Текст книги "Механизатор 82 (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Кузьмин долго на меня смотрел.

– Ты умный парень, – проговорил он. – Ты только не спрашивай меня об этом вслух при людях. Ладно?

Он поправил кепку и пошёл к магазину.

Уже отойдя шагов на пять, обернулся.

– И вот что, Петя. Не про меня думай. Я тут двадцать лет и ещё пять просижу. Ты про себя думай.

К парторгу я пошёл в феврале, второго числа.

Ситников Илья Захарович принял меня у себя в кабинете – маленьком, в конце коридора, с сейфом и портретом, – и слушал двадцать минут, не перебивая.

Потом сложил руки на столе.

– Пётр Сергеевич.

– Да.

– Я вам ничем помогать не буду.

Сказано это было спокойно и без всякого стыда.

– Понял.

Я встал.

– Сядьте.

Я сел.

Ситников смотрел на стол.

– Я двадцать лет секретарь парткома, – проговорил он. – Знаете, сколько за двадцать лет было отчётных собраний?

– Двадцать.

– Двадцать. И на девятнадцати из них никто ни разу не встал.

Он поднял глаза.

– На одном встали. В шестьдесят восьмом.

– И что?

– И ничего. – Ситников отвёл взгляд. – Человека не сняли, не выгнали, ничего с ним не сделали. Его просто перестали замечать. Через два года он сам ушёл в Новосёлово.

Он помолчал.

– Идите. – Ситников придвинул к себе бумагу. – И вот что. Вы меня о помощи просили – я отказал. Вы это запомните.

– Запомнил.

– Хорошо. Идите.

Я вышел в коридор и минуты полторы стоял.

Он мне отказал так, чтобы я это запомнил.

Он ни разу не сказал, что будет делать на собрании.

Про шестьдесят восьмой год я спросил у матери в тот же вечер.

Спросил прямо, за столом.

– Мам. Кто в шестьдесят восьмом на собрании выступал?

Мать сидела и подшивала что-то.

Она не подняла головы и не остановилась, но иголка у неё пошла медленнее.

– Отец, – сказала она.

Я поставил кружку.

– Батя?

– Батя. – Она перекусила нитку. – В феврале шестьдесят восьмого. Про наряды. Тогда бригадир наряды закрывал как хотел, а мужики по два месяца не знали, за что получили.

– И что?

– Ничего. – Мать разложила рубаху на коленях. – Пошумели и разошлись.

– А с ним?

– А с ним ничего. – Она вдела нитку. – Никто его не тронул. Просто с той поры он до бригадиров не дошёл. Его два раза выдвигали и два раза не проводили.

Она шила.

– Мам.

– Что.

– Ты его тогда поддержала?

Иголка остановилась.

Мать сидела с рубахой на коленях и смотрела на неё.

– Нет, – сказала она.

Я молчал.

– Я ему тогда: не лезь. – Она говорила ровно, глядя на шов. – У нас Петька маленький, у нас корова, ты чего лезешь. Я ему это два вечера говорила.

Она подняла голову.

– И он не полез второй раз. Ни разу больше. Пятнадцать лет.

Мы сидели.

– И я до сих пор не знаю, правильно я сделала или нет, – закончила она.

Она отложила рубаху.

– Иди, Петя. Ты иди.

Она встала, взяла шитьё и ушла к себе за занавеску, и я слышал, как она там ещё долго не ложилась.

С Людкой мы разговаривали в субботу, двенадцатого февраля.

Она пришла к нам вечером – она к тому времени приходила уже свободно, и мать её кормила, и никто уже ничего по этому поводу не говорил, – и мы вышли на улицу, потому что дома разговаривать было негде.

Мороз стоял градусов пятнадцать, тихий.

Мы дошли до моста и стояли на нём, и внизу подо льдом угадывалась речка.

– Через неделю.

– Через неделю.

– Ты всё написал?

– Написал.

Она стояла, спрятав руки в рукава.

– Петь. А если не получится?

Я подумал, врать или нет, и решил не врать.

– Тогда будет так. Меня не выгонят. Из колхоза выгнать нельзя, это не завод, тут общее собрание нужно. Меня просто отставят.

– Как отставят?

– Так. Переведут с трактора на что-нибудь. Наряды будут закрывать по минимуму. В мастерскую не пустят. Через полгода я буду возить воду на ферму за сто рублей, и все будут разговаривать со мной вежливо.

Людка молчала.

– И ещё. Начнут коситься. Не все. Но человек десять будут думать, что из-за меня к ним ходила комиссия.

– И что ты тогда?

– Тогда уеду.

Она повернулась.

– Куда?

– В район. Или в Барнаул. Я слесарь, я не пропаду. – Я смотрел на лёд. – В городе платят больше, чем тут. И там никто не знает, что я лез.

Людка стояла и смотрела на меня.

– Ты меня спрашивать будешь?

– Что?

– Я говорю: ты меня спрашивать будешь? – Она вынула руки из рукавов. – Ты сейчас за нас двоих всё решил и рассказал. А спросить?

Я стоял.

– Спрашиваю.

– Что спрашиваешь?

– Люд. Если не выйдет и мне придётся уехать – ты поедешь?

Она смотрела на меня секунды три.

– Дурак ты, Лыткин.

– Это «да»?

– Это «дурак». – Людка отвернулась к перилам. – Я в сельпо заведующая. У меня, между прочим, корочки. Меня в райцентре с руками возьмут, там товароведов нет.

– То есть…

– То есть я тебя ещё в мае спрашивала. – Она глядела на речку. – А ты мне тогда чего ответил?

Я вспомнил, что ответил.

– Ну вот. А теперь ты спрашиваешь.

Она помолчала.

– Поеду, – сказала она. – Только ты сначала выступи.

Тимофеев в те недели вёл себя странно.

Он стал заходить в мастерскую чаще, чем всю осень, и заходить не с проверкой, а как-то так: походит, посмотрит, спросит про гидравлику и уйдёт.

Девятого февраля он остановился у моего верстака.

На верстаке лежала раскрытая тетрадь – та самая, третья, – и я её не убрал, потому что не успел.

Он посмотрел на неё сверху.

Он смотрел секунд пять, и я точно знаю, что он прочитал как минимум заголовок, потому что заголовок был написан крупно.

Потом отошёл к комбайну и стал разглядывать наклонную камеру, которую разглядывать было незачем.

– Лыткин.

– Да.

– Шкив тот, с вариатора. Ты его перебирал?

– Перебирал. В ноябре.

– Ну-ну.

И ушёл.

Папку я собрал к пятнадцатому февраля.

В ней было девять позиций, каждая на отдельном листе, и к каждой приложен документ или заверенная копия.

Топливо: журнал с шестого мая, завизированный главным экономистом, с номером. Фактический расход по моему трактору за сезон – восемь и шесть литра на гектар при норме одиннадцать. Списание – по норме. Разница по хозяйству за год, если считать по всем: около сорока тонн дизтоплива.

Простои: сводная по уборке, часы и причины.

Ремонт: сводка готовности на первое июня – сорок процентов; фактически готовых машин – две.

Потери: сорок гектаров валков, ушедших под дождь, потому что не хватило транспорта.

Премии: фонд, положение семьдесят шестого года, ведомость.

Списание: акт от мая восемьдесят первого, три тысячи двести рублей, детали отсутствуют, третья подпись – Дегтярёв.

Кадры: штатная единица кузнеца пустая с семьдесят девятого, фонд закрывался на общие работы.

Земля: пары, повторные посевы, недобор семьсот сорок тонн, два вырванных листа.

Ферма: заявки Матвеича с семьдесят восьмого года, падёж, вынужденный убой, стена в полкирпича, крыша, транспортёр, молокопровод.

Про надой не было ни строчки.

Я перечитал всё это восемнадцатого вечером, сидя на кухне, и понял, что ни одна из девяти позиций не является преступлением.

Ни одна.

Всё сделано по положению, по норме, по акту и по указанию сверху, и каждый отдельный человек в этой цепочке поступал правильно.

Я закрыл папку и пошёл спать.

Спал я, кстати, прекрасно.

В той жизни я перед каждым серьёзным разговором не спал ночь, курил и репетировал, и наутро приходил разбитый и говорил хуже, чем мог.

А тут заснул через десять минут.

Двадцать два года – хорошая штука.

Глава 25

Двадцатого февраля с утра было минус двадцать восемь и полное безветрие.

В такую погоду над селом стоят печные дымы – прямые, белые, от каждой трубы, – и снег скрипит так, что за квартал слышно, кто идёт.

Собрание назначили на одиннадцать.

Мать встала в шесть и до девяти гладила. Она гладила мою рубашку, свою кофту и платок, который гладить было незачем, и делала это молча.

– Мам.

– Ешь.

– Ты чего с шести на ногах?

– Ешь, я говорю.

В половине одиннадцатого она надела пальто, повязала этот платок и посмотрелась в зеркало у двери – посмотрелась быстро, искоса, как смотрятся женщины, которые давно перестали это делать всерьёз.

– Пошли.

К клубу шли со всего села.

Шли группами и по одному, по обеим сторонам улицы, в валенках и в фуфайках, бабы в пуховых платках поверх шапок. Кто-то вёл детей, хотя детей на собрание не пускали, и детей потом отправляли обратно, и они всё равно потом торчали в тамбуре.

Клуб у нас был на сто восемьдесят мест.

Пришло человек триста.

Скамейки заняли к без четверти одиннадцать, потом натаскали стульев из школы, потом стулья кончились, и человек восемьдесят стояли вдоль стен и в проходе. В тамбуре курили и не расходились, и оттуда всё время тянуло холодом и дымом.

Пахло валенками, овчиной и мокрым деревом.

Я сел у окна, в третьем ряду с краю.

На этом самом месте я сидел в первой жизни.

Я это понял, когда сел: я сидел вот тут, у окна, где дует, и хлопал в тех местах, где хлопали все, и ушёл домой, и не запомнил из этого собрания ни единого слова.

В президиум сели шестеро.

Председатель Аркадий Павлович. Парторг Ситников. Главный бухгалтер. Лапин. Доярка-передовик Кузнецова, которую посадили для правильного вида. И человек из района.

Человека из района звали Крайнов, он был инструктор орготдела райкома, лет сорока, в сером костюме и в валенках с галошами, и он с самого начала достал блокнот и открыл его.

Больше он в тот день почти ничего не делал.

Начали с формальностей.

Избрали президиум – за, единогласно. Избрали секретаря – Гену Пыжова. Избрали счётную комиссию из трёх человек, и на этом произошла первая заминка, потому что один из трёх не пришёл, а второй оказался не членом колхоза, а зятем члена колхоза.

Разбирались минут семь.

Зал развлекался.

– Так он же в семьдесят девятом вступал!

– Не вступал он! Он в Новосёлове числится!

– Да он тут с рождения живёт!

– Живёт – не значит член.

В конце концов третьим взяли Мещерякова, который отбивался как мог и был назначен насильно.

Отчёт председателя занял пятьдесят минут.

Отчёт был хороший.

Аркадий Павлович читал по бумаге, но читал живо, отрываясь и глядя в зал, и говорить он умел.

Урожайность шестнадцать центнеров с гектара – лучшая за девять лет. По району второе место. План по хлебу перевыполнен на девятьсот тонн. Надой две тысячи триста восемьдесят на фуражную корову, план выполнен. Введено в строй восемьсот метров водопровода на центральной. Одиннадцать человек награждены, восемь занесены на доску почёта.

Он назвал фамилии.

Мою назвал шестой, как и в сентябре, и зал похлопал, и кто-то сзади сказал негромко «во даёт», и я не понял, про кого.

Кончил он про трудности.

Трудности были такие: район поздно довёл лимиты, «Сельхозтехника» не поставила запчасти, погода в августе, и общая нехватка кадров.

Хлопали долго.

Хлопали искренне – вот что надо понимать. Люди год работали как проклятые, им сказали, что они молодцы, и они хлопали.

Вторым пунктом по регламенту шёл отчёт ревизионной комиссии.

Это было написано в повестке, вывешенной у входа, и на это никто не обратил внимания, потому что отчёт ревизионной комиссии на отчётном собрании – вещь такая же обязательная и такая же пустая, как графин на столе президиума.

Обычно это выглядит так: выходит человек, читает три абзаца про то, что проверено и нарушений не выявлено, и садится.

– Слово предоставляется председателю ревизионной комиссии, – объявил Гена Пыжов, глядя в бумагу. – Дмитрию Егоровичу Кравцову.

По залу прошло движение.

Митрича знали все, и никто не знал, что он председатель ревизионной комиссии.

Он встал в четвёртом ряду.

Он был в том самом пиджаке, в котором ездил на «оленях», и в белой рубашке, застёгнутой под горло, и в руках у него было четыре тетрадных листа.

Он пошёл к сцене.

Шёл он долго, потому что проход был забит, и люди отодвигались, и кто-то шепнул «Митрич, ты чего», и он не ответил.

Поднялся на сцену, встал сбоку от стола, надел очки.

И начал читать.

Читал он плохо.

Он читал медленно, спотыкаясь на длинных словах, водя пальцем по строке, и первые полминуты в зале стоял добродушный шумок, потому что старик читал по бумажке и было немножко смешно.

– Ревизионная комиссия колхоза «Заря» в составе трёх человек… в период с двадцатого декабря по десятое февраля… провела проверку…

Он остановился, поправил очки.

– Первое. Актом от двенадцатого мая тысяча девятьсот восемьдесят первого года списано узлов и деталей на сумму три тысячи двести шестнадцать рублей сорок копеек. Комиссии предъявить списанное имущество не смогли. Актов о фактическом уничтожении или сдаче в металлолом не имеется.

Шумок кончился.

– Второе. Фонд материального поощрения за восемьдесят второй год составил девять тысяч четыреста двенадцать рублей. Распределён по положению, утверждённому правлением в тысяча девятьсот семьдесят шестом году, процентом от должностного оклада. Механизаторам, шофёрам и комбайнёрам, а всего сорока пяти человекам, выплачено одна тысяча триста двадцать рублей, что составляет четырнадцать процентов фонда.

Он перевернул лист.

Лист шелестел на весь зал.

– Третье. Штатная единица кузнеца ремонтной мастерской не замещена с тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Фонд заработной платы по данной единице ежегодно закрывался нарядами на общие работы.

– Четвёртое. Комиссия трижды запрашивала книгу истории полей за период с тысяча девятьсот семьдесят второго по тысяча девятьсот семьдесят пятый год. Книга комиссии не представлена.

Митрич снял очки.

Он посмотрел в зал, и в зале было триста человек, и было очень тихо.

– Комиссия свою работу за прошлые годы считает неудовлетворительной.

Он сложил листы.

– Я три года подписывал что принесут, – добавил Митрич. – И это моя вина. Я на себя её беру.

И пошёл со сцены.

Дальше секунд десять не происходило ничего.

Потом Аркадий Павлович засмеялся.

Он засмеялся коротко и по-доброму, как смеются над стариком, который сморозил, и наклонился к микрофону.

– Дмитрий Егорыч, ты садись, садись. – Он развёл руками в зал. – Товарищи, ну вы поймите. Ревизионная комиссия – это же не следственные органы. Это выборный орган из наших же колхозников, люди работают по совести, но в бухгалтерии не специалисты.

По залу пошёл смешок – жидкий, неуверенный.

– По акту восемьдесят первого года я поясню. – Председатель повернулся к главбуху. – Гаврилыч, поясни.

Главбух пояснил.

Он пояснил, что акт составлен по установленной форме, подписан комиссией в составе трёх лиц, проведён по бухгалтерскому учёту и принят районным управлением при годовой отчётности за восемьдесят первый год без замечаний.

– Вот. – Председатель развёл руками. – Принят районом. Без замечаний.

Он посмотрел на Крайнова.

Крайнов писал в блокноте и не поднял головы.

Прения открыли в час дня.

Первым выступил Гнидин, и выступил про дорогу к дальним полям, и говорил семь минут, и это было нормальное выступление, каких на таких собраниях бывает четыре или пять.

Потом выступила Кузнецова, из президиума, про то, что на ферме холодно.

Потом председатель посмотрел в зал и спросил, кто ещё.

Я поднял руку.

– Лыткин, – сказал Аркадий Павлович и улыбнулся. – Ну, давай, Лыткин.

Я вышел с папкой.

Говорил я двадцать две минуты.

Я это знаю точно, потому что потом Гена Пыжов сказал, и он засекал, потому что вёл протокол.

Начал я не с обвинения.

– Товарищи. Я тут ни одного человека обвинять не буду. Я скажу девять цифр, и после каждой скажу, кто виноват. И девять раз ответ будет один: никто.

В зале зашевелились.

– Первое. Топливо.

Я поднял журнал.

– Вот журнал. Он прошнурован, у него номер, его в июне завизировала главный экономист. Я с шестого мая записывал: сколько залил, сколько отработал, сколько гектаров сделал. Мой фактический расход за сезон – восемь и шесть литра на гектар. Норма списания – одиннадцать. Списывали мне по норме.

Я положил журнал.

– По хозяйству, если считать по всем тракторам, разница за год – около сорока тонн дизельного топлива. Это одиннадцать полных заправок бензовоза.

– Норма утверждена в семьдесят первом году! – крикнули с места.

Кричал Кузьмин.

– Верно. Норма утверждена в семьдесят первом и хозяйство её менять не вправе. Виноватых нет. Я и говорю: нет.

Я перевернул лист.

– Второе. Ремонт. На первое июня по сводке готовность комбайнов сорок процентов. Фактически на ходу было два комбайна из четырнадцати. Сводку составлял не я, подписывал не я, спрашивать не с кого: она составлена по методике, где машина считается готовой, если по ней начаты работы.

– Третье. Простои. За уборку по моим записям машины простояли под комбайнами четыреста двадцать часов. Причина – не хватало транспорта. Транспорт стоял в очереди на весовой, потому что каждую машину взвешивали дважды. Мы это исправили в августе, за один день, распоряжением главного экономиста. Никто до этого двадцать лет не мешал это исправить. И никто не исправил.

Я слышал, как в зале перестали кашлять.

– Четвёртое. Потери. Восемнадцатого августа под дождь ушло сорок гектаров валков на дальнем клину. Мы туда не успели перебросить комбайны, потому что дороги встали, а перевалочную площадку у развилки сделали на два дня позже, чем надо было. Это моя вина в том числе. Я предложил поздно.

Тут я сделал паузу.

– Пятое. Премия.

– Фонд девять тысяч четыреста двенадцать рублей. Из них механизаторам, шофёрам и комбайнёрам – тысяча триста двадцать. Четырнадцать процентов.

Я посмотрел в зал.

– Дудник Николай намолотил тысячу двести сорок тонн. Больше всех в районе. Получил восемьдесят пять рублей.

– Гуров Степан Егорович вышел кузнецом в июле, отковал за лето полный комплект пальцев на все жатки, впервые за четыре года не покупных. Получил пятнадцать. Формулировка: неполный период работы.

Кто-то в зале громко выдохнул.

– Я всё это говорю не к тому, что кому-то дали много. – Я говорил в зал, не на президиум. – Я к тому, что положение от семьдесят шестого года считает премию процентом от оклада. У механизатора оклада нет, у него сдельщина, и ему считают по среднегодовому вместе с зимой. Значит, чем больше человек работал летом, тем меньше ему выходит премия.

Я закрыл лист.

– Это не воровство. Это положение. И переписать его может только правление или общее собрание.

Я поднял голову.

– Общее собрание – это мы.

Шестое – списание, три тысячи двести шестнадцать рублей, детали не предъявлены, третья подпись под актом – Дегтярёв Иван Семёнович, который в этом акте не понимал ни строчки и подписал что дали.

Седьмое – кузнец: четыре года пустой единицы и четыре года наплавленных криво лап, покупных пальцев и заказов в райцентре по три месяца.

Восьмое – земля.

– Площадь чистых паров за четыре года упала с одиннадцати процентов пашни до четырёх. Норма для нашей зоны – двенадцать. По восьми полям, где пшеница шла третий и четвёртый год подряд, урожайность в этом году была на два и восемь центнера ниже, чем по тем же полям после пара. Недобор – семьсот сорок тонн.

– Откуда цифры? – спросил председатель.

– Из книги истории полей.

– Которую нам ревизионная комиссия не…

– Которую мне дал главный агроном. И которая находится у него.

Лапин поднялся в президиуме.

Он поднялся не спеша, застегнул пиджак и сказал в зал ровно одиннадцать слов:

– Цифры верные. Я их считал вместе с ним. Про пары подтверждаю.

И сел.

Девятое я оставил на конец.

– Ферма. За девять месяцев прошлого года пало сорок семь голов молодняка. В отчётность падежом прошло девятнадцать. Двадцать восемь оформлены вынужденным убоем.

Гул.

– Заявки на ремонт транспортёра, на крышу и на вакуумный насос к молокопроводу подавались с семьдесят восьмого года. Копии есть, я их видел, они лежат дома у ветеринарного врача в мешке.

– В мешке! – крикнул Матвеич со своего места. – А куда я их дену⁈

Засмеялись – и тут же перестали.

– Телятник. Стена в полкирпича. В проекте было полтора. Семнадцать голов болеют бронхопневмонией, лечим и они заболевают снова, потому что стена в полкирпича.

Я закрыл папку.

– Теперь главное.

Я стоял и смотрел в зал.

– Ни один из этих девяти пунктов не преступление. Ни один. Всё сделано по положению, по норме, по акту, по методике и по указанию сверху. Каждый человек в этой цепочке поступал правильно.

– И живём мы при этом нищие.

Я положил ладонь на папку.

– Я не прошу никого наказывать. Я вношу три предложения. Первое: поручить правлению до первого апреля переработать положение о премировании и вынести на собрание. Второе: восстановить складской учёт и порядок списания – с фактическим предъявлением, а не по бумаге. Третье: по каждому невыполненному пункту плана ремонта и строительства назначить ответственного с фамилией и сроком.

Я сошёл со сцены.

В зале было тихо.

И я в этой тишине успел дойти до второго ряда, и тут председатель встал.

– Ну что ж, – сказал Аркадий Павлович.

Он говорил спокойно.

– Товарищи, вот вам молодой человек. Двадцать два года. Полгода как из армии. Работает у нас с апреля – с апреля, товарищи, десять месяцев.

Он вышел из-за стола.

– И вот он вам сейчас рассказал, как надо жить.

Зал молчал.

– А я вам скажу другое. Я в этом колхозе с шестьдесят четвёртого. Я тут восемнадцать лет председателем. Я вам построил школу, я вам провёл водопровод на центральную, я вам в семьдесят девятом выбил в районе четыре комбайна, когда в Новосёлове не дали ни одного.

Он развёл руками.

– А теперь приходит человек с тетрадкой.

Он повернулся ко мне.

– Ты, Лыткин, откуда всё знаешь-то? Ты где этому научился? В армии, что ли?

Я не ответил.

– Ты понимаешь, что ты сегодня сделал? – Голос у него поднялся. – Ты при представителе района вылил на хозяйство ушат помоев. Ты понимаешь, чем это кончится? Комиссия приедет. И проверять будут не меня. Проверять будут каждого. Весовую проверят. Списание проверят. У кого солома во дворе – проверят.

По залу пошёл шорох.

Он это знал. Он бил туда же, куда бил в ноябре Лобанов, и бил точнее.

– И вот ещё что.

Он взял со стола лист.

– Дегтярёв Иван Семёнович. Тут вот выясняется, что за акт восемьдесят первого года отвечает член комиссии. Три тысячи двести рублей, товарищи. – Он поднял лист. – Дегтярёв второго декабря написал заявление об уходе по собственному желанию. По-хорошему. Правление собиралось вопрос закрыть.

Он посмотрел на меня.

– А теперь, после сегодняшнего, придётся разбираться по существу. С материальной ответственностью.

И вот тут встал Семёныч.

Он встал в шестом ряду, у прохода, и оказалось, что он очень высокий, и я никогда раньше этого не замечал, потому что он всегда сидел.

Он ничего не стал говорить.

Он вышел в проход, дошёл до сцены, поднялся на неё, подошёл к столу президиума и положил на него правую руку, ладонью вниз.

– Дай сюда, – сказал Семёныч.

– Что?

– Заявление.

Аркадий Павлович держал лист.

– Иван Семёнович…

– Дай сюда.

Он взял его сам.

Он взял лист у председателя из руки – тот не выпускал, и Семёныч потянул, и лист пошёл, – и, не глядя, порвал пополам, потом ещё пополам, и положил обрывки на красную скатерть.

– Не пойду я никуда.

Зал загудел.

– Иван Семёнович, вы что себе…

– Мне шестьдесят восемь лет. – Семёныч стоял к залу спиной, лицом к столу. – Я в этом колхозе с сорок седьмого года. Я в семьдесят четвёртом писал в район, что домкрат неисправный. Мне ответили, что нарушений не выявлено. А человека уже похоронили.

Он повернулся и пошёл со сцены.

– Дегтярёв! – крикнул председатель.

Семёныч не обернулся.

– Лыткин. – Аркадий Павлович не сел. – Выйди из зала.

Я сидел.

– Я тебе говорю: выйди из зала.

Я не встал.

Я не встал не из геройства, а потому, что у меня в этот момент, честно говоря, отнялись ноги, и я боялся, что если встану, то это будет видно.

Председатель посмотрел на Ситникова.

Он посмотрел на парторга – быстро, коротко, так, как смотрят на того, кто по должности обязан сейчас вмешаться, объявить нарушение регламента, призвать к порядку и закрыть вопрос.

Ситников Илья Захарович сидел, положив руки на стол, и смотрел на скатерть.

Он не пошевелился.

Три секунды.

– Лобанов! Тимофеев! Выведите его.

Лобанов сидел в пятом ряду.

Он не встал.

Он даже не повернул головы – сидел, глядя прямо перед собой, и его лицо я потом вспоминал не раз, потому что на нём ничего не было написано вообще.

Тимофеев сидел в первом.

Он медленно поднялся, постоял и сел обратно.

– Александр Иванович!

– У меня спина, – сказал Тимофеев.

И тут в зале засмеялись.

Засмеялись человек тридцать, коротко и зло, и этот смех был хуже, чем если бы кричали.

Я встал сам.

Встал, но не пошёл к выходу, а вышел в проход и остался стоять.

– Аркадий Павлович.

– Что?

– Я никуда не пойду. И вот почему.

Зал молчал.

– Вы сказали: приходит человек с тетрадкой. Вы сказали: вы у меня работаете десять месяцев.

Я смотрел на него.

– Это не мы у тебя работаем, – сказал я. – Это тебя поставили, чтобы ты нам работать не мешал.

Он преодолел эти четыре метра быстрее, чем я успел подумать.

Ударил он правой, сверху, неловко и сильно – как бьют люди, которые последний раз дрались лет тридцать назад, – и попал мне в скулу, чуть ниже глаза.

Меня повело на скамейку.

Я на неё сел задом, ударился поясницей о спинку и минуты, кажется, полторы после этого ничего не слышал, потому что в ухе стоял звон.

Потом я встал.

Он стоял передо мной, красный, тяжело дыша, с растопыренной правой рукой, и в лице у него было полное недоумение: он сам не понял, что сделал.

Я ударил его один раз.

Ударил слева, в челюсть, коротко, от плеча – как учил Витька в мае, когда мы с ним дрались за клубом и он объяснял мне между делом, что бить надо не рукой, а корпусом.

Аркадий Павлович сел на пол.

Он сел на дощатый пол клуба, между первым рядом и сценой, и сидел, опершись рукой, и мотал головой.

Дальше поднялся крик.

Меня схватили сзади за плечи – держал Витька, и держал крепко, и оттаскивал, и говорил мне в ухо что-то, чего я не разбирал.

Мишка орал.

Бабы кричали. Кто-то полез на сцену. Мещеряков зачем-то стал закрывать окно, которое никто не открывал.

Председателя поднимали двое.

Он встал, отряхнулся и пошёл к сцене, и на середине остановился и обернулся в зал, и я думаю, что он в этот момент хотел что-то сказать.

Он не сказал.

Он посмотрел в зал, и в зале стояло триста человек, и все они на него смотрели, и он этого не выдержал.

Крайнов из района закрыл блокнот.

Он встал за столом президиума – невысокий человек в сером костюме, – подождал, пока станет тише, и сказал ровно одну фразу:

– Собрание продолжается. Ставьте предложения на голосование.

И сел обратно.

Голосовали в четверть четвёртого.

Считала счётная комиссия, включая Мещерякова, который считал добросовестно и три раза сбивался.

Первое предложение – переработать положение о премировании до первого апреля и вынести на собрание.

За – двести восемьдесят четыре.

Против – четыре.

Воздержалось – одиннадцать.

Второе – восстановить складской учёт и порядок списания с фактическим предъявлением.

За – двести девяносто один.

Третье – по каждому невыполненному пункту назначить ответственного с фамилией и сроком.

За – двести восемьдесят восемь.

Аркадий Павлович на голосовании сидел в президиуме и рук не поднимал.

Расходились в пятом часу, уже в темноте.

На улице стоял тот же мороз, дымы шли так же прямо, и снег скрипел.

У меня к этому времени заплыл левый глаз.

Мать ждала у крыльца клуба.

Она стояла в стороне, одна, в своём выглаженном платке, и когда я вышел, посмотрела мне в лицо.

– Дай гляну.

Она повернула мою голову к фонарю.

– Скулу рассёк.

– Немного.

– Снегом надо.

Она набрала снега в варежку и приложила, и я стоял и терпел, и мимо шли люди, и почти каждый что-нибудь говорил.

Говорили разное.

Твердохлеб хлопнул по плечу так, что я присел. Гнидин прошёл молча и кивнул. Кузнецова сказала «ой, Петя». Прохоров остановился, посмотрел и произнёс: «Ну ты дурак», и это, судя по интонации, было высшей похвалой.

Один мужик с центральной, которого я не знал, сказал в сторону, что теперь всем будет хуже.

Может, он и прав был.

Мать держала варежку у моей скулы и молчала.

– Мам.

– Молчи.

– Больно.

– Терпи.

Она подержала ещё, потом убрала руку и вытряхнула снег.

– Пошли домой. – Мать взяла меня под руку. – Я щи поставила.