Текст книги "Механизатор 82 (СИ)"
Автор книги: Андрей Вершинин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)
– Работал много.
– Это ты трактор чинил, да? – вмешалась одна из подружек. – Нам Нинка говорила, ей брат рассказывал. Который три года стоял?
– Который три года стоял.
– И он поехал?
– Поехал.
– Врёшь!
– Сходи посмотри, – предложил я. – Он у мастерской стоит, чистый, как в кино.
Девчонки засмеялись.
Людка смотрела на меня и улыбалась, и я видел в её глазах спокойный, ясный интерес – тот самый, который в первой жизни я то ли не заметил, то ли не поверил.
– А ты сегодня в клуб придёшь? – спросил я.
– Приду.
– Тогда танцуем.
Она вскинула брови.
– Прямо-таки танцуем?
– Прямо-таки. – Я развёл руками. – Первый танец мой. Договорились?
И вот тут она сделала то, чего я не ожидал.
Она чуть склонила голову набок, оглядела меня с ног до головы – с ботинками, начищенными по случаю праздника, с пиджаком, который мать вытащила из сундука и отгладила, – и сказала:
– А ты нахальный стал, Лыткин.
– Стал, – согласился я.
– С чего это?
– Помолодел.
Она фыркнула и засмеялась, и подружки засмеялись, и я пошёл прочь, пока хорошо.
Уходя, я знал совершенно точно: она смотрит мне вслед. Это тоже была наука из другой жизни – уходить первым, пока разговор на подъёме.
Мать перехватила меня у клуба.
Она стояла с тремя товарками, и, судя по тому, как они замолчали при моём приближении, обсуждали как раз меня.
– Петя. – Мать поймала меня за рукав. – Ты помнишь тётю Валю?
– Здравствуйте.
Тётя Валя оказалась дородной женщиной в цветастом платке, и она осмотрела меня с таким выражением, с каким на рынке осматривают телушку.
– Возмужал, – вынесла она вердикт. – Возмужал, Марфа. Ты гляди, какие плечи.
– Да ну, – отмахнулась мать польщённо.
– А у меня Галя, – сообщила тётя Валя, – из Новосёлова. Помнишь Галю? Она в этом году техникум кончает, зоотехником будет. Работящая, спокойная. И собой ничего.
Я стоял и смотрел, как две пожилые женщины при мне обсуждают, кому меня отдать.
– Тёть Валь. – Я сунул руки в карманы. – А Галя-то согласна?
Тётя Валя опешила.
– В смысле?
– Ну, – продолжил я, – вы её спрашивали? Может, ей зоотехником интереснее, чем за меня.
Мать посмотрела на меня страшными глазами.
Тётя Валя пожевала губами.
– Шутник, – уронила она наконец без всякого удовольствия.
Я улыбнулся ей самой располагающей улыбкой из своего арсенала – той, которой тридцать лет улыбался несговорчивым клиентам, – и пошёл дальше.
Мать догнала меня через двадцать шагов.
– Ты чего это?
– А чего?
– Ты зачем над ней издеваешься? – прошипела мать. – Она к тебе со всей душой!
– Мам, она не ко мне со всей душой. Она свою Галю пристраивает.
– И что? Хорошая девка!
– Может, и хорошая.
– А ты чего?
– А я, – пожал я плечами, – пока не собираюсь.
Мать остановилась посреди улицы.
– Как это – не собираешься?
Вот тут надо было аккуратно.
Потому что для неё это было не пустое. Двадцать два года – самое время. Дальше начнут говорить, что с парнем что-то не так. Плюс она одна, и ей хочется невестку, и внуков, и чтобы дом ожил.
Я это всё понимал прекрасно. Я сам сорок лет спустя думал ровно то же самое про своего сына.
– Мам. – Я взял её под руку. – Я женюсь. Обязательно женюсь.
– Когда?
– Когда сам выберу.
Она хотела что-то сказать, но я продолжил:
– Я тебе так скажу. Я лучше три года подожду и приведу ту, с которой мне будет хорошо, чем сейчас женюсь на первой попавшейся хорошей девке – и мы с ней потом двадцать лет проживём как соседи. Вежливо и молча.
Мать посмотрела на меня.
Смотрела долго.
– Это ты откуда взял? – спросила она тихо.
– Что?
– Про соседей.
Я понял, что сказал лишнее.
– Да так. – Я отвёл глаза. – Видел.
– Где ты видел, тебе двадцать два года.
– Мам.
Она покачала головой.
– Чудной ты стал, Петька. – Она вздохнула. – Ладно. Не собираешься так не собираешься. Только тёте Вале я теперь что скажу?
– Скажи, что я жениться боюсь, – предложил я. – Пусть жалеют.
Мать неожиданно фыркнула.
Она фыркнула, потом прикрыла рот ладонью, потом всё-таки засмеялась – молодо, совсем как та девчонка у сельпо.
– Ох, дурак, – выговорила она с нежностью. – Ох, дурак какой.
И пошла к своим товаркам, и я смотрел ей вслед, и мне было хорошо.
Вечером в клубе были танцы.
Я это знал, потому что об этом знало всё село. Клуб первого мая – святое.
Домой я забежал только переодеться. Умылся, надел рубашку, посмотрел в зеркало.
Из зеркала на меня смотрел двадцатидвухлетний парень с наглыми глазами.
– Ну что. – Я подмигнул ему. – Пошли танцевать.
Глава 5
Клуб гудел ещё от поворота.
Я шёл по темнеющей улице и слышал его метров за двести – ровный такой гул с провалами, а поверх него музыка. Играло что-то бодрое, с духовыми, и играло громко, потому что колонки в клубе стояли мощнее, чем нужно на такое помещение, и их всегда выкручивали до предела.
У крыльца стояли мужики и курили. Человек десять, кучками. Из открытых дверей валил свет и тёплый воздух, пахнущий пылью, побелкой и одеколоном.
И у самого крыльца, поставленный так, чтобы его видели все, кто заходит, стоял мотоцикл.
«Ява». Красная, с блестящим баком, вымытая до зеркала. При том, что вокруг стояла апрельская грязь по щиколотку, эта «Ява» была чистой, как будто её сюда занесли на руках.
Ну здравствуй, подумал я.
Мишка возник рядом.
– Витька приехал, – сообщил он с удовольствием человека, который предвкушает.
– Вижу.
– Он теперь всегда с ней. – Мишка обошёл мотоцикл по кругу, любуясь. – Батя ему из города пригнал, в том годе. Он на ней даже зимой ездил, представляешь? В феврале ездил.
– Дурак.
– Почему дурак?
– Потому что на ней резина летняя. – Я тоже посмотрел на мотоцикл. – Убьётся когда-нибудь.
Мишка засмеялся. Он думал, я шучу.
А я не шутил, я просто вспомнил. Витька Журавлёв в первой жизни разбился – не насмерть, но ногу собирали по кусочкам, и он потом хромал всю жизнь. Года через два или три. То ли на этой «Яве», то ли уже на другой.
Не помню.
Внутри клуба было жарко.
Дощатый пол ходил под ногами, пружинил от топота. Лампы горели через одну, и в углах стояла полутьма – специально, чтобы можно было целоваться. Вдоль стен – скамейки, на скамейках бабки и девчонки, которых не позвали.
Народу набилось человек полтораста. Дышать было нечем.
На сцене стоял стол, на столе магнитофон – здоровая «Комета» с бобинами, – и при нём сидел парень лет восемнадцати, весь в ответственности. Радист. Возле него крутились двое и что-то просили, а он важно мотал головой.
Пахло одеколоном, потом, пылью и – от одной из компаний в углу – портвейном.
Я постоял у входа, привыкая к духоте.
Девчонки в платьях, которые они, наверное, полгода шили из чего придётся. Пацаны с чубами, набриолиненными до каменной твёрдости. У одного чуб стоял так, что об него можно было порезаться.
Вон Нинка Прохорова, дочка доярки, – она в девяносто третьем уедет в Норильск, и больше её никто не увидит. Вон Сашка, фамилию не помню, в очках, отличник.
Молодые какие. Господи, какие же они все молодые.
Заиграла медленная. Пары пошли на середину.
И тут я увидел Тоньку.
Она стояла у стены, у самой сцены, с подружкой. В зелёном платье. Волосы уложены короной, и в них торчала заколка, которая блестела.
Тонька Игнатьева. Девятнадцать лет.
Я эту женщину знал тридцать лет.
Она варила варенье в тазу на две конфорки и снимала пенку в блюдце, и я эту пенку таскал, и она била меня по руке. Она орала на сына из-за двоек так, что было слышно у Прохоровых. Она последние лет пятнадцать вставала раньше меня и уходила на кухню, и я слышал через стенку, как она там сидит одна и молчит.
Двенадцатый год. Онкология, поздно нашли. Два месяца в районной, и я ездил каждый день, потому что больше было некому.
А она стояла у стены и смеялась над чем-то, что сказала подружка.
Живая. С заколкой.
У меня сделалось горячо в горле, и я как дурак поднял руку и подёргал воротник, будто он мне жал.
Не сейчас, Петя.
Я отвернулся и пошёл искать Людку, и шёл слишком быстро, и наступил кому-то на ногу.
Людка стояла у противоположной стены, в синем платье с белым воротничком, волосы распущены.
Она увидела меня раньше, чем я её. Я понял это потому, что она успела отвернуться и уставиться куда-то в сторону сцены с ужасно независимым видом.
Медленная кончалась. Я подошёл к последним тактам.
– Ну что. – Я встал рядом. – Первый танец мой?
– Так он уже кончился, – заметила она, не глядя.
– Значит, следующий.
– Может, меня уже пригласили.
– Пригласили?
Она наконец повернулась.
– Пока нет, – призналась она, и у неё дрогнули губы.
Магнитофон щёлкнул, зашуршал, и пошла новая – тоже медленная, с саксофоном. Радист на сцене сделал важное лицо.
Я протянул руку. Она подала свою.
Танцевать я, конечно, не умел.
То есть в шестьдесят восемь лет – не умел совсем и стеснялся бы страшно. Но тут не требовалось никакого умения: медленный танец в сельском клубе восемьдесят второго года – это когда ты держишь девушку за талию, она кладёт руки тебе на плечи, и вы топчетесь на одном месте под музыку.
Зато тут требовалось другое: не терять голову.
А голову терять было от чего.
Она пахла. Не духами – хотя духи тоже были, что-то сладкое, наверное «Красная Москва», – а вот именно она, кожей, волосами, свежей тканью. И под моей ладонью была её талия, тёплая через платье, и я чувствовал, как она дышит.
Двадцать лет.
Я держал её очень осторожно, как будто она была из чего-то хрупкого. И, наверное, это сразу было заметно, потому что она подняла на меня глаза и посмотрела с любопытством.
– Ты чего? – спросила она.
– Ничего.
– Ты как будто боишься.
Я усмехнулся.
– Не боюсь. Просто давно не танцевал.
– Так мы с тобой в феврале танцевали.
Вот тебе раз.
Я быстро прикинул. В феврале – то есть месяца два с половиной назад, – мы, значит, уже танцевали. И, значит, между нами что-то было или почти было, а я про это ни сном ни духом.
Господи, как же неудобно жить, ничего не помня.
– В феврале я был другой.
– Какой?
– Дурак был.
Она засмеялась и на секунду прижалась лбом к моему плечу, и потом сразу отстранилась, но я успел это почувствовать.
– А сейчас поумнел?
– Стараюсь.
Мы топтались.
Мимо проплывали пары. Кто-то на нас смотрел – я чувствовал взгляды, – и вот это меня развеселило: за два дня я стал в этом селе персонажем.
– Про тебя говорят.
– Что говорят?
– Что ты трактор оживил, который уже списали. Что ты у Кочергина чего-то выпросил, а он никому не даёт. – Она чуть откинулась назад, чтобы видеть моё лицо. – И что ты трезвый ходишь.
– Это самое страшное, да?
– Это самое подозрительное, – уточнила она серьёзно.
Я захохотал.
Она смотрела на меня и улыбалась, и в этот момент я увидел то, чего в первой жизни точно не видел, а если видел, то не поверил: ей было со мной интересно.
Не «этот симпатичный». А именно интересно.
– Люд. – Я чуть отстранился. – А ты работаешь где?
Она удивилась.
– В сельпо. Ты чего, не знаешь?
– Знаю. Я не про то. Ты насовсем в сельпо?
– В смысле?
– Ну, ты там до пенсии собираешься стоять?
Она открыла рот. Закрыла.
– Странный ты вопрос задал, – выговорила она наконец.
– Почему странный?
– Потому что мне его никто никогда не задавал.
Музыка кончилась.
Мы стояли на середине зала, и я всё ещё держал её за талию, и вокруг расходились пары.
– На курсы поеду, – выпалила она вдруг, тихо и быстро. – В июне. На товароведа. В район, на три месяца.
Ага.
Вот они, курсы. В первой жизни она уехала на них – и когда вернулась, всё уже было решено без неё.
– Хорошее дело.
– Правда?
– А что, нет?
– Мамка говорит, дурь. – Людка скривилась. – Говорит, замуж надо, а не по курсам мотаться.
– Мамка ошибается.
Она посмотрела на меня очень внимательно.
– Ты правда так думаешь?
– Я тебе больше скажу. – Я отпустил её талию и отступил на шаг, потому что заиграла быстрая и мы уже начинали мешать. – Товаровед – это профессия. С профессией ты человек, а без профессии ты приложение к мужу.
И пошёл к стене.
Ушёл первым. Опять.
Витька стоял у сцены.
Он появился в дверях уже во время танца, прошёл через зал, кивая направо и налево, кому-то дал руку, кого-то хлопнул по загривку, и встал у сцены – там, где его видно отовсюду.
Высокий. Плечистый. Русый чуб уложен волосок к волоску, рубашка с закатанными по локоть рукавами, хотя в клубе не так уж и жарко было, чтобы закатывать.
Красивый, сволочь. Двадцать четыре года.
И он на меня смотрел.
Я подошёл сам.
– Здоров.
– О. – Он улыбнулся, показав зубы. – Лыткин. Наслышан.
– Про трактор?
– Про трактор. – Витька кивнул. – Молодец, честно. Я думал, ты его до июля ковырять будешь.
Я на всякий случай поискал в его лице подвох и не нашёл.
А ведь в моей памяти он проходил как «тот, кто мне вломил», и больше никак. Сорок лет одной строчкой.
– Слушай. – Витька качнулся с пятки на носок. – А ты в железках правда понимаешь?
– Правда.
– У меня карбюратор течёт. – Он мотнул головой в сторону улицы. – Посмотришь?
– Посмотрю. Только не сегодня.
– Само собой.
Мы постояли.
– Ты с Людкой танцевал, – обронил Витька.
Ага. Вот оно.
Сказано было ровно, без вызова. Просто констатация. Но я тридцать лет разговаривал с мужиками и знал, что означает такая ровность.
– Танцевал, – сказал я.
– Она хорошая девка.
– Хорошая.
Мы посмотрели друг на друга.
И вот в этот момент могло бы всё и кончиться миром – я это очень ясно почувствовал. Мы оба стояли на развилке, и оба могли шагнуть в любую сторону, и никакой драки бы не было.
А потом к нему подошла Рая.
Я её узнал не сразу.
Просто увидел: идёт через зал девушка, и зал под неё расступается.
Высокая. В белом плаще, который она не сняла – специально не сняла, потому что плащ был городской и такого в селе ни у кого не было. Волосы уложены. Каблуки – настоящие каблуки, на дощатом полу, среди девчонок в туфлях-лодочках.
Дочь председателя.
Рая училась в Красноярске, приезжала на праздники, и в клубе появлялась как королева на смотре войск: постоять, посмотреть, поскучать и уехать.
В первой жизни я на неё смотрел, как собака на колбасу.
Она подошла к Витьке, встала рядом – близко, но не слишком, – и оглядела меня.
– Это кто? – спросила она у Витьки, не здороваясь.
– Петька Лыткин. Механизатор.
– А. – Рая перевела взгляд обратно. – Это про тебя папа говорил?
Я насторожился.
– А что папа говорил?
– Что какой-то тракторист собрал списанный трактор, и теперь Лобанов ходит и не знает, куда его записать. – Она усмехнулась. – Забавно.
Ага, подумал я.
Значит, до председателя дошло за один день. Быстро.
Причём дошло не как «молодец парень», а как «Лобанов не знает, куда записать». То есть как административная неловкость.
– И что решили? – спросил я.
– Не знаю. – Рая пожала плечом. – Мне неинтересно.
Она это сказала специально – так, чтобы стало ясно, что разговор окончен, и что вообще-то мне полагается отойти.
И я бы отошёл, честное слово.
Но она в этот момент посмотрела на меня ещё раз. Скользнула взглядом – по лицу, по плечам, – и в этом взгляде мелькнуло то самое, что мелькает у скучающих красивых девушек, когда они видят что-то новое.
И я, старый дурак, вместо того чтобы отойти, сказал:
– А зря.
– Что зря?
– Зря неинтересно. – Я ей улыбнулся. – Хороший трактор – это семьдесят пять лошадей, которые три года стояли и никому не работали. Знаете, сколько это в деньгах?
Рая приподняла бровь.
– И сколько?
– Тысяч восемь за сезон, – брякнул я наугад, но уверенно. – Гектары, выработка, солярка. Три года по восемь. Две «Волги», между прочим.
Она смотрела на меня секунды три. А потом засмеялась – коротко, удивлённо.
– Надо же. – Рая качнула головой. – Тракторист, который считает.
– Бывает.
– Бывает, – согласилась она. – Редко.
Она оглядела меня ещё раз, уже иначе, и отвернулась к Витьке, и стала ему что-то говорить, наклонившись близко.
Я пошёл прочь.
Ох, дурак. Ну кто тебя за язык тянул с этими «Волгами».
Дальше был примерно час нормального деревенского веселья.
Играли быстрое. Пацаны танцевали, широко расставив локти. Девчонки танцевали кружком, между собой. Кто-то вышел, кто-то зашёл. У сцены двое сцепились из-за очереди к магнитофону – хотели поставить свою бобину, – их растащили, и они тут же помирились и ушли курить вместе.
Я танцевал с Людкой ещё дважды.
Второй раз она сама оказалась рядом ровно тогда, когда заиграла медленная. Просто оказалась, и посмотрела, и всё было понятно без слов.
Мы топтались, говорили ерунду, смеялись. Один раз она положила голову мне на плечо, и я стоял столбом, боясь дышать и боясь пошевелить рукой, и был в эту минуту счастлив сразу двумя своими возрастами.
Потом я вышел покурить.
На крыльце было прохладно. Мужики стояли кучками, кто-то нырял в кусты к спрятанной бутылке и возвращался бодрее. Мишка сидел на перилах и рассказывал, как он в Забайкалье видел медведя, и медведь у него с каждым разом становился больше.
Я закурил и отошёл к «Яве».
Под мотоциклом темнело пятнышко. Ну да, я так и думал. Течёт.
– Нравится? – раздалось за спиной.
Витька спустился с крыльца. Один, без компании.
– Хорошая машина, – признал я честно. – Только карбюратор перебирать надо. Игла подсаживается.
– Я знаю.
Он подошёл, встал рядом. Мы постояли, глядя на мотоцикл.
– Слушай, Лыткин. – Витька сунул руки в карманы. – Ты чего-то много стал везде успевать.
– В каком смысле?
– Во всех.
Я затянулся.
– Витя. – Я стряхнул пепел. – Ты чего хочешь-то? Говори прямо, я пойму.
Он повернулся ко мне.
– Не лезь.
– Куда?
– Куда не надо.
– Это очень конкретно, – заметил я. – Прям сразу всё понял.
Он дёрнул щекой.
Ах ты ж. Я услышал себя со стороны – ровный такой голос, спокойный, чуть насмешливый. Голос человека, который сорок лет разговаривал с молодыми и привык, что молодые слушают.
А ему двадцать четыре, и на него смотрят с крыльца двадцать человек.
– Ты кому это сейчас? – выговорил он тихо.
Мужики на крыльце замолчали.
Вот честно – мне не хотелось. Мне было совершенно не нужно драться с Витькой Журавлёвым первого мая у клуба. Мне вообще драться не хотелось: я сорок с лишним лет не дрался и последний раз бил человека году в восемьдесят четвёртом.
Но я знал, что сейчас будет.
Знал, потому что это уже было. В первой жизни – вот прямо здесь, у этого крыльца, и, кажется, тоже из-за какой-то ерунды. И тогда он мне поставил горбинку на нос, которую я потом носил сорок с лишним лет.
Я хорошо помнил, как он бьёт.
Витька был правша и бил сильно, но у него была манера: он замахивался с правой и делал короткий шаг левой ногой вперёд. Всегда. Я это помнил, потому что двадцать лет спустя видел, как он на свадьбе разнимал драку, и он всё так же делал этот шаг.
И бил он вторым.
Первым он делал финт – обманное движение левой к лицу, – чтобы человек дёрнулся, и в этот момент шёл правой.
– Витя. – Я затоптал окурок. – Не надо.
– Чего не надо?
– Драться не надо. – Я развёл руками. – Тебе завтра на работу, и мне завтра на работу.
Он шагнул ко мне.
С крыльца загудели – там уже все смотрели, и кто-то радостно сказал: «О-о-о».
– Ты, – процедил Витька, – не указывай мне.
И пошёл левой к лицу.
Финт.
Я отклонил голову – чуть, лениво почти, – и его кулак прошёл где-то у виска, обдав ветром. Он шагнул левой ногой, как всегда шагал, и стал заводить правую.
Правая просвистела над плечом.
А он оказался ко мне боком, вытянутый, с рукой на отлёте, и я его ударил.
Один раз. Под рёбра справа.
Кулак у меня прошёл коротко и глухо, и отдало в запястье, и я успел подумать, что бью, наверное, слабо.
Не слабо.
Витька сложился пополам, отступил на шаг и стал хватать ртом воздух, и лицо у него сделалось детское.
Стало очень тихо. Где-то за клубом лаяла собака, и было слышно, как в клубе играет музыка, приглушённая стенами.
– Вить. – Я шагнул ближе. – Дыши. Через нос дыши, отпустит.
Он поднял на меня глаза.
Я думал, там будет злость. Злости не было. Была обида – та самая, детская, у которой отняли что-то положенное по праву.
Я протянул ему руку.
Он не взял.
– Ну как хочешь. – Я убрал руку.
Он разогнулся – медленно, держась за бок, – и посмотрел на крыльцо. Там стояли человек двадцать и молчали.
Потом посмотрел на меня.
– Ты где так научился? – спросил он хрипло.
Отличный вопрос.
Действительно, где. Двадцатидвухлетний Петька Лыткин драться не умел совершенно – он умел бестолково махать руками, за что регулярно и получал.
– В армии.
– Врёшь.
– Вру, – согласился я.
И вот тут он неожиданно хмыкнул.
Прижимая бок, скривившись, – но хмыкнул.
– Ладно. – Витька поморщился. – Ладно, Лыткин.
Он взялся за мотоцикл, откатил его от крыльца и завёл со второго толчка. Мотор затрещал, потом взвыл.
– Карбюратор посмотришь? – крикнул он, перекрывая треск.
– Посмотрю!
Он кивнул и уехал.
С крыльца спустился Мишка. У него было такое лицо, будто он выиграл в лотерею.
– Петруха. – Он схватил меня за плечо. – Петруха! Ты чего это было⁈
– Ничего не было.
– Как ничего⁈ Ты его одним! Он же! Он же в прошлом году Кольку Дудника! – Мишка захлебнулся. – Ты где так научился⁈
– В армии.
– Врёшь!
– Вру.
Мужики обступили. Хлопали по спине, что-то говорили. Кто-то совал папиросу. Кто-то предлагал выпить – и вот тут я твёрдо отказался, и на меня посмотрели с уважением и с сожалением одновременно.
Я стоял в этой толпе, слушал и понимал, что за две с половиной секунды стал в этом селе другим человеком.
И ещё я потрогал переносицу.
Она была ровная.
Никакой горбинки. И не будет – по крайней мере от Витьки Журавлёва первого мая восемьдесят второго года. Сорок с лишним лет я носил на лице след одной проигранной драки, а теперь его не будет вообще.
Мелочь, а приятно.
Людка вышла на крыльцо через минуту.
Пробилась через мужиков, встала передо мной, оглядела с ног до головы, и лицо у неё было злое.
– Ты дерёшься, что ли?
– Уже нет.
– Больно?
– Мне – нет.
Она посмотрела на мои костяшки – я показал, они были целые, – и почему-то от этого разозлилась ещё больше.
– Дурак. – Она мотнула головой. – Все вы дураки. Первое мая, а они дерутся.
– Люд.
– Что?
– Пойдём отсюда, – предложил я.
Она осеклась.
– Куда?
– Куда-нибудь, – сказал я. – Тут душно, накурено и все орут. А на улице весна.
Она смотрела на меня, и я видел, как в ней борются два соображения: с одной стороны, надо бы обидеться и уйти, а с другой – весна, и вечер, и вот он стоит.
– Только недолго, – сдалась она наконец.
– Как скажешь.
Мы пошли вниз по улице, и клуб остался за спиной, и музыка постепенно стала тише.
А в дверях клуба, я это видел краем глаза, стояла Тонька Игнатьева в зелёном платье и смотрела нам вслед.
