дороже, чем нарушение.

В кабинете стало очень тихо.

Аркадий Павлович смотрел на меня.

Скажи он сейчас «всё равно нельзя» – и при пятнадцати свидетелях выйдет, что порядок ему дороже восьми тысяч.

– Хм, – выдал председатель.

Он побарабанил пальцами по столу.

– Садись.

Я сел.

Он что-то пометил в своей бумаге. Потом посмотрел на главного инженера.

– Александр Иванович. А почему у нас сварочный агрегат два года стоит у коровника?

Главный инженер побагровел.

После планёрки ко мне подошёл Лапин.

Мы вышли на крыльцо конторы. Он закурил.

– Ты понимаешь, что ты сейчас сделал?

– Ответил на вопрос.

– Ты подставил Тимофеева. – Лапин затянулся. – Главного инженера. Он теперь будет объяснять, почему агрегат два года стоял. И знаешь, что он сделает?