Текст книги "El creador en su laberinto"

Автор книги: Андрей Миллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)

Храбрился я недолго: уже через мгновение бежал вслед за Колей, потому что котейка и не подумала драться один на один. От её силуэта отделились две точные копии, от каждой из них – ещё по две, и я не стал дожидаться, когда увижу перед собой несколько десятков тварей.

Просто запустил в них арматурой и побежал, не оглядываясь назад.

На углу одна из кошек всё-таки настигла меня: запрыгнула на спину, вцепившись когтями. Колю, с которым мы поравнялись, преследовало не меньше пяти тварей, но он удивительно ловко маневрировал зигзагами, уклоняясь от них. Я умудрился на бегу ухватить чёртову кошку за шиворот и оторвать от себя – ценой четырёх кусков мяса, которые она выдрала из спины. При этом пришлось обернуться: всё тёмная улица теперь была усеяна красными глазищами. Кошки гнались за нами по земле, скакали следом по крышам – кажется, даже бежали по проводам.

– Оооуууыыыааа!!! – истошно голосил скачущий туда-сюда Коля.

– Бежим, блядь! Быстрее, дурак!

И на что я рассчитывал, ввязываясь в это дерьмо?

Мы наконец достигли оживлённой улицы: интуиция подсказывала, что если где-то и возможно спастись, то именно там. Предчувствие оказалось верным – под светом фонарей хвостатые преследователи растворились в воздухе, будто их и не было.

Зато буквально в двух шагах я увидел невозмутимо наблюдавшую за нами Анджелину. Меньше всего хотелось выяснять, связана ли она со всем происходящим, и если да – то как именно. Так что я схватил за шиворот Колю, тупо вылупившегося на копию кинозвезды, и потащил в собравшуюся у ближайшего бара толпу.

А потом мы прыгнули в очень кстати подвернувшийся тук-тук и заставили водителя немедленно гнать куда подальше.

По крайней мере, одного дурака я с этого проклятого острова вытащил. Теперь оставалось только ехать к Симе.

***

– Напомни-ка: не тебя ли я просил не косячить? Не ездить на соседние острова – такая большая просьба?..

Сима был, надо сказать, на удивление спокоен. Я ожидал, что он действительно сильно разозлится, как минимум обложит нас матом с головы до ног. Однако он выказал скорее разочарование, и тут уж возразить было нечего.

Коля хлестал водку как не в себя, но толком успокоиться всё равно не мог. Тем более что у камина восседал готоку-нэко, при виде которого мой спутник чуть не обделался. Стоило большого труда объяснить ему, что двухвостого коточеловека бояться как раз не нужно.

– Ну ладно эти: припёрлись из Москвы, понесла их нелёгкая куда не положено. Но ты? Я же говорил: на островах не решены вопросы. Нечего там русским делать. Но нет, не хочу слушать знающего человека, мало мне тыщи шалав в городе, полезу в омут! Знаешь, после девяностых дураков меньше было: всех поубивали и пересажали на «пэжэ». Теперь расплодились… тебя былой жизненный опыт не научил соображать, а?

– Сима, прости. Ну и это… я человека спас.

– Человека он спас… спасатель хренов. Чип или Дейл? Никого ты, дурилка, пока ещё не спас. Теперь мы все говна не оберёмся…

– Это почему?

Сима закатил глаза и отмахнулся. Он производил манипуляции с бонгом, и это было именно то, что всем нам сейчас очень требовалось. Иначе в себя не придёшь. Готоку-нэко сосредоточенно раздувал огонь в камине: уж не знаю, почему ему так нравилось этим заниматься, но время было неподходящее для подобных вопросов.

– Будь другом… – Сима обратился к ёкаю. – Объясни этим двум придуркам, что к чему. А то у меня сил нету, честное слово. С такими… туристами мало что дуть: «хмурым» ставиться начнёшь. Воооот таки вот баяном, воооот таким! Понаедут: ни в пизду, ни в Красную армию…

– Так это чо, она была… бакэ… тьфу… ну, Анджелина? – я решил сразу задать вопрос, не дожидаясь, пока коточеловек закончит с камином. – Но хвост у неё был один!

– Конечно один. – спокойно ответил готоку-нэко. – Потому что это была кайбё.

Он это произнёс так, будто слово «кайбё» должно было мне немедленно всё объяснить. Но ясное дело, понятнее ничуть не стало. Ёкай пробормотал что-то на японском (наверняка не ласковые слова) и отложил трубку.

– Кайбё мало чего общего имеет со мной или с твоей любезной бакэнэко. Мы-то существа материальные – хотя и не вашего человечьего мира. А кайбё – она дух. Призрак.

– Очень, сука, злой призрак. – добавил Сима, прокашливающийся после неудачной затяжки.

– Именно так, к сожалению. Вы же оба слышали историю про убитую на острове японку?

Мы с Колей синхронно кивнули.

– Кошка налакалась крови убитой хозяйки и превратилась в мстительного призрака. Обычное для Японии дело, а несчастная была японкой, да ещё… в общем, отмеченной некоторым образом, это уж не вашего ума дело. Не поймёте.

– Но мы-то здесь при чём?! Мы никаких японок не трогали!!! – у следаков в кабинетах люди так не вопят о своей невиновности, как Коля в этот момент. – Мы вообще никого…

Готоку-нэко тоже пригубил бонг. А затем ответил:

– Всё не так просто.

Я уже и сам догадался, что непросто.

– Видите ли: что я, что твоя… Анджелина, предположим – разумные существа. И поразумнее вас. А вот кайбё, к сожалению, и после метаморфозы остаётся кошкой. Мозгов у неё немного, а все, что есть – заняты всепоглощающей идеей мести. Она не очень-то разбирает правых и виноватых. Японку убили русские, и всяких русских кайбё воспринимает виновными в гибели хозяйки. Типичная история. В древности такой призрак мог перегрызть, например, всех женщин в целом замке – потому что одна из них причинила зло хозяйке кошки, которой дух некогда был. Они никогда не останавливаются, пока… ну, пока вопрос не будет решён радикально.

– Вот мы и думали, как это получше устроить. – снова вступил в разговор Сима. – Пока вы, яхонтовые, всё не обосрали.

Это дерьмище с трудом укладывалось в голове даже у меня, что говорить о Коле. Было ощущение, что он вовсе повредился умом от пережитого на проклятом кошачьем острове. Ничего удивительного: это я в жизни повидал много всякого. Дурных вещей, после которых японские демоны и мстительные призраки пугают в основном своей непонятностью.

А когда всё уже понятно…

– Так что делать теперь? Уезжать?

Готоку-нэко покачал увенчанной странной короной головой.

– Сомневаюсь, что вы далеко отсюда уедете. Не доберётесь и до ближайшего большого города, скорее всего. А если доедете до аэропорта, то будете самыми везучими гайдзинами, о которых я когда-либо слышал.

– Кроме того, кайбё всё равно явится сюда. Пойдёт по следам. – Сима протянул бонг мне, но Коля его перехватил. – А оставить меня разбираться с этим одному было бы… аморально с вашей стороны.

Точно. Никаких вонючих «понятий»: среди нормальных людей так не делается. Сима мог бы добавить, что Владимир Алексеевич не оценит поступков, ставящих местного авторитетного бизнесмена в неудобное положение. Железный аргумент, против которого не попрёшь.

Но он ничего подобного не сказал. И это был ещё один повод проникнуться к Симе уважением.

– Так что… можно эту кайбё замочить? – я решил не ходить вокруг да около.

– Можно, хотя это и нелегко. Утешай себя тем, что подлинный самурай не думаете о победе и поражении: он бесстрашно бросается навстречу неизбежной смерти.

При слове «смерть» Коля начал блевать на диван.

***

Сколько людей и ёкаев нужно, чтобы справиться с одной призрачной кошкой, которая может превратиться в сорок или того больше?

Крутая загадка, но ответа я не знаю: нам всё равно предстояло работать с тем, что есть. А были у нас я – кое-что в жизни повидавший, явно не рвущийся грудью на амбразуру Сима (человек умственного труда, что сказать), совершенно утративший адекват Коля, коточеловек и ещё куча живущих в доме кошек. Я почти уверился, что это не совсем обычные звери.

Готоку-нэко объяснил, что днём кайбё в бунгало Симы не явится точно, так что светлое время суток мы потратили на совершенно необходимый сон. А ближе к вечеру занюхнули «первого» для храбрости (Коле даже он не помог, хотя обычно с хорошего порошка ощущаешь себя круче Бэтмена) и стали ждать.

– Вот, возьми.

Готоку-нэко протянул мне катану. Самый настоящий, блин, самурайский меч! Всё это становилось совсем безумным: какой-то фильм Тарантино или Родригеса наяву. Но оставалось только играть по предложенным мистическими островами правилам…

– Меч убивает этих призраков?

– Возможно. У меня, знаешь, как-то не было случая проверить прежде. Вот и увидим.

Очень обнадеживающе, ничего не скажешь!

Начинало смеркаться – значит, ночь наступит уже очень скоро. Мы с Симой лежали на шезлонгах у бассейна, глядя в сторону ворот. Он – с бутылкой, я – с катаной.

– Ладно, понимаю тебя… – вдруг заговорил Сима. – Я ведь сам здесь очень давно. Много лет. И в своё время тоже… вляпался во всю эту чертовщину. Не из-за бабы, правда, а по другой причине, но это не важно. В итоге пообвыкся, иные люди хуже всяких ёкаев. Это странные места: даже сами демоны не знают толком, что такого случилось во время войны, когда японцы приходили. Но как видишь, наследили они знатно: солдаты ушли, а нечисть осталась. С большей частью этой нечисти можно как-то сосуществовать, ты заметил. Если бы со всеми…

– Ты сам-то человек?

– А какая разница?..

Так мы и сидели, пока возле ворот не показалась какая-то фигура. Человек. Мужчина.

– Это же Петя! Петя, живой!

Коля просто расцвёл на глазах: ещё минуту назад был как юродивый. Он помчался к воротам быстрее, чем вчера убегал от кошек. Никто из нас не успел среагировать, удержать его.

– Эй! Стой! – закричал ему коточеловек.

– Стой, дурень! Это не Петя!

Я тоже понимал, что у ворот стоит совсем не Петя: о способности кайбё принимать облик убитых ею людей готоку нам рассказывал. К сожалению, Коля или тогда прослушал, или ему теперь уже было всё равно. Скорее второе: рассудок парня дал слабину.

И закончилось всё очень быстро. Коля даже не успел обнять то, что считал своим другом: один взмах руки, наполовину превратившейся в мохнатую лапу – и кровь брызнула фонтаном.

Призрак обернулся кошкой и тут же стал дробиться на копии, как в том городке. Призрачные твари рассредоточились полумесяцем и начали окружать дом. А из бунгало, изо всех его дверей и окон, выскакивали коты вполне материальные – те, которых держал Сима. Они теперь ходили на задних лапах, а дрались против копий духа не как обычные кошки: напоминали боксирующих кенгуру.

Коточеловек тоже вступил в бой: он выдувал из своей бамбуковой трубки мощные струи пламени, словно огнемёты в фильмах о Вьетнамской войне. Это пламя заставляло призраков отступать.

Я тоже сражался, конечно: смею надеяться – как подлинный самурай! А для этого, по словам ёкая, не нужны ни мудрость, ни техника. Мерзкие кошки наседали со всех сторон, а я размахивал катаной, даже толком не глядя, куда бью. Тут трудно было промахнуться. Весь обширный двор оказался охвачен сражением: взъерошенные коты-духи против прямоходящих котов-боксёров, корованный коточеловек-огнемёт, неистово размахивающий самурайским мечом русский мужик, который вовсе сомневался уже – не является ли всё это дурным сном…

А потом появилась она.

Нет, не совсем Анджелина – здоровенная кошка, которая то ли скакала по кронам окружавших бунгало деревьев, то ли парила прямо над ними. Кончики обоих её хвостов сияли голубоватым пламенем: когда бакэнэко совершила длиннющий прыжок и приземлилась прямо в гущу битвы, с них стало срываться что-то вроде синих шаровых молний. Демоническая кошка, к счастью, сражалась за нас.

С одной стороны, схватка показалась мне скоротечной, словно не заняла и пары минут. С другой – одновременно существовало ощущение, будто мы рубились днями и ночами, будто зима и лето сменяли друг друга на глазах, будто время вообще более не текло обычным порядком: оно свернулось клубком, как спящий кот.

Я даже не понял, как и чем этот бой закончился. Кто победил? Может быть, никто?

Впрочем, мы с Симой и ёкаем-получеловеком были живы. А никаких призраков вокруг больше не наблюдалось.

Я пошёл к морю. Через ворота, через дорогу, через узкую полосу леса – на песчаный пляж, над которым раскинулись звёзды. По волнам бежала широкая полоса серебристого света луны. Я воткнул катану в песок и сел в позу лотоса.

Неподалёку, справа от меня, из воды показалось нечто. Вскоре стало понятно, что это головы людей – и не просто людей, а японских солдат времён Второй мировой. Целый взвод выходил из моря в строю, словно наши тридцать три богатыря. Молча, твёрдо, уверенно.

А луна вдруг пришла в движение. Поползла по небосводу полукругом, и при этом из-за крон деревьев поднялась… вторая?

Да нет. Это не две луны: это были глаза колоссального кота, что возвышался теперь над пляжем. Он стоял далеко в море, но вода не доставала ему даже до колен. Котяра шевелил усами, которые были толщиной с трубы, втягивал бледно-розовым носом воздух. Мировой Кот каким-то образом общался со мной – я сам не понимал, как.

– Каково твоё решение, дорогой?..

А вот это сказал не кот. Это был голос Анджелины Джоли, обнявшей меня сзади. Шёпот прямо в ухо, которое она нежно укусила.

– Решение? Ты о чём?

– Всё устроено сложнее, чем в человечьих легендах. Посмотри на Него. Ты тоже можешь служить Ему: подобно мне и своим новым друзьям. А можешь уйти – и запомнишь всё это как сон. Или забудешь. Обычно забывают…

Какой интересный вопрос. Служить какому-то кошачьему богу на безымянном острове в глуши Юго-Восточной Азии однозначно не входило прежде в мои планы. Я, конечно, не был уверен в своих целях на дальнейшую жизнь, но подобная дичь лежала от них бесконечно далеко.

С другой стороны, что в противном случае вспоминать? Детдом, все свои дерьмовые поступки и двенадцать лет на зоне? Не самый лучший багаж, пусть сам нажил его – никто не подкидывал.

– А подумать-то можно?

– Конечно. До рассвета.

– А скоро рассвет?

– Он наступит, как только ты примешь решение.

– Ну вот и славно. Иди-ка сюда…

Не хотел я прямо сейчас ничего решать. Гигантский кот, занимающий полнеба над нами, начал деловито вылизывать свою шерсть. А я взялся за сиську Анджелины Джоли и завалил красавицу на мокрый песок.

Пока мы целовались, мимо промаршировал взвод японских солдат. Им не было никакого дела до происходящего. Они уходили в джунгли, затягивая строевую песню.

***

Машина этого русского была подозрительной, но самый тщательный осмотр ничего не дал. Офицеры полиции понимали: тут наверняка какой-то подвох, но в чём именно он состоит…

– А это что?

– Переноска.

– Что?..

– Да переноска. Кошачья. Для кошки. Кошек возить.

– А почему пустая?

– Потому что кошки у меня сейчас с собой нет.

Бесполезно. Плюнули, вернули документы, отпустили. Фаранг в расстёгнутой цветастой рубашке завёл мотор и поддал газу – вскоре для патрульных его пикап превратился в точку на горизонте.

Мужчина спокойно вёл машину и напевал старую песню, которую даже в России уже мало кто помнил:

Доктор едет-едет сквозь снежную равнину,

Порошок целебный людям он везёт;

Человек и кошка порошок тот примут,

И печаль отступит, и тоска пройдёт!..

Опиум для мормонов

Соавтор – Антон Мокин

Ламанийцы враждовали с нефийцами едва ли не с тех пор, когда их общие предки покинули Иерусалим и пересекли океан. Ламанийский царь Аарон твердо вознамерился похоронить многовековую вражду вместе с последним нефийцем и деятельно исполнял задуманное, предав мечу большую часть ненавистного племени. Успехам этого скотоложца способствовал упадок, в котором Нефийская держава ныне пребывала.

Военачальник Мормон видел истоки столь бедственного положения своего народа в снедавших его внутренних распрях, корыстолюбии князей, гордыне и прочих пороках, которые куда приятнее наблюдать в других, нежели в себе. Большинство же его соплеменников винило в том неудачное стечение обстоятельств или проклятие.

Так или иначе, нефийские твердыни пали одна за другой. В этот непростой момент Мормон возглавил свой народ и отвел его к горе Кумора, где развернулась битва, шансов на победу в которой практически не было. У врага – без малого десятикратное превосходство. В активе нефийцев была лишь удобная для обороны позиция: тыл армии прикрывала гора, а фланги упирались в реки. Несмотря на столь бедственное положение, Мороний – сын Мормона, командовавший кавалерийским эскадроном, верил: его отец сегодня сотворит чудо.

Аарон вознамерился сломить врага одним решительным ударом: он сразу погнал в атаку боевых слонов. Казалось бы, ничто не устоит против мощи огромных животных, но у Мормона был заготовлен ответ. Долгие годы изучал он священные золотые пластины, доставшиеся нефийцам от более древних народов, и сумел раскрыть секрет легендарного жидкого огня.

– Приготовить огнеплюи!

Мороний всегда считал, что в мире нет ничего прекраснее нежных девятилетних девочек. Но это было до того, как он увидел горящих слонов! Как, пёс побери, восхитительно объятые пламенем твари бежали назад и топтали поганых ламанийских мечников, посланных поддержать их натиск! Верно говорил отец: боевые слоны более опасны для собственной армии, чем для вражеской. Однако лишь малая толика врагов была повержена – а запас зелья, увы, истощался.

Вновь и вновь бросал Аарон в бой своих воинов. Всадники на бирюзово-оранжевых куреломах – гордых и прекрасных зверях, похожих на смесь курицы, крокодила и Джорджа Вашингтона – врезались в ощетинившиеся копьями нефийские манипулы и откатывались назад.

Мороний одновременно и с гордостью, и со скорбью наблюдал, как погибали один за другим нефийцы. Погибали, но продолжали держать строй. Как же хотелось ему скорее броситься в бой, увлекая за собой всадников, и убивать треклятых ламанийских подонков! Курелом редкой лиловой масти будто читал мысли своего наездника: он неистово рыл лапой землю и щелкал клювом. Молодой командир не сомневался, что отец выберет для контратаки наилучший момент, но как же мучительно было ожидание…

Наконец Мормон обратился к сыну.

– Пришло твое время. Поднимай всадников и перейди реку в том месте, что я тебе показывал. Нужно обогнуть ламанийцев и прорубиться через аароновых гвардейцев к царскому штандарту. Не промахнешься: эта хреновина так сверкает золотом, что слепой узрит. Отправь венценосную собаку к праотцам! Это наш единственный шанс, сын.

– Я не подведу, отец!

К сожалению, самый пафосный момент оказался испорчен – и вовсе не усилиями врага или малодушием людей под началом Морония. Просто картина великой битвы у горы Кумора вдруг поплыла перед глазами: словно краски, которыми она была написана, растеклись.

Через шум битвы начали прорываться обычные звуки оживлённой городской улицы. Голоса: английский язык с типичным для Нью-Йорка многообразием акцентов. В удушающую жару былой эпохи ворвался холодный воздух американской зимы, несущий неприятные портовые запахи. Поганая реальность 1824 года от Рождества Христова, который имел так мало общего с далёким славным прошлым.

Джозеф Смит-младший понял: ему всё это лишь видится. Правда, не совсем во сне.

***

Джозеф окончательно пришёл в себя. Перед глазами было уже не чистое небо у подножия древней горы, а грязный потолок квартиры. Из приоткрытого окна задувал ветер, от которого юноша успел порядком замёрзнуть. По улице цокали копыта лошадей, уличный продавец газет громко излагал последние новости:

– Переговоры по землям к северу от Малаккского пролива заходят в тупик! Будет ли новая война между Англией и Нидерландами?

Англия, Нидерланды и уж тем более – Малаккский пролив, были очень далеки отсюда. Но в этом городе так много бывших англичан и бывших голландцев…

– Мы не шлюпка в британском кильватере! Доктрина президента Монро встречает широкую общественную поддержку!

Отпустило…

Джозеф не любил Нью-Йорк: его образованная, но небогатая и невезучая семья перебралась сюда в силу нужды. Вместе с американской мечтой упустила она и Господа, хотя оставалась более-менее верующей: Смиты не посещали ни одну из многочисленных городских церквей.

По разным причинам, но у самого молодого человека на то была наиболее веская. Иисус, явившись ему однажды во время молитвы, сказал:

– Земные церкви омерзительны в глазах Моих. Они проповедуют заповеди человеческие как учения, имеющие вид Божественного, но отрицают саму силу Мою. Придёт час, и ты познаешь всю глубину Евангелия, ибо избран Мною для того. Но труден будет первый шаг, и скучен покажется первый путь.

С тех пор Джозеф искал тропу к истинному знанию, перепробовав много проводников: от виски до лауданума. Лишь теперь, похоже, он нашёл нечто настоящее. Средство, способное не просто затуманить разум, вытащив из его глубин какой-то бред, но открыть истину. Совершенно особое снадобье, ничуть не похожее на любое их тех, с помощью которых ньюйоркцы бежали от реальности.

Ещё не поднявшись с постели, Джозеф начал записывать свой сон, как поступал всегда. Страницы потёртого блокнота густо покрывались неровными буквами: после пробуждения рука неизменно дрожала.

Перенеся на бумагу всё то, что запомнил из очередного видения, Смит должен был переключиться на дела насущные (работы хватало – семья жила непростым трудом), но вместо этого мысли оказались заняты чудесным снадобьем. Оно, к сожалению, заканчивалось.

Это было что-то вроде микстуры: её пили, как и проклятый лауданум. Хорошо, ведь курение опиума у Джозефа всегда вызывало отвращение, даже когда он активно его практиковал. То ли дело этот напиток: словно принял снотворное, отвар из душистых трав.

Работало снадобье необычным образом.

Никакого опьянения и никаких неприятных последствий после того, как действие заканчивалось. Микстура мягко погружала в сон, но главное – то, что принимающий снадобье после этого видел. Те сны невозможно было сравнить с любыми другими, они не являлись простым наваждением. Такое сновидение едва ли не реальнее событий наяву.

А Джозеф Смит от чудной микстуры получал даже больше: он видел вещи, о которых говорил ему Иисус. Правдивую картину прошлого. Истинную суть Евангелия.

Только ничего этого не будет, если не принять снадобье в очередной раз. А поскольку запасы почти исчерпаны…

– Ничего не поделаешь. – с досадой сказал Джозеф сам себе. – Опять идти к Хасану.

Хасан лишь представлялся таким именем (а иногда вовсе намекал, будто является самим Старцем Горы из легенд о хашишинах Аламута). Конечно, он не был никаким арабом – это Джозеф Смит прекрасно понимал. Сильнейший ирландский акцент Хасану никогда не удавалось полностью подавить, несмотря на все старания.

Что же до его якобы восточной внешности – на деле это был обыкновенный «чёрный ирландец», каких Джозеф видел достаточно. Когда-то такие уроженцы юго-запада Зелёного острова успешно выдавали себя за испанцев. А теперь, вот – за арабских мистиков…

Хотя мистиком Хасан действительно был. Его микстура – далеко не обычный наркотик. В ней крылось нечто иное…

***

Хасан жил на Литл-Уотер, в районе Пяти Улиц. Ещё не так давно это было вполне приличное место, если судить по рассказам старожилов – но с начала 1820-х район начал стремительно портиться. Этому способствовали две неукротимые стихии: болота, на которых построили район, и ирландцы.

Ещё поди скажи, что хуже! Да, Пять Улиц выросли на неудачно осушенной земле и неправильно сделанных насыпях, а потому к 1824 году многие дома здесь успели разрушиться, большинство прочих – покосились. Но нищие ирландские иммигранты, охотно заселявшие аварийные дома – напасть жуткая. Если ещё недавно один «кожаноголовый» (как районного стража порядка называли из-за смешного шлема) легко мог держать в узде местный криминалитет, то теперь власти практически умыли руки. Они предпочли не замечать творившееся на Пяти Улицах.

Солидные леди и джентльмены, уже считавшие себя коренными американцами, продавали дома и квартиры в этом районе. Попавшая в руки приезжих жилплощадь быстро превращалась в ночлежки, опиумные притоны, дешёвые бордели, а то и нечто похуже. Одна из таких некогда приличных квартир, брошенная испугавшимися уличных банд хозяевами, досталась Хасану.

Находилась она буквально в двух шагах от площади Парадиз, где улица Литл-Уотер пересекалась с Кросс, Энтони, Оранж и Малберри – того самого места, что дало название всему району. Второй этаж, окна прямо на сквер.

Дверь Джозефу открыл Коффи, на редкость жуткий тип. Огромный негр – это уже неприятно, но негр-альбинос – зрелище по-настоящему пугающее: африканские черты его абсолютно белого лица выглядели совершенно ненормально. Будто рукотворный монстр. Голем.

– Хасан дома?

– Хозяин ждёт.

«Коффи: как напиток, только пишется по-другому», так слуга мистика говорил о себе. Он лишь своё имя и умел написать или прочесть: не владел грамотой, но запомнил начертание символов. Альбинос проводил Джозефа вглубь грязной и полутёмной квартиры, едва не задевая головой потолок.

В квартире было холодно: ещё холоднее, чем дома у Смита. Хозяин, вероятно, этим хотел нагнать пущей таинственности – будто ему тепло вовсе не нужно. Надо признать: Коффи, хоть и должен был любить жару Африки, совсем не выглядел мерзнущим. Авось и правда какое-то колдовство?..

Хасан полулежал в кресле, по обыкновению облачённый в нелепые одежды, изображающие восточный костюм. Едва ли платье было аутентичнее самого ирландца, выдававшего себя за Старца Горы, но Джозеф плевать на это хотел. Главное-то в самом зелье.

– Пришёл за добавкой? Как вижу, ты распробовал снадобье.

– Оно указывает мне дорогу.

– Для этого оно и нужно.

Чудодейственная микстура стоила дорого. Куда дороже нескольких шариков курительного опиума или бутылки лауданума. Джозеф на неё тратил непозволительно много, а Хасан наверняка зарабатывал на таких любителях особых снов солидные деньги. Нью-Йорк 1824 года был полон наркоманов, но среди них лишь у Смита имелась особая цель.

– Я принёс деньги.

Это было важным уточнением: мистику Джозеф порядком задолжал. Но Хасан отмахнулся.

– Деньги не нужны. Оставь и долг, и плату за новую порцию себе.

– Вы больше мне не продадите?..

– Не продам. Вручу в обмен на одну услугу.

Смит оформил в голове согласие на сделку, ещё даже не услышав условий. Он слишком нуждался в том, чтобы увидеть продолжение истории Морония.

***

Ясное дело, услуга была не из законных: иначе Хасан не стал бы просить исполнить её одного из людей, попавшихся на крючок. В крайнем случае – всегда мог послать Коффи. Почему он этого не сделал? Наверное, потому что негр-альбинос был уж слишком приметным. А человек, которого предстояло навестить Джозефу – наверняка на стрёме. Кажется, именно так говорили ирландцы с Пяти Улиц: «на стрёме». Дурацкое выражение.

Того, с кем Хасан велел «поговорить», звали Генри О’Нил. Он жил на Малберри, буквально в четверти часа размеренной ходьбы от дома Хасана, также в пределах Пяти Улиц – но эту часть района держали не те банды, к которым был близок мистик.

Четверть часа тихим шагом, но каждая из этих минут вышла мучительной: капсюльный пистолет, который Хасан дал Джозефу, заметно оттягивал карман и ещё сильнее давил на совесть.

«Почему я?» – вопрошал он у араба-самозванца, узнав суть задания. «Потому что ты для этого подходишь». Почти так же говорил Иисус. В любом случае, Джозеф нуждался в снадобье и точно не смог бы получить его иным путём. А этот Генри…

«Он украл мой товар, и этот товар необходимо вернуть. Кроме того, я буду благодарен, если ты избавишь меня от дальнейших проблем с Генри. Раз и навсегда».

Хасан не сказал, что убивать вора обязательно. Но несколько раз аккуратно подчеркнул, что лучше это сделать. Джозеф никогда не убивал человека и сильно сомневался, что способен на такое. Впрочем, он ведь сомневался и в том, что сможет постичь истинную волю Господа. Сомнения – неизбежные камни под ногами на его пути.

– Кто там?

Генри О’Нил задал этот вопрос, но почему-то приоткрыл дверь сразу, не дожидаясь ответа. Смит действовал почти неосознанно: едва перед ним появилась узкая щель, в которую высунулось прыщавое лицо Генри, как в это самое лицо упёрся ствол пистолета. Джозеф, правда, забыл взвести курок – но перепуганный хозяин квартиры этого не заметил.

Как оказалось, всё делается просто: не слишком заковыристо бандитское ремесло. Понюхав ствол, Генри весьма охотно открыл дверь и исполнил все приказы Джозефа: от «не шуметь» до «встать вон туда».

– Послушай, Генри, ситуация нравится мне не больше твоего. Я не бандит и здесь не по своей воле. Просто скажи, где снадобье Хасана, и мы покончим с этим быстро.

Джозеф ещё не решил, станет ли он действительно убивать ирландца. Вид у Генри был весьма жалкий, и страх этому облику на пользу не шёл. Больше похож на нашкодившего мальчишку, чем на прожжённого ворюгу, каким описывал его Хасан.

– У меня его нет.

– Думаю, ты врёшь. Хасан говорит, что ты его обокрал.

– Обокрал, это правда.

Генри дрожащей рукой указал на грязное трюмо в углу комнаты.

– Вон там стоит склянка. Одна из того ящика, что я действительно упёр, сознаюсь в этом. Только в ней нет никакого снадобья.

– А что же там?

– Пёс его знает. Больше всего похоже на разбодяженное куриное дерьмо, вот. Матушка таким землю удобряла. И на вкус – точно дерьмо. А эффект от «товара» один: блевать хочется.

Чушь какая-то. Зачем Хасану вынуждать Джозефа на такое дело, если Генри украл у него куриное дерьмо? Это какая-то изощрённая психологическая игра с человеком, и без того скованным зависимостью, находящимся у мистика в кармане?

Смит осторожно приблизился к трюмо, продолжая направлять пистолет на сжавшегося в углу Генри. Только теперь он вспомнил, что курок всё-таки надо взвести – иначе никакого выстрела при случае не произойдёт.

Склянка с микстурой Хасана выглядела как обычно: в таких он своё снадобье и продавал. Стараясь одним глазом следить за вором и не сводить с него оружия, Джозеф свободной рукой откупорил небольшой сосуд. Поднёс к лицу и принюхался.

Не похоже на дерьмо. Совсем.

– Ты лжёшь, Генри. Зачем?

– А ты не чувствуешь запаха?

– Поверь, я хорошо знаком с этой штукой. В склянке именно она, а не куриный помёт с чем-то ещё. Не знаю, зачем ты пытаешь обмануть человека с пистолетом: если бы на меня такой наставили, я бы говорил правду. Генри, где остальное?

Этот ирландец явно не был самым умным вором в Нью-Йорке. Судя по тому, что не прятался, обокрав опасного человека. И по тому, как беспечно открыл дверь Джозефу. Но даже на этом фоне столь наивная попытка обмануть выглядела странно. К тому же, Генри либо оказался отличным актёром (куда лучшим, нежели преступником), либо действительно недоумевал теперь: отчего визитёру не очевидно, что из склянки мерзко воняет?

– Где оно, Генри?

Вор закатил глаза. Джозеф обратил внимание, что тот явно осмелел. Видимо, уже понял: перед ним и правда далеко не бандит. И начал сомневается, умеет ли его гость пользоваться оружием.