Текст книги "Механизатор 82 (СИ)"
Автор книги: Андрей Вершинин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)
И Пашку привёл.
Мы растопили горн. Горн не топили года полтора, и он дымил, и тяга не шла, пока Гуров не полез рукой в дымоход и не выгреб оттуда птичье гнездо вместе с половиной кирпича.
– Вот. – Он показал кирпич. – Хозяева.
Дальше я на два часа перестал существовать.
Потому что тут работал он, а я подавал.
Он сначала долго смотрел на оторванное ухо кронштейна – трогал пальцами, ковырял ногтем, зачем-то нюхал. Потом буркнул: «Литьё, серый чугун, я так и думал». Потом заставил меня зачищать площадку до блеска, и когда я зачистил, посмотрел и сказал зачищать ещё.
Потом он грел.
Грел долго, минут сорок, постепенно, поворачивая деталь щипцами и глядя на цвет. Пашка качал мех – я показал ему, как, и он потом качал не отрываясь, серьёзный, как на экзамене.
– Рано варить. – Гуров повернул деталь щипцами. – Пусть возьмёт.
– А как поймёте?
– По цвету.
– А если ошибётесь?
Он посмотрел на меня почти с жалостью.
– Не ошибусь.
И не ошибся.
Варил он красиво. Я в сварке понимаю средне – так, на уровне «прихватить и не отвалится», – а он вёл шов ровно, с проваром, и накладку посадил так, что она легла как родная, без зазора.
Закончив, он не бросил деталь остывать, а обложил её чем-то, что притащил Пашка, и сказал, что до утра пусть стоит в тепле, а завтра будет как новая.
– А зачем в тепле? – спросил Пашка.
– Чтоб не лопнула. – Гуров обкладывал деталь тряпьём. – Чугун быстрого не любит. Ты его быстро остудишь – он тебе весь шов по краю и порвёт.
Пашка кивнул.
Он смотрел на отца, и на лице у него было такое, что я отвернулся.
Я расплатился, как обещал. Пять рублей – по тем деньгам за два часа работы это было прилично, даже щедро.
Гуров взял, повертел бумажку, сунул в карман.
– Ну. – Он сунул бумажку в карман. – Пойду.
– Степан Егорыч.
– А?
– У меня ещё будет. – Я не смотрел на него. – Не сегодня. Через неделю, две. Кузов у прицепа варить, там дыра.
Он постоял.
– Ну. – Он потоптался. – Позовёшь.
И ушёл.
Пашка задержался – собирал инструмент, хотя я его не просил.
– Дядь Петь.
– М?
– А он два часа не пил.
Я разогнулся.
Пацан стоял с ключом в руках и смотрел в сторону, и уши у него горели.
– Знаю.
– Он давно так не…
– Паш.
– Что?
– Иди домой. – Я забрал у него ключ. – Поздно.
Он ушёл.
Я потушил свет в мастерской, закрыл ворота и постоял немного во дворе.
Кронштейн лежал в тепле, обложенный тряпьём и песком, и остывал медленно, как положено.
Дома мать увидела бутылку в кармане телогрейки и подняла брови.
– Это что?
– Заработал.
– За что?
– Коробку смотрел Сорокину.
Мать взяла бутылку, повертела и поставила в шкаф.
– Пить будешь?
– Не.
– А чего взял?
– Пусть стоит. – Я пожал плечами. – Пригодится.
Она посмотрела на меня, и я увидел, что она хочет что-то сказать, и не говорит.
– Мам?
– Ничего. – Она отвернулась к печке. – Ничего, Петя. Просто отец так же говорил.
– Как?
– «Пусть стоит, пригодится». – Она загремела заслонкой. – У него в шкафу три года бутылка стояла. Он её на свои поминки и оставил, получается.
Я сидел за столом и молчал.
– Ешь давай.
Глава 8
Наряд давали в шесть утра, у конторы, под навесом.
Мужики подтягивались, курили, переминались. Лобанов стоял у столба с записной книжкой и раздавал.
– Дудник – на дальнее, за логом. Мещеряков – туда же, вторым. Сорокин…
Сорокин выдвинулся.
– Сорокин, ты на Сухом бугре.
– На Сухом? – Сорокин помрачнел. – А я ж туда на второй не заеду.
– А чего на второй?
– Так там подъём.
– Ну на первой заедешь.
– На первой я до вечера ползти буду.
Лобанов поднял глаза от книжки.
– Коля. – Лобанов улыбнулся. – Ты бороновать едешь или со мной разговаривать?
Мужики хмыкнули. Сорокин посопел и отошёл.
Я стоял и смотрел.
Ни разу не слышал, чтобы он орал. Всегда вот так, вполголоса, при всех – и человек уже на ступеньку ниже, чем стоял. А придраться не к чему, тебе же вежливо ответили.
– Лыткин, – уронил Лобанов, не глядя в книжку.
– Здесь.
– На Кривой лог.
Кто-то за спиной коротко присвистнул.
Кривой лог. Тот самый, где Гнидин три года назад сел по уши. Восемь вёрст от усадьбы, подъезд паршивый, а в низине вода стоит до июня.
Лобанов ждал вопроса. Он приготовил ответ, я это видел по лицу, и ответ у него был хороший – наверняка что-нибудь про то, кто на что учился.
А я не спросил.
– Бороны какие? – спросил я вместо этого.
– Что?
– Бороны, говорю, какие дадите? Зубовые или сетчатые?
Лобанов моргнул.
– Зубовые.
– Сколько звеньев?
– Двенадцать.
– Мало. – Я прикинул. – На семьдесят пятый двенадцать – это я полдня буду порожняком таскать. Восемнадцать надо.
– Восемнадцать у Дудника.
– А у Дудника «эмтэзэшка», ему восемнадцать не потянуть. – Я говорил ровно, глядя ему в переносицу. – Он с ними на подъёме встанет и будет ждать, пока его дёрнут. Я его в прошлом году видел.
Никакого прошлого года я, конечно, не видел. Но звучало убедительно.
Лобанов молчал секунды три.
Вокруг стояло человек двадцать, и все слушали, и все были не про обиду, а про сцепку.
– Возьми пятнадцать, – выговорил он наконец.
– Пятнадцать возьму.
Он захлопнул книжку.
Пятнадцать звеньев – это, между прочим, была победа.
Не потому что три лишних звена что-то решали, а потому что это была первая вещь, которую Лобанов сделал не по-своему.
Мишка догнал меня у машинного двора.
– Слышь. Ты как это?
– Что «как»?
– Ну вот это. – Он изобразил рукой что-то неопределённое. – Он тебе Кривой лог, а ты ему – бороны.
– А что я должен был?
– Ну… – Мишка задумался. – Обычно орут.
– И что, помогает?
– Не.
– Ну вот.
Мы шли по двору.
– Миш. Ты с ним когда-нибудь спорил?
– Сто раз.
– И как?
– Да никак. – Мишка сплюнул. – Он тебе улыбнётся, а потом ты месяц на самой дальней делянке.
– А про технику с ним спорил?
Мишка подумал.
– Не.
– Ну и не спорь про своё место в бригаде. Про места он всё знает, он на этом сидит. А про сцепку ни хрена не знает. Про сцепку с ним спорить безопасно.
Мишка остановился посреди двора.
– Слышь. – Мишка сощурился. – А ты откуда такой умный?
– Из деревни.
– Не, серьёзно.
Я посмотрел на него.
Он был не дурак совершенно и второй день ходил вокруг меня кругами.
– Миш. Я в апреле чуть не помер.
Он остановился.
– Как помер?
– Так. – Я пожал плечами. – Пришёл со свадьбы, лёг и подумал, что вот так и живу. И как-то мне это разонравилось.
Это была чистая правда, между прочим. Просто не вся.
Мишка постоял, переваривая.
– Ну ты даёшь, – протянул он уважительно. – Философ.
И отстал.
На Кривой лог я выехал в семь.
Восемь километров на ДТ с пятнадцатью звеньями – это час. Гусеничный быстро не ходит, он ходит уверенно.
И вот этот час был лучшим в моей второй жизни.
Земля лежала слева и справа, подсохшая сверху, и парила. Жаворонков было столько, что звенело в ушах. Один висел прямо над капотом и никак не отставал, и я минут десять ехал и на него смотрел, вместо того чтобы смотреть на дорогу.
Стекло я вставил накануне. Кривое, резал сам, один угол сколол, Мишка ржал. Но оно было.
Двигатель работал ровно.
Это, знаете, такая штука, которую человеку не из железа не объяснишь. Сидишь и слушаешь машину, которую сам собрал. Она гудит, а ты про неё всё знаешь: и что вон там подтекает, и что подшипник до осени, а дальше менять, и что масло в четверг посмотреть.
Не чужая. Своя.
Я довёл её до участка, развернулся, зацепил бороны и пошёл первый гон.
К обеду я закрыл двадцать один гектар.
Это была хорошая выработка. Не рекорд – рекорды на бороновании ставят на «Кировцах», у которых ширина захвата вдвое, – но для семьдесят пятого хорошая, крепкая выработка.
Причём я не гнал.
Я вообще не собирался ничего доказывать в первый день. Просто у меня трактор шёл ровно, не перегревался, не глох на развороте, и мне не приходилось каждые сорок минут вылезать и что-нибудь подтягивать.
А остальные вылезали.
Я это видел с моего участка: на соседнем поле работал Гнидин, и он за утро вставал трижды. Один раз надолго, минут на сорок – что-то у него было с гидравликой, он ковырялся, потом ездил куда-то, потом опять ковырялся.
К обеду на дальнем встал Мещеряков – совсем встал, и за ним поехал тягач.
Я обедал, сидя на гусенице.
Мать дала с собой хлеб, сало, два яйца и бутылку молока, заткнутую газетной пробкой. Я всё это съел с таким аппетитом, какого не помнил уже лет тридцать, и потом ещё минут пятнадцать сидел, курил и смотрел на поле.
Поле было хорошее.
Я не агроном, конечно, но тридцать лет наслушался от фермеров, которым продавал железо, – они мужики обстоятельные и любят объяснять покупателю, зачем им твоя борона. Суглинок тяжёлый, но структура живая, и влагу держит.
Такое поле должно давать центнеров двадцать пять.
Давало двенадцать.
Журнал завёлся сам собой, вечером, и вообще случайно.
Я поставил трактор на дворе, полез глянуть на ночь – подтекает правая гидролиния. По капле.
И стою как дурак и вспоминаю: а вчера текло?
Не помню.
А позавчера?
Тоже не помню.
Вот это и разозлило. Память ведь врёт. Всегда врёт, и главное – с уверенностью: тебе кажется, что помнишь, ты даже спорить готов, а там каша из трёх дней.
У меня склад был на четыре тысячи позиций. И правило: если чего-то нет в компьютере – значит, нет вообще. Не «Витя вроде брал», не «я помню, привозили». Только запись.
Тетрадь нашлась в мастерской. Общая, в клеточку, без обложки; кто-то в ней вёл какие-то столбики и бросил на середине.
Я вырвал исписанное, сел на верстак и расчертил.
«5 мая. Боронование, Кривой лог, 21 га. Гидролиния правая – течь, капля в минуту. Подтянул. Проверить 6-го».
Три строчки.
Ржали над этой тетрадкой недели две.
Первым заржал Мишка.
– Ты чего это? – Он заглянул через плечо. – Ты пишешь?
– Пишу.
– Про что?
– Про трактор.
Мишка захохотал так, что сбежались.
– Мужики! – заорал он. – Мужики, идите сюда! Петруха трактору письма пишет!
Собралось человек пять. Тетрадку отобрали, передавали из рук в руки, читали вслух с выражением.
– «Гидролиния правая, течь, капля в минуту», – выводил Дудник, страшно веселясь. – Капля! В минуту! Петь, ты её что, с секундомером считал?
– Считал.
– Да ну?
– Ну а как. – Я забрал тетрадь. – Капля в минуту – это литр в неделю.
– Да ладно.
– Посчитай.
Дудник посчитать не смог, но виду не подал.
– Ну литр. И чё?
– А то, что литр масла – это рубль с чем-то. Не помню сколько. – Я и правда не помнил, цены восемьдесят второго у меня в голове держались плохо. – Плюс достать его надо. А если ты его вовремя не долил и у тебя насос схватило…
– Ну?
– Ну и стоишь неделю.
Мужики притихли.
– Так это. – Кто-то поскрёб в затылке. – Всё равно ж не запомнишь.
– А я и не запоминаю. – Я показал тетрадь. – Я записываю.
Мишка отобрал её опять, полистал.
– Слышь. – Мишка полистал ещё. – А если её потерять?
– А ты не теряй.
Ржать перестали, но подкалывать не перестали. Недели две мне при каждом удобном случае предлагали записать что-нибудь в тетрадочку. Особенно старался Гнидин – он вообще после той истории с кареткой держался ко мне поближе и подхалимничал, и это было противно, но полезно.
А потом случилось интересное.
Числа десятого мая ко мне подошёл Мещеряков – тот самый, который вставал на дальнем, – и спросил, нет ли у меня лишней тетрадки.
– Есть. А зачем?
– Да так. – Он помялся. – Я вот думаю… у меня движок греется. И я не пойму, когда началось. То ли на прошлой неделе, то ли раньше.
Я отдал ему тетрадь.
А ещё через день у меня встал Гнидин.
То есть не у меня, а вообще – но встал он на моём поле, куда его перекинули после обеда, и встал капитально: заглох и не завёлся.
Я подъехал.
Он ковырялся в топливной, весь чёрный, и матерился.
– Не подаёт, – сказал он, увидев меня. – Ни хрена не подаёт. Я уже и фильтр продул, и трубки скидывал.
– Бак смотрел?
– В баке полно.
– А отстойник?
Гнидин посмотрел на меня.
– Какой отстойник?
Я слез, открыл тетрадь – она у меня лежала в кабине, в целлофане, – и нашёл запись от третьего мая.
«Слил отстойник. Воды грамм двести. Откуда – не понял. Проверить через неделю».
– Вот, – показал я. – У меня третьего было двести грамм воды в баке. Я слил. Ты когда последний раз сливал?
– Да я вообще… – Гнидин заморгал. – А зачем?
– А затем, что вода тяжелее солярки, она внизу собирается. И на неровном ходу её подхватывает и гонит в насос.
Мы слили его отстойник.
Оттуда пошла ржавая жижа – не двести грамм, а с литр, наверное, – и Гнидин смотрел на это, приоткрыв рот.
– Откуда это⁈
– Да из бочки, откуда. – Я закрутил пробку. – Она у нас под открытым небом стоит. По стенкам конденсат, плюс через горловину заливает.
– Так а чего ж нам её…
– А ничего. Сливать надо. Раз в неделю, пробкой снизу. Полминуты.
Мы прокачали ему систему, и трактор завёлся с третьей попытки.
Гнидин стоял и вытирал руки.
– Слышь, Петь, – сказал он. – А ты это… запиши мне, что ли. Ну, что когда делать.
Я записал ему на листке из тетради: слить отстойник, продуть фильтр, проверить масло, подтянуть то-то и то-то. Восемь пунктов.
Он сложил листок вчетверо и убрал в нагрудный карман.
А через три дня, когда я приехал на стан, увидел этот листок приколотым к стенке вагончика.
Кто-то приколол. Не он – он бы не стал.
И под ним кто-то химическим карандашом дописал девятым пунктом: «Не пить за рулём».
Через неделю тетрадки вели трое. Через месяц – половина бригады, и Лобанов на планёрке зачем-то говорил про «инициативу товарища Лыткина», как будто это была его инициатива.
Но это всё было потом.
А шестого мая, на второй день боронования, к вечеру на бригаду приехала Зина.
Я в это время лежал под трактором.
Услышал сначала машину – председательский УАЗ, – потом голоса. Вылез, вытер руки.
У вагончика стояла женщина с папкой.
Лет тридцати с небольшим. Невысокая, плотная, в тёмной юбке и в куртке, накинутой поверх кофты. Волосы забраны назад. Ничего особенного, если по первому взгляду.
Но она стояла посреди грязного полевого стана и делала вид, что ей тут нормально, – а на ногах у неё были городские туфли, и она в них уже влезла по щиколотку.
– Кто закрывает наряды? – спросила она.
– Учётчик, – отозвался Дудник. – А он уехал.
– Куда?
– В усадьбу.
Она открыла папку.
– Хорошо. Тогда сами. Дудник?
– Ну я.
– За вчера сколько?
– Восемнадцать.
Она записала.
– Мещеряков?
– Четырнадцать, – повинился Мещеряков. – Я вставал.
– Сорокин?
– Шестнадцать.
Она дошла до меня.
– Лыткин?
– Двадцать один.
Ручка остановилась.
Зина подняла голову.
– Сколько?
– Двадцать один.
– За смену?
– За смену.
Она посмотрела на меня, потом на трактор, потом опять на меня.
– Это ДТ-семьдесят пятый?
– Он.
– С какими боронами?
– Пятнадцать звеньев зубовых.
Зина помолчала. Губы у неё шевельнулись – она считала.
– На пятнадцати звеньях… захват двенадцать, скорость семь… – Она смотрела мимо меня, в сторону поля. – Двадцать три должно быть. За десять часов хода.
– Двадцать один.
– Вот и я про то. Значит, часа полтора стояли.
– Час двадцать. – Я не стал спорить. – Разворотов много, участок кривой. И заправлялся.
– Заправлялись в поле?
– Из бочки. Мне бочку привозят.
– Кто?
– Мишка возит.
Зина что-то пометила в папке.
– А расход какой? – спросила она.
И вот тут я понял, что она меня проверяет.
Не подозревает. Именно проверяет – как проверяют человека, который сказал что-то неожиданное и надо понять, случайно или нет.
– На гектар или на смену? – уточнил я.
Она подняла бровь.
– На гектар.
– Литров восемь с половиной. Может, девять.
– А норма?
– Норма одиннадцать.
– Почему у вас меньше?
– Потому что двигатель отрегулирован. – Я загнул палец. – Форсунки чистые, зазоры выставлены, воздушный фильтр не забит. И я на низких оборотах не таскаю.
Зина закрыла папку.
Она смотрела на меня секунды четыре, и я стоял и смотрел в ответ, и мужики вокруг молчали и ничего не понимали.
– Как вас по отчеству? – спросила она.
– Сергеевич.
Она моргнула.
– Простите. Вы моложе выглядите.
– Я и есть моложе. – Я вытер ладонь о штаны. – Двадцать два.
– Двадцать два, – повторила Зина.
Потом кивнула сама себе, повернулась и пошла к машине. Прошла шагов пять, остановилась и обернулась.
– Лыткин.
– Да?
– Вы восемь с половиной откуда взяли? Замеряли?
– Замерял.
– Как?
– Заливал полную, отрабатывал смену, доливал мерной посудой и записывал.
– И где записывали?
Я сходил в кабину и принёс тетрадь.
Зина взяла её, полистала. Долго листала – там было-то две страницы.
Потом вернула.
– Хорошо.
И уехала.
Мишка подошёл ко мне и присвистнул.
– Ну ты попал, – сообщил он с уважением.
– Почему попал?
– Так это ж Кольцова. Она экономист главный. Она страшная.
– Чем страшная?
– Так она ж считает! – Мишка сказал это так, будто всё объяснил.
Домой я пришёл в девятом часу и попал в засаду.
Понял я это сразу, ещё в сенях, – потому что из избы пахло пирогами.
Пироги мать пекла по большим поводам.
Я вошёл.
За столом сидели трое: мать, тётя Валя в том же цветастом платке и незнакомая девушка лет двадцати.
– А вот и Петя. – Голос у матери был такой, какого я не слышал никогда.
Девушка встала.
Она была симпатичная, честно. Круглолицая, крепкая, с русой косой, в кофте, которую явно надела ради случая. И она смотрела в пол и краснела.
Ей было неловко до слёз. Я это видел совершенно ясно, и мне стало её жалко.
– Здравствуйте.
– Здравствуйте, – выговорила девушка в пол.
– Галя это, – объявила тётя Валя. – Галя. Помнишь, я говорила?
– Помню.
– Она в техникуме учится. На зоотехника. Вот, приехала на выходные, я и говорю: зайдём к Марфе, чего сидеть-то.
Мать разливала чай.
Я сел, взял пирог и стал думать.
Отказаться прямо – обидеть девку, которую сюда притащили и которая ни в чём не виновата. Согласиться – влезть ровно туда, откуда я две недели выбирался.
А мать пекла пироги.
Я откусил пирог.
– Галя. – Я откусил пирог. – А вы на кого учитесь? На зоотехника?
– На зоотехника, – ответила она в стол.
– А по какому направлению?
Она подняла глаза.
– В смысле?
– Ну, у вас же специализация. Крупный рогатый, свиноводство, овцы?
– Крупный рогатый, – отозвалась Галя удивлённо.
– А кормами занимались?
– Занимались.
– Тогда скажите мне вот что. – Я отложил пирог. – У нас коровы дают две тысячи двести. А должны три с половиной. В чём дело?
Галя выпрямилась.
Красноту с неё как рукой сняло.
– Ну, первое – рацион. У вас силос какой?
– Не знаю. Плохой, наверное.
– Вот. Его когда закладывать надо, а его закладывают, когда трактор освободится. Он перекисает, и они его… – Она поискала слово. – Едят, но неохотно. И всё, привес встал.
– А ещё?
– А ещё выпас. Далеко гоняете?
– Километра три.
– Ну во-от, – протянула Галя с досадой, будто это я их гонял. – Она три километра туда, три обратно, и всё, что съела, на дорогу и ушло. А доить надо по часам, а у вас же наверняка как получится, потому что доярок не хватает, и…
Она осеклась.
Тётя Валя смотрела на неё с ужасом. Мать – с интересом.
– Извините. – Галя откинулась назад. – Я увлеклась.
– Не извиняйтесь. – Я подвинул ей чашку. – Вы правы во всём.
И вот тут случилось то, чего я не планировал.
Мы с ней проговорили сорок минут.
Про кормовые единицы, про то, что в колхозе кукурузу сеют не там, где надо, про раздой первотёлок, про то, что она хочет после техникума в институт, а её не пускают.
Тётя Валя сидела и мрачнела с каждой минутой.
Мать подливала чай и молчала.
А потом Галя посмотрела на часы, ойкнула и стала собираться, потому что ей в семь утра на автобус.
Я вышел проводить их до калитки.
И у калитки, пока тётя Валя ворчала на дорогу, Галя вдруг сказала мне тихо:
– Спасибо.
– За что?
– Со мной никто про это не разговаривает. – Все говорят: чего ты в свою ферму упёрлась, шла бы в торговлю. – Она вздохнула. – Даже тётя Валя.
– Вы в институт поступайте.
– Да не пустят.
– А вы не спрашивайте. – Я открыл ей калитку. – Вы поступите, а потом скажете.
Она засмеялась.
И ушла.
Мать я застал у печки. Она мыла посуду и гремела ею чуть громче, чем требовалось.
– Ну?
– Что «ну»?
– Мам.
Она обернулась.
– Ты чего натворил-то?
– В смысле?
– Ты с ней сорок минут про коров разговаривал!
– И что?
– Так а сватовство-то⁈ – Мать всплеснула мокрыми руками. – Валя её сюда зачем везла⁈ А ты – про силос!
Я сел на табурет и захохотал.
Хохотал долго, до слёз. Мать сначала сердилась, потом начала подхихикивать, потом махнула на меня полотенцем и села рядом.
– Мам. – Я вытер глаза. – Она хорошая. Правда хорошая, и в своём деле соображает лучше, чем половина наших специалистов.
– Ну вот и…
– И не нравится мне. – Я развёл руками. – Вот совсем.
Мать вздохнула.
– Тихонова, значит.
– Тихонова.
– Ох, Петька.
Она посидела, комкая полотенце. Потом стала складывать его вчетверо, аккуратно, по краям, хотя оно было мокрое и складывать его смысла не было никакого.
– Ты только… – Она запнулась. – Ты хоть не обижай её.
– Не собираюсь.
– Все не собираются.
Я на неё посмотрел.
Она уставилась в стол и складывала это своё полотенце.
– Мам. – Я тронул её за плечо. – Ты чего?
– Ничего. – Она встала. – Ешь пирог, вон сколько осталось.
