Текст книги "El creador en su laberinto"

Автор книги: Андрей Миллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)

Сначала-то к Сабадо подвалил усатый мексиканец, толстый и грозный на вид. Вооружённый пижонскими капсюльными пистолетами: револьверов тогда ещё вовсе не было, это сейчас у каждого дурака револьвер. Я того мужика не знал.

– Эй ты, moreno! – и плюнул на пол, – Эка вырядился, я погляжу… и чёрный. Гаитянец?

Сабадо ему сразу отвечать не стал: попросил у меня ещё рома. Я и не такие ситуации видал в «Доме восходящего солнца», так что пока наливал – рука не дрогнула.

– Нынче, сеньор, на острове Эспаньола все – гаитянцы. Если ставить вопрос так, то да: гаитянец.

– Вот как! Ну-ка расскажи старику Раулю, откель взял такой наряд? Никак из этих, чёрных царьков? Об заклад бьюсь: сорвать с тебя костюмчик – клеймо раба тотчас найдётся!

– Царьков?.. – негр бровь приподнял; ничто в нём волнения не выражало, хоть он даже не был вооружён. – Сеньор изволит иметь в виду людей Буайе? Если так, то нет. Я ношу титул более старый. Я барон.

Мексиканец заржал аки лошадь. Старых креольских аристократов-то нынче поубавилось – перерезали, а кто выжил, чаще своего титула не афишировал. Если не сидел в асьенде за высокими стенами. А уж чёрный аристократ, это вовсе смех! Правда, Рауль смеялся недолго. Потом как-то осёкся и не очень смешно ему сделалось. Глянул на него Сабадо так, знаешь... Ясно уже стало: непрост наш гость.

Но разговор между ними двумя не продолжился – показался Билл Моррис, а это был человек мистера Голдмана, хозяина нашего. Как раз из ревностных протестантов – а с его-то грехами уверуешь, пока не поздно.

– Что ты, уважаемый, имел в виду, предлагая выпить за мертвецов?

– Я имел в виду мертвецов.

– Шутить удумал?

– Какие шутки? У меня к мертвецам, мистер Моррис, самое серьёзное отношение. Только вот… Чичо! Будь любезен: освежи стакан… – он прервался, чтобы покрепче затянуться сигарой. – Так, это я о чём? Ах да. Я ни вам, мистер Моррис, ни вам, сеньор Рауль, никак не враг. Уважаю ваше ремесло.

– Ремесло? – это уже Рауль спрашивал, только тон его сильно изменился.

– Вы ведь бандиты, верно? А бандит по природе своей прямо связан с мертвецами. Во-первых, это часть его работы: отправлять людей на ту сторону раньше срока. Во-вторых, бандит и сам почти что мертвец. Не сегодня, так завтра. Вы ведь потому столько пьёте, а? Не ровен час, до похмелья дожить не придётся?

Сабадо эти слова так сказал, что вроде и угрозой они не выглядели – да и чем ему угрожать вооружённым людям, окружённым товарищами… Но неприятная вышла речь. Уж не говоря о том, что гость «Дома восходящего солнца» явно всех здесь знал – а его самого никто прежде не видел.

Чернокожий продолжал:

– И чем вам не по нраву тост на мертвецов? Я был сегодня на местном кладбище. Никакого почёта не получают в вашем городе мёртвые. Вы что же, всерьёз думаете: понаставили крестов и довольно? Мёртвые лежат в земле, а молитесь вы за них в церквях. Ничего положенного на кладбище не сделано. Любопытно было посмотреть на Новый Орлеан в моём небольшом путешествии: так вот, я не впечатлён. Мне здесь не нравится. Очень плохой город. А заведение, где мне задают такие вопросы – ещё хуже.

Ясное дело, что дружелюбнее после этих слов атмосфера вокруг Сабадо не сделалась. По счастью, большинство-то наших посетителей в это время смотрело, как танцевала его жена.

– Порядки в «Доме восходящего солнца» – моё дело. – заявил Билл. – Я работаю на мистера Голдмана. А мистер Голдман таких, как ты, не любит.

– Это я уже понял. – Сабадо дым выпустил американцу прямо в лицо, совершенно по-хамски. – Он же иудейского рода, этот ваш Голдман? Мистер Моррис, скажите: вы сами-то и правда протестант… или обрез в штанах носите?

Вот думаю, тут бы и не сдержался Билл, но ситуацию спасло одно: появление Рамона Гальардо, о котором Хулио уже рассказал. Бешеный Бык был из тех людей, поперёд которых в пекло лезть как-то неловко. Пока он спокоен – и остальные руки подальше от оружия держат. Разве что если прикажет сам Пит Джонсон.

– Что вы тут устроили? Толпой кругом одного черномазого…

– Черномазый-то говорит, что он ажно целый барон с Эспаньолы! – вякнул кто-то.

– Барон?.. – теперь уже Гальярдо смеялся, его-то отношение к гаитянцам было широко известно. – А там кто ж тогда танцует, твоя баронесса?

Сабадо опять не торопился отвечать. Он как раз сигару докурил: вытащил откуда-то большой футляр, а оттуда достал новую. Следом – красивую серебряную гильотинку в кармане отыскал, ею конец сигары обрезал и попросил у меня огоньку. Принялся раскуривать.

– Я к тебе обращаюсь, гаитянец.

Негр всё терпение Бешеного Быка испытывал. Сигара у него была – небось, в два раза больше, чем у Гальярдо хер. Поди раскури. Словом, не уважил мексиканец баронского титула: схватил чернокожего за грудки да встряхнул как следует. Аж цилиндр слетел с головы. Только тогда Сабадо и ответил:

– Это моя жена. Её зовут Бриджит.

Очень спокойно ответил. Это, кажется, на Бешеного Быка даже произвело впечатление: обыкновенно-то от одного его косого взгляда люди штаны мочили. А негру всё было нипочём.

– Да ты не робкого десятка! – Гальярдо его по щеке похлопал. – Вон, глядите! Чёрный, а яйца-то, как у el toro bravo… Славно танцует твоя баронесса, гаитянец. Пойду-ка я, пожалуй, спляшу с ней: что ты на это скажешь?

Сабадо только лыбу растянул, которой ослепить было можно.

–Попробуй, спляши… если получится.

1851 год: в баре El Baron

Рэнквист продолжал записывать, и было видно, что его карандаш в какой-то момент дрогнул. История достигла той точки, в которой проницательный человек уже начинает догадываться о её дальнейшем развитии. Намёков по рассказам Чичо и Хулио раскидано оказалось в избытке.

– Что, мистер Рэнквист, перестаёшь верить? – усмехнулся хозяин бара.

– Почему же, отнюдь.

– Вы кажетесь мне рациональным человеком… – Хулио Браво потянулся к бутылке, – Так что я бы не осудил вас за недоверие. Особенно к финалу истории, до которого мы уже почти добрались. Но заведение, в котором мы сейчас находимся – самое осязаемое доказательство тому, что Хулио Браво не лжёт вам ни единым своим словом. А равно и мой друг.

Рэнквист поднял рюмку вместе с собеседниками. Обычно он не пил так много, когда работал, но сейчас отказываться явно не стоило.

– Прошу вас, продолжайте.

– Пускай Хулио продолжает. – Чичо поднялся из-за стола, разминая спину. – Я тут всё-таки работаю. Отойду на минутку.

1822 год: рассказ Хулио Браво

О том, что рассказал Чичо, я и сам когда-то узнал только с его слов. Как уже отметил ранее – всё это время я оставался возле Бриджит и наблюдал тот своеобразный треугольник, который сложился посреди зала. Воздержусь от суждений, чего Бешеный Бык Гальярдо желал от ирландки: возможно, он только пытался поддеть гаитянца, проверить того на прочность.

Ведь нетрудно было догадаться любому опытному в бурной жизни Нового Орлеана человеку: за уверенностью Сабадо стояла далеко не глупость. Охотно предположу, что Гальярдо лишь пытался разобраться – что же тогда?

Что касается Пита Джонсона, то его интерес в ситуации виделся мне очевидным. Джонсона нисколько не волновали ни гаитянец, ни его жена сами по себе: пусть бы с ними сделали что угодно, сбросив после тела в море. Но Пит считал себя главным. Он искренне верил в слова о гаранте законов и обычаев Нового Орлеана – и полагал, что обличён правом трактовать их по собственному усмотрению.

А потому решил поставить Гальярдо на место. Конечно, Бешеный Бык никогда не получил бы такого звучного прозвища, спеши он в стойло по первому окрику белого американца.

– Ты называешь себя другом Сэма Голдмана… – начал он, зло оскалившись. – Но мистер Голдман уважает и меня. Перед тобой не грязный моряк, Пит: не надо рассказывать о законах и обычаях. Я делаю что хочу – и не тебе указывать.

Толпа начала разделяться на три части. Одни отступали куда подальше, в тёмные углы – а то и вовсе потянулись к выходу или на второй этаж. Ситуация накалялась, и не каждый из гостей «Дома восходящего солнца» желал оказаться в самом пекле.

Другие собирались за спинами двух больших людей Нового Орлеана. Выбирать сторону им было несложно, потому что флаг здесь не требовался: всё решилось ещё при рождении. Белые американцы, конечно же, были за Пита Джонсона – а те, кто говорил по-испански, за Гальярдо.

Тут показался и Билл Моррис. Как верно сказал Чичо, Билл работал на Сэма Голдмана. Это был не простой вышибала «Дома восходящего солнца»: он решал для нашего иудейского хозяина серьёзные вопросы. И уж его-то порядок в заведении волновал напрямую.

– Я полагаю, джентльмены, что портить такой вечер ссорой негоже. Вы оба – друзья мистера Голдмана, а я – его человек. Не гарант законов и обычаев Нового Орлеана, зато в этом заведении к моим словам прислушиваются, и вы оба знаете порядок. И я думаю, что…

– Говори, Билл, что думаешь: не стесняйся! – перебил его Пит Джонсон, будто бы сам позволил высказаться.

– …я думаю, что черномазому мистеру гаитянцу следует отсюда уйти. И прихватить свою жену. А после я поставлю выпивку участникам спора, и на этом всё закончится. Если же кто-то пожелает выяснять отношения, то пусть делает это за дверьми «Дома восходящего солнца»!

Несомненно, это были самые разумные слова, которые только и можно было произнести в сложившейся ситуации. Здесь должен я признать, что сам испытывал жгучее желание скрыться, не рискуя подставиться под клинок или пулю. Но где же истинному музыканту черпать вдохновение и темы для своих песен, как не в таком месте? Не в такой момент?

Первым на речь Билла отозвался чернокожий, всё так же сидевший за стойкой. Он взмахнул рукой, в которой держал тлеющую сигару, и выкрикнул:

– Нет! Не уйду, и мою женщину вы не прогоните: она желает танцевать! Я же хочу крепко выпить, и никому не позволю мне указывать, какой тост произносить при этом. Мне здесь выказывают неуважение, и имейте в виду: терпение уже заканчивается!

Бешеный Бык Гальярдо всегда легко выходил из себя. А сейчас его выдержку испытывали сразу трое: и дерзкая ирландка, и вознамерившийся потягаться авторитетом Пит Джонсон, и пытающийся распорядиться от имени хозяина заведения Билл. Глаза мексиканца налились кровью. В этот момент мне стало совершенно ясно, что миром дело не разрешится – а повинен в этом окажется именно Гальярдо.

– Идите-ка вы все в задницу! И ты, Пит Джонсон – я уважаю тебя, но охотно пошлю в самую тёмную дыру, если взялся учить жизни. И ты, Билл Моррис – тебя-то Бешеный Бык ценит не больше, чем кучу дерьма перед входом в ваше драгоценное заведение! И особенно ты, черножопый maricon!

Гальярдо обернулся в сторону гаитянца. Тот слез со стула, невозмутимо водрузив обратно на голову высокий цилиндр, поправил на себе дорогой костюм. У него и палец не дрогнул: негр стоял, вытянувшись во весь свой солидный рост, гордо задрав подбородок. Вокруг него образовалась пустота – люди отступили.

– Так значит, Рамон Гальярдо, ты послал меня в задницу?

– Именно туда, chungo: в ту самую грязную жопу гаитянской puta, из которой ты вылез. Ты, сука, даже не понял, с кем имеешь дело – я это простил приезжему, но поначалу. Спрячься под стойку Чичо и не смей больше вякнуть ни слова: иначе, клянусь матерью Господа, я сию секунду пошлю тебя не задницу, а в Ад!

Все притихли пуще прежнего. В нижнем зале «Дома восходящего солнца» сделалось так беззвучно, что скрип половиц под изысканными ботинками чёрного гостя больно резал ухо. Он размеренно сделал несколько шагов вперёд, широко разведя руки – явно приглашая мексиканца подойти.

– Имя твоего бога на меня не производит впечатления. Что же до этой глупой угрозы – подойди и попробуй отправить меня в Ад. В каком-то смысле я как раз оттуда… и тебе, бандиту, стоило бы проявить уважение. Я простил дерзость глупым людям, но… как и ты – поначалу.

А едва стих его голос, как свои слова произнесла Бриджит – всё это время в гордой позе стоявшая посреди всей сцены. Она резко сдула выбившуюся из причёски прядь, упавшую на лицо, и своим волнительно хрипловатым голосом заговорила с прежней наглостью:

– Ты, тупой мексиканский cojudo, сам не понял, с кем имеешь дело. Спроси-ка имя моего мужа – настоящее имя, а не то, которым он скромно представился. Пока ещё не поздно, спроси!

Бешеный Бык ничего не стал спрашивать. Хоть это был знатный верзила, но очень проворный. Я не успел и моргнуть, как сверкнуло лезвие, и он вонзил длинный нож в грудь Бриджит.

1851 год: в баре El Baron

Мистер Рэнквист оторвал грифель от бумаги.

– Так что же… мексиканец убил эту женщину?

Дядюшка Чичо как раз успел справиться со своими делами за стойкой и вернулся к столу. Посему Хулио пришлось ответить на этот вопрос только улыбкой – слова же произнёс пожилой бармен.

– Он сам так и думал. Я прекрасно видел его удар: умелое движение, лучший тореро не заколет быка ловчее. Только толку? Я уже догадался к тому времени, кто почтил «Дом восходящего солнца» визитом. А ты, мистер Рэнквист, нет? Ну так слушай: расскажу.

1822 год: рассказ дядюшки Чичо

Ладно уж, польстил старик Чичо себе… не догадался. Негр сам назвал мне своё имя: в то время, когда перебранка между Гальярдо и Питом Джонсоном едва началась, а Билл направился к ним от стойки.

Спокоен был гаитянец. Не волновался ни о собственной судьбе – а она ведь уже на волоске висела. Ни о своей женщине, которой тоже ничего хорошего не сулила ситуация. Кабы не похуже с ней могло всё выйти, чем с самим чернокожим…

Его здоровенная сигара и на четверть не сгорела. Он попросил ещё выпивки, и я спокойно налил: это ведь была моя работа. Что бы ни происходило в заведении, бармен обязан наливать – пока не придёт пора прятаться под стойку.

– Ты ведь местный испанец, Чичо. И, полагаю, не бывал на Карибских островах?

– Нет, мистер Сабадо. Не бывал.

– Тогда не слишком удивительно, что ты до сих пор не заподозрил, кто я такой. Тебя прощаю. А вот эти грязные животные… с ними я сейчас разберусь. Выпью – и разберусь.

– Раз вы один хотите разобраться с толпой первых бандитов Нового Орлеана… то тут лишь два варианта. Либо это глупость, и вы сейчас умрёте, мистер Сабадо. Либо же вы точно знаете, что делаете. В любом случае, хочу спросить: что вы на самом деле за барон такой? Окажите, как говорится, любезность, коли уж за хозяина меня почитаете…

Тут он впервые посмотрел мне прямо в глаза. До этого-то всё бегал взглядом туда-сюда, мотал головой. А в этот миг – прямо в душу. Глаза были чёрные, с пожелтевшими белками – глаза кого-то очень старого, очень мудрого и очень сильного. Не стесняюсь сказать: струхнул я тогда малость.

– Ну давай, Чичо, поразмыслим над этой загадкой…

В центре зала Билл Моррис как раз пререкался с Гальярдо, и Сабадо прервался, чтобы заявить, что никуда не уйдёт из «Дома восходящего солнца». А после продолжил:

– К тебе явился старомодно одетый гаитянец, почти похожий на труп, что курит сигары, пьёт за здоровье мертвецов и называет себя бароном. А при нём – жена, ирландка по имени Бриджит, любительница танцев. Тебе это правда ничего не напомнило?.. Тогда я прав: дурной у вас город. Кое-кто, поумнее, ушёл из заведения пять минут назад; эти люди догадались. Но тебя, как уже говорил, прощаю. Ты славный малый. Лучше бандитов, не почитающих природного своего покровителя. И лучше Сэма Голдмана, которому не нравится вся моя паства.

Я опять стакан наполнил, только уже не ему – самому себе. Очень, знаете ли, подходящий выпал момент, чтобы выпить.

– Я барон. Барон из рода Геде. А имя своё назвал правильно: вот только уважил тебя и произнёс его по-испански. Обычно это делают по-французски. И супруга моя – да-да… Мама Бриджит, слыхал о такой?

Что вот тут сказать? Можно было ему поверить. Можно было не поверить. Коли положить руку на сердце, многое бы моё мнение решило? Ситуация-то уже галопом неслась к развязке.

Барон достал из кармана старые золотые часы. Откинул крышку, посмотрел на циферблат…

– Сейчас мексиканец начнёт мне грубить. А очень скоро я всех здесь заставлю себя уважать. Так что у тебя, Чичо – пара минут, чтобы решить: почитаешь ли ты Барона Самди и Маму Бриджит, или понадеешься на своего бога. А может, конец себе укоротишь быстренько, по примеру мистера Голдмана… сам решай.

Бросил он часы на стойку передо мной, а сам поднялся с места, оправился, взял стакан со стойки – и сказал Бешеному Быку те слова, что уже пересказал тебе Хулио. А через миг Гальярдо ударил Маму Бриджит ножом. И уж тут всё прояснилось.

Ей этот удар в сердце, как оказалось – что мне пинок под зад. Только рассмеялась и выдернула клинок из груди. Кровь брызнула на платье и пол. Гальярдо опешил, конечно. Да все опешили, никто не мог ожидать подобного. Ветру ни один не успел пустить, как ирландка этот самый нож воткнула мексиканцу в глотку.

Бешеный Бык упал, за шею хватаясь, а она вскочила ему на грудь – и давай колоть в лицо. И смеялась. Жутко хохотала: у самой из груди льётся красная, и кровища мексиканца на неё фонтаном брызжет, а Мама Бриджит смеётся.

Едва кто-то из оцепенения вышел, потянулся за ножом да пистолетом – Барон Самди набрал бурбона в рот, а выдохнул-то из него огонь. Нет, не как фокусник: это было могучее пламя, что у дракона. Облизнул им половину зала, шторы вмиг полыхнули, люди обожжённые заорали… я аж оцепенел и лишь потому не спрятался.

Билла Морриса всего огнём охватило – как факел: побежал он к выходу, руками размахивая, да споткнулся и упал. Паника началась. Кто бросился на Барона, а кто к дверям. Только двери-то распахнусь уже внутрь: повалили в «Дом восходящего солнца» негры. Все во фраках, как сам Барон Самди, только старых и драных. И вооружённые до зубов.

Ловкие, быстрые, приземистые какие-то, аки обезьяны. Принялись резать всех, а кто колол их да стрелял – всё без толку. Страшное было зрелище, убивали они людей без разбору – сдержал Барон своё слово, в этом не откажешь. Заставил себя уважить.

И выбраться-то из зала невозможно сделалось. Двери, окна, лестница – в огне; ума не приложу, как унёс ноги Пит Джонсон. Может, и не хотели лоа его убивать? Или просто крепко повезло. А пока подручные своё мрачное дело оканчивали, Барон Самди подал руку Маме Бриджит. Та в крови с головы до юбки, но улыбалась: всё лицо красное – только белые зубы на нём. Такая же улыбка и у мужа – но на чёрном.

– Хулио! – окликнул он моего друга. – А ну-ка, сыграй! Мы с Мамой Бриджит будем танцевать!

И друг мой, которому никто вреда не причинял, стал играть. Как сейчас помню, лицо у него белее бумаги сделалось – но играл что надо.

Барон Самди с Мамой Бриджит кружили в танце. Кругом огонь, кровь, смерть – полуобезьяны дорезали тех, кто ещё не горел. А посреди этого плясали двое и лилась мелодия Хулио Браво. Это было красиво. Хоть и страшно, а красиво… вот до жути, от чистого сердца скажу.

1851 год: в баре El Baron

Рэнквист даже перестал записывать. Судя по лицу, писатель толком не знал: верить рассказу хоть отчасти – или он услышал очередную пустую нью-орлеанскую байку. Конечно, это сомнение не ускользнуло от Чичо.

– Думаешь, вру? Думай как хочешь. Неспроста мой бар называется El Baron: той же ночью повелел мне Самди открыть собственное заведение, бросив под ноги денег – больше, чем я когда-либо видел. А что «Дом восходящего солнца», о котором нынче поют песни, сгорел в 1822 году – это тебе подтвердит каждый. Только историю расскажут по-разному… я поведал правдивую версию. Клянусь Папой Легба и всеми прочими лоа. Им-то и поклоняюсь с того дня, мистер Рэнквист. А никакому не Дьяволу, в коего больше не верую. Сам видишь: приносит удачу.

Правда или нет, но в одном был прав Чичо: именно такая версия гибели знаменитого борделя прекрасно объясняла, почему ныне все враги испанцев обходили бар El Baron стороной.

Хулио Браво, отложив свою гитару, дополнил:

– Слышали, что я владею кладбищем? С того самого дня: вроде бы странный приработок для музыканта… Но вы, мистер, его посетите. Прямо у входа стоит первая женская могила: её, по гаитянскому обычаю, мы посвятили Маме Бриджит. Если честно, то я соврал вам насчёт своего таланта… был неплохим музыкантом, конечно – но даже не вполовину от того, как играю теперь. Предлагаю вам самому судить, отчего так вышло.

Очень возможно, что мистер Рэнквист не стал бы подробно описывать эту историю, сочтя её бредом. И тогда рассказ двух немолодых испанцев не покинул бы пределов Нового Орлеана, со временем затухнув в городской молве.

Но пока англичанин терялся в попытках определить собственное отношение к услышанному, распахнулись входные двери. На пороге показались фигуры старомодно одетой пары.

– Hola, mis amigos!

Верёвочник

До порта музыка из центра Нового Орлеана едва доносилась: это далековато, к тому же прибой нынче был сильным. В полнолуние некстати выдалась ясная ночь, света имелось многовато для весьма тёмного дела. Но Серджо Конти эта проблема не беспокоила. В Новом Орлеане люди превосходно умеют не совать нос в чужие дела, даже люди в форме. Нет: особенно люди в форме.

Иначе тут недолго живут. Форма-то пулю не останавливает…

Он, одетый в безупречный костюм итальянского фасона, степенно вышагивал по пирсу. Доски скрипели под начищенными до зеркального блеска ботинками, отражающими лунный свет. Серджо извлёк из кармана свёрнутую газету – номер от 13 марта 1919 года, уже потрёпанный, ведь давно наступила осень. Вот и польза от полной луны: она легко позволяла читать.

– Итак, я позволю себе процитировать слова этого ублюдка из анонимного письма, которое тут напечатали. «Я люблю джаз и клянусь всеми демонами Преисподней, что всякий человек, в чьём доме будет играть музыка, окажется в безопасности. Если в каждом доме будет играть джаз – ваше счастье. Но некоторые из людей, у которых не будет джаза во вторник, получат топор».

Не все люди Серджо, такие же хорошо одетые итальянцы (только моложе и покрепче сложенные) сдержали саркастический смешок. Главарь глубоко вздохнул, швырнув газету на доски пирса.

– Что за бред, Джозеф? В этом городе джаз и без тебя никогда не смолкает.

Джозеф Момфр, ещё недавно наводивший ужас на весь Новый Орлеан (а прежде всего на итальянских иммигрантов), теперь выглядел жалко. Стоя на коленях, трясясь от страха и обливаясь кровью, он совсем не имел чего-либо общего с образом Дровосека из Нового Орлеана, который горожане рисовали в воображении уже полтора года.

Серджо закурил сигару и жестом велел своим парням соблюдать тишину. Не потому, что чего-то опасался: просто чудесная музыка издалека наконец-то стала различима получше. Прекрасный джаз.

Момфр опять залепетал своё – дескать, это ужасная ошибка, он не имеет никакого отношения к кровавому убийце, а ни одного итальянца в жизни пальцем не тронул! Говорил убийца невнятно: из-за выбитых зубов и распухших губ.

– Джозеф! Ты далеко не первый человек, который заявляет, что он не тот, кого я ищу. Хватит ломать комедию. Ты был на фронте, Джозеф? Я имею в виду Великую войну, конечно.

Американец замотал головой.

– А вот я был там. С мая 1915 и до самого наступления при Монте-Ортигара. Это к тому, Джозеф, что мне довелось повидать некоторое дерьмо. Но, Madonna mia, ты сумел удивить даже меня! Таких ублюдков не встречал. Я могу понять многое, даже эту ненависть к нашим. Видал людей, которым нравилось убивать итальянцев. Но Джозеф! Двухлетнего ребёнка, серьёзно? На глазах у матери? Да ещё пощадив её саму, что хуже всего? Нет-нет, даже не пытайся ничего объяснить.

Однако Джозеф всё-таки хотел попытаться объяснить и даже броситься в ноги Серджо. Этому помешал один из итальянцев, заехавший Момфру по голове рукояткой пистолета – пижонского «девятьсот одиннадцатого» в блестящем хроме, с накладками из слоновой кости.

– Довольно, обойдёмся без лишней театральности. Лео, кончай его.

– В машине есть топор. – Лео явно мыслил по принципу «око за око» в самом прямом смысле библейских слов.

Серджо фыркнул.

– Лео, я иногда начинаю сомневаться в том, что ты сицилиец. Мы же приличные, уважаемые в городе люди. Придушите.

Главарь не стал наблюдать за тем, как Лео обращается с гарротой – в этом умении сомневаться не приходилось. На самом деле, Лео был толковым парнем. Тоже ветеран войны. Как говорится – твёрже, чем гвоздь в крышке гроба.

Об истории Дровосека из Нового Орлеана позднее скажут очень многое. В американской прессе будет жить масса версий, а по улицам – ходить ещё больше слухов, но в действительности закончилась она именно так.

Однако тогда Серджо Конти ещё не подозревал, что с окончанием истории Джозефа Момфра началась другая – тоже кровавая и уж точно не похожая на что-либо, виденное им прежде. Ни работа на сицилийского дона, ни Итальянский фронт Первой мировой, ни улицы Нового Орлеана и Дровосек никак не смогли бы подготовить гангстера к такому.

Тем более что о верёвочниках он прежде не слыхал даже краем уха.

И неудивительно: как мудро отметит позднее Хорхе Луис Борхес, в эту легенду первых колонистов едва ли кто-то когда-либо всерьёз верил. Слишком невероятно звучало описание тех чудовищ. Даже для людей фронтира, обожавших травить безумные байки, а иной раз и правда видевших нечто, воспоминания о чём хотелось утопить в виски. Люди описали в фольклоре и книгах великое множество монстров – но верёвочники…

К началу ХХ века легенда забылась основательно. И если бы расправа над Дровосеком не побудила Серджо Конти всерьёз взять на себя миссию по защите итальянцев Нового Орлеана – он бы никогда ни с какими верёвочниками не столкнулся.

Однако случилось это ещё прежде, чем рыбы в гавани расправились с трупом маньяка.

***

Серджо не являлся одним из тех людей, что всю жизнь мечтают стать гангстерами, а потому образ жизни возлагал на его душу определённый груз. Было бы преувеличением сказать, будто Конти снедали муки совести – но главарю банды после смерти Дровосека как-то полегчало. Маленькое искупление.

– Как змею раздавили!..

Стаканы-«роксы» соприкоснулись боками, звякнули. Лео осушил свой махом – он никогда не умел наслаждаться хорошими напитками. Серджо же превосходный виски смаковал, как и остальные за столом: Паоло, Лука, Тони и Марио. Ближайшие к главарю люди.

Это заведение, что носило имя El Baron, держали местные испанцы: когда-то преобладавшие в Новом Орлеане, а сегодня уже немногочисленные. Серджо знал, что у бара богатая история – ему вскоре уж должно было стукнуть сто лет, а основал El Baron человек с очень своеобразной репутацией. Но подробностями итальянец не интересовался.

Главное, что здесь была весьма роскошная обстановка, сюда ходили приятные люди (уважаемые или красивые – уж смотря по полу) и здесь не было никаких проблем с выпивкой. Деловые партнёры Серджо давно поговаривали, что военные запреты никуда не денутся с окончанием бойни в Европе, так что скоро Соединённые Штаты ожидает самый настоящий «сухой закон». Его уже и в Конгрессе вовсю обсуждали…

– Выпьем за принятие «сухого закона»!

– Вот это дело!

В организации Серджо все прекрасно понимали, что когда Конгресс преодолеет вето президента Вудро Вильсона на законопроект Волстеда – озолотиться в Новом Орлеане станет элементарно. Если ты готов нарушать закон, напечатанный ещё не засохшими чернилами, конечно. Контакты с кубинцами наладили загодя.

– Объясняю, о чём песня про «Дом восходящего солнца». Было в городе такое заведение, и…

Марио так и не рассказал эту историю: тема как-то затухла, утонула в прочих разговорах за столом.

Здесь играл, конечно же, джаз – столь милый кормящему рыб Момфру, за упокой которого никто и не подумал бы выпивать. Стройная чернокожая девушка – настолько тёмная, что в полумраке было хорошо различимо лишь её белоснежное платье в блёстках – пела поистине великолепно.

– Так всё-таки, что насчёт девочек? – у Луки мысли вечно были только об одном.

– Ты месяц как женился! – подначил его Тони.

– А кто среди нас неженатый? И кому это мешало?

– Нет. – уверенно прервал полемику Серджо. – Сегодня тут мужская компания.

Спорить с ним, разумеется, ни у кого и в мыслях не было.

Этот вечер в Новом Орлеане выдался таким пьяным, музыкальным и томным, что казалось – омрачить его не может совершенно ничто. Тем более после смерти Дровосека: прошла пара дней, и по улицам уже поползли благоразумно лишённые деталей слухи. Дескать, бояться больше нечего.

Но увы, вышло всё несколько иначе.

Человека, что приблизился к столу, не пустили непосредственно к Серджо – хотя он был из своих, итальянцем, и всем здесь знакомым. Лео мягко преградил путь старику, что входило в его прямые обязанности. Пожилой итальянец коротко шепнул ему что-то на ухо и поспешил прочь.

– Убийство.

Произнесённое Тони слово заставило все стаканы остановиться на полпути к губам.

– Что, в городе?

– Почти, на ферме у реки. Я знаю тех людей… Не просто итальянцы, кое-чья родня.

Серджо Конти всегда был расторопен на решения. И особенно теперь, когда никак не собирался упустить шанс стать в глазах соотечественников настоящим защитником. Он ведь знал: на самой Сицилии с этого всё всегда и начиналось… с защиты, за которой людям больше не к кому было пойти. Нужно вмешиваться в такие ситуации лично. В его текущем положении и при его амбициях это просто необходимо.

– Допивайте-ка, парни: утра ждать не станем. Пусть легавые нежатся в постелях…

***

Город, стоящий почти что в устье Миссисипи – прекрасен, но болота вокруг великой реки никогда не были приятным местом. Хотя гангстеры их любили: тут надёжнее всего избавиться от тела при случае. Крокодилы лучше рыб. Серджо вполне мог бы вывезти Момфра именно сюда, но не стал. Убийц какого-то ничтожества всё равно никто не подумает разыскивать.

А вот сам Конти как раз намеревался искать убийц. И заняться этим прежде, чем под ногами начнёт мельтешить полиция Нового Орлеана. Как верно предполагал гангстер, никому из легавых не захотелось ехать за город посреди ночи ради того, чтобы расследователь гибель каких-то итальянцев.

– Полицейские появятся только к утру.

– А к утру, если повезёт, мы уже скормим убийц крокодилам. По горячим следам, как говорится…

Два чёрных Ford T модели 1917 года свернули с ухабистой дороги к воротам фермы – точнее к тому, что от них осталось. Довольно пристойную деревянную конструкцию будто грузовиком вынесли. Вот только тяжёлый грузовик на такой дороге точно оставил бы заметные колеи, а ничего подобного никто не заметил.

Серджо был недоволен тем, что пришлось взять две машины. Это всё потому, что их шестеро: самое дурацкое число. В «Форд» не влезет больше четырёх нормальных мужиков. Поэтому он предпочитал брать с собой на дело или троих парней, или сразу семерых, чтобы вторая машина не ехала полупустой. С другой стороны… сколько невольных пассажиров у них может появиться? Это Момфр недавно прекрасно поместился под ногами сидящих на заднем сиденье – хотя он был довольно крупным, надо сказать.