Текст книги "El creador en su laberinto"

Автор книги: Андрей Миллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц)

Я ничего не рассказывал ей об этой истории.

Дневник Рауля Морено. 28 мая 1588 года, Лиссабон

Теперь мой последний долг уплачен. И прежде чем Непобедимая Армада отправится к английскому берегу, остаётся признаться только в одном. Перед каждым боем ищу я меж испанских солдат и матросов одного человека: Иаго. Почему-то я верю, что он всегда среди нас. И уж если Господь вдруг не дарует победы или спасения, то протянется рука помощи с другой стороны.

Я не знаю, что ждёт эскадру, и не ведаю, что уготовано самому мне. Быть может, я доберусь до тех мест, где Иаго встретил людей, вырезающих лица на тыквах? Как знать, не суждён ли мне его путь? После случившегося памятной ночью – не в долгу ли я перед тем, кого негоже поминать?

Наше будущее сокрыто в тумане, что стелется над водой. И наше прошлое растворяется в нём же.

Тьма, пришедшая со Средиземного моря

Год едва-едва перевалил на середину, а лето в окрестностях Неаполя обыкновенно бывает жарким, что способствует всяческой праздности. К тому же времена сделались довольно спокойными: конфликт между Францией и Испанией, оспаривавшими лакомые апеннинские земли, притих. Итальянские войны начались ещё в XV веке, а теперь уже недалеко было до середины шестнадцатого.

Прибрежный городок Ланченцо в эти дни спал мирно. Если под покровом темноты и происходило нечто будоражащее, то это никак не противоречило нормальному укладу жизни: ну, чего не бывает в летнюю ночь?

Как оказалось, бывает в летнюю ночь очень многое. Даже такое, что не каждый представит себе в трезвом рассудке. Но ночи предшествует вечер, и пока ещё никто в Ланченцо не подозревал о грядущих страшных событиях. Пусть и оставалось до них каких-то несколько часов.

Бурная жизнь тут обычно начиналась именно на закате, когда наконец-то спадала жара. Трещали цикады, в воздухе явственно ощущались запахи цветов и фруктовых деревьев. Возблагодари Господа за то, что прожил ещё один день, и скорее наливай!

По спускающейся с вершины холма улочке, мощёной очень крупными камнями, без особой спешки шли двое. Тихое место. Улица почти не освещалась, а звуки музыки и нетрезвых песнопений доносились издалека. Что до единственных людей здесь, то даже по едва различимым в ночи силуэтам легко было догадаться: это испанский военный и некий юноша.

Капитан Иньиго Хуан де Родомонте-и-Алава вышагивал важно. Одет он был, что обычно для испанцев, в чёрное; плечи покрывал красиво расшитый плащ. Правда, в нескольких местах этот самый плащ имел крупные заплаты, а нижний его край был безнадёжно чем-то запачкан. Но кого это смущало? Уж точно не самого Родомонте! Он шёл, гордо задрав голову; над шляпой покачивались два слегка облезлых пера, усы капитана были лихо закручены, борода – пострижена идеально ровным клинышком. Офицер благоухал чем-то диковинным, а левую руку держал на рукояти меча.

В другой руке у капитана была закупоренная бутылка вина. Он имел вид человека, бесконечно уверенного в себе и пребывающего в волнующем ожидании чего-то необыкновенного.

– Знай, Джузеппе: сам король Карлос предлагал в награду за подвиги, которые совершил я на полях бесчисленных сражений, титул гранда и имение подле Толедо! Но я отвечал отказом, ибо убеждён, что всё ещё не совершил достаточно героических свершений: без истинной славы мне в Кастилии не житьё!

Спутник капитана еле заметно хмыкнул. На Родомонте он смотрел с искренним уважением, но беспредельное бахвальство иной раз становилось откровенно комичным.

Джузеппе был худощав и по-юношески нескладен. Его смуглое лицо несло отчётливый след благородного происхождения, и пострижен он был хорошим цирюльником, по самой последней неаполитанской моде. За спиной у юноши болталась шестиструнная виуэла, но главную ношу составляла довольно длинная лестница.

– Знаю, капитан. – отвечал он. – И именно так вы оказались в Неаполитанской терции, которая…

– …которая вскоре объединит Италию под властью истинного католического короля, после чего настанет черёд султана Сулеймана! А ты, Джузеппе, если будешь служить с честью, удостоишься права подняться на стены Константинополя в первых рядах воинов Священной Лиги! Ты ведь мечтаешь об этом, верно?

– Верно...

– Превосходно! Раз ты преисполнен таким честолюбивым желанием – то живее тащи эту проклятую лестницу!

Лестница была очень тяжёлой, а главное – Джузеппе совершенно не понимал, зачем капитан потребовал взять её с собой. Но молодой итальянец старался изображать воодушевление.

– Ты должен как следует окрепнуть… Впереди нас ждут великие дела, требующие не только холодного разума и горячего сердца, преисполненного верой в Господа и любовью к Испании, но также твёрдой руки! Если бы ты видел, Джузеппе, как я дрался при Бикокке под началом самого маркиза Пескара! Тогда я, подобно великому Сиду Кампеадору…

– Синьор Раньери, кстати, рассказывал нам о битве при Бикокке… – Джузеппе отлично знал, что упоминание этого человека тотчас собьёт капитана с настроя.

– Раньери! – Родомонте вспылил, сверкнув глазами и шевельнув одним усом. – Даже не упоминай при мне эту миланскую собаку! И никогда не верь ни одному его слову. Едва мы вернёмся в Неаполь, как я вызову Раньери на поединок, и Господь свидетель: подлец в этот день замолчит навсегда. Мне же, Джузеппе, ты должен верить беспрекословно. И знаешь, почему?

– Потому что вы – капитан нашей роты?

– И это верно, но не только. Прежде всего, я – испанец, причём родом из самой Кастилии. А кастильцы, чтобы ты знал – самые честные люди на свете!

Между тем они наконец-то добрались до нужного дома. Ставни были плотно затворены, но через щели пробивался слабый свет. Дом выглядел не совсем уж богатым, однако вполне зажиточным: сложили его из хорошего привозного камня, а не местного мягкого песчаника.

– Положи лестницу на землю. – велел капитан, подкрутив ус и поправив шляпу. – И начинай играть!

Играть на виуэле Джузеппе не любил: при своём превосходном музыкальном образовании этот инструмент считал низким. Но приказы не обсуждаются, так что одна из хорошо знакомых неаполитанских мелодий полилась по улице.

– Что за чушь! – воскликнул Родомонте. – По-твоему, к кому я нынче пришёл: к дочке трактирщика? Сыграй настоящую мелодию, достойную благородной дамы! В испанском стиле!

Пусть так. Тихо выругавшись (и тут же укорив себя за это), Джузеппе заиграл уже на испанский манер. Очень скоро ставни на втором этаже распахнулись. Темнота не позволяла рассмотреть женщину, показавшуюся оттуда, но юный итальянец охотно верил: это дама благородная. В конце концов, Родомонте постоянно твердил ему, что у кастильцев – самый лучший в мире вкус.

– Капитан! – со смесью волнения и раздражения выпалила она. – Что это за шум, зачем? Вас услышит весь город! Ради всего святого, просто поднимайтесь сюда!

Только этого Родомонте и ждал.

– Джузеппе, бросай свою бренчалку: у тебя есть дела поважнее. А ну-ка, приставь к окну лестницу!

Абсолютная нелепость ситуации была одинаково очевидна как юноше, так и даме наверху. Тем не менее Джузеппе подчинился.

– Madonna mia, да что вы делаете?! – запричитала женщина. – Капитан, оставьте эти глупости: дверь не заперта!

Но Родомонте не желал ничего слушать. Он решительно полез в окно по приставной лестнице, словно на ту самую стену Константинополя – зажав бутылку вина подмышкой. На полпути до заветной цели капитан обернулся к своему подручному:

– Теперь ступай прочь, займи себя чем-нибудь: до утра ты свободен. Только прежде забери лестницу!

На что потратить остаток вечера и ночь, Джузеппе уже знал превосходно. Ложиться спать он точно не собирался.

***

Отец Паоло, в ведении которого пребывала местная церковь, свои вечера проводил однообразно. Часы, не занятые насущными заботами и молитвами Господу, он посвящал всего лишь двум занятиям. Первым была, разумеется, выпивка. Вторым же – воспоминания о лихой молодости, за которую священник ожидал ныне не то награды от Господа, не то вечных мук в Аду.

Правда, с каждым годом события прошлого всё более меркли в памяти. Напоминала о годах, проведённых в наёмной компании под руководством известного кондотьера, всего одна вещь. А именно – старая пушка, которая стояла на колокольне церкви. Историю о том, каким образом орудие попало в храм Господень и личную собственность бывшего наёмного артиллериста, Паоло уже сам порядком позабыл: если и рассказывал кому, то каждый раз на новый лад.

Нынче функция у этой пушки была одна: отец Паоло имел обыкновение чокаться с её стволом, когда распивал граппу на колокольне, наслаждаясь пейзажем. Именно тем он был занят в означенный вечер, пока ещё не знакомый ему капитан Родомонте забирался в спальню местной прекрасной дамы.

Окна на верхушке церковной башни были проделаны прямо в пол, так что Паоло имел отсюда превосходный обзор. Ланченцо, до уныния сонный днём, вечером начинал шуметь, как и пристало итальянскому городку; зажигались огни, внизу различалось оживлённое движение вечно стремящихся к веселью горожан. Тем более что нынче перчинки Ланченцо добавила испанская рота; священник не имел ни малейшего понятия, для чего военных прислали сюда. Только слышал, что солдаты относятся к большому войску нового образца, которое нынче формировалось в Неаполе. «Терция», как теперь говорили.

По счастью, дела военные его давно не занимали.

Ночь выдалась лунной, отблески ночного светила поигрывали в морских волнах. С колокольни прекрасно просматривалась местная пристань, усыпанная рыбацкими судами; главным же украшением водной глади позади города служил парусник. Паоло удивился: он ведь сидел здесь не первый час, но при том не заметил приближения корабля. Сейчас же судно почти подошло к берегу.

– Добро пожаловать в Ланченцо, синьоры! – Паоло поднял чарку, обращаясь к незнакомому кораблю.

И немедленно выпил.

А после этого перевёл взгляд на колокол, про себя рассуждая, что тот давно пора хорошенько начистить. Мысли на эту тему как раз заняли время, потребное для наполнения чарки новой порцией. После священник опять обернулся с кораблю – и тотчас нечаянно выплеснул граппу себе на рясу.

Корабль, что мгновение назад был красивым современным парусником, ужасающе преобразился. Его паруса почернели, покрылись дырами и бессильно повисли – словно ветер теперь свободно проходил сквозь них. Само судно, очень хорошо освещённое луной, лишилось немалой части обшивки: по воде шёл теперь полуобнажённый остов. Вялые паруса отнюдь не мешали этому деревянному трупу продолжать движение.

Да, трупу: именно так Паоло и сказал бы. Моряки часто спьяну болтают о кораблях-призраках: священник же отчётливо видел корабль-нежить.

– Господь всемогущий, Святая Дева!..

Священник зажмурился от внезапно охватившего его страха. Паоло был не из пугливых, повидал на своём веку вещи действительно ужасающие. Ощущение, которое он испытал сейчас, казалось совершенно незнакомым: сердце наполнил страх не внешний, но какой-то внутренний. Через миг отпустило.

Снова подняв веки, отец Паоло уже не увидел перед собою ничего необычного. По волнам скользило самое обыкновенное судно, и столь ясная только что жуткая картина уже казалась каким-то бредом. Видение, морок. Надо меньше пить, что ли?

– Что за бред я несу? – сам себе сказал Паоло, пусть мысль об отказе от хмельного вслух и не произносил. – Пить нужно больше!

Он налил себе ещё граппы и принял спонтанное решение: взглянуть на этот корабль поближе. Почему-то Паоло ощутил, что ему стоит спуститься с колокольни, покинуть свою церковь и добраться до берега. А доверять интуиции он за годы на войне крепко привык.

Интуиция не раз спасала и его, и товарищей.

***

Должно быть, вечер уже сменился самой настоящей ночью – но Джузеппе в окно местной таверны, чтобы проверить это, не выглядывал. Поди оторвись от зрелища, ради которого он сюда пришёл! В захолустном Ланченцо художественных выставок и пышных театральных представлений не проводилось, зато было кое-что получше.

Это мысли капитана Родомонте занимала знатная провинциалка. Несмотря на образованность и чуткость к искусствам, вкус на женщин у Джузеппе был попроще: вероятно, в силу молодости. Его пленяла Мари – вечерами танцевавшая в этой таверне цыганка, которую охваченный страстью юноша громогласно именовал «царицей всех цыган». Мари звонко смеялась в ответ, совсем не возражая против этого.

Она вообще ни в чём Джузеппе не отказывала.

Искусным танцем Мари он, попивая довольно паршивое вино, насладиться успел сполна. В полутёмном зале, под чувственные струнные переборы двигалась она с удивительной пластикой. Джузеппе казалось, что подрагивающий свет свечей нарочно ложится так, чтобы выгоднее подчеркнуть достоинства фигуры цыганки, которые он готов был сравнить красотой античных статуй. Всё это было великолепно: так же, как и в предыдущие дни.

Продолжение вышло менее приятным, и юноша сразу понял, что его дальнейшие планы на вечер пребывают под великой угрозой.

Эта угроза не выражалась каким-то мрачным предзнаменованием, громовым пророчеством: напротив, заключалась она в совершенно конкретном человеке, что стоял теперь перед Джузеппе.

– Меня зовут Иаго. Иаго Карвасса.

Иаго был значительно старше итальянца. Он носил довольно длинную бороду, густоте и черноте которой позавидовал бы любой осман. Одет был как опытный солдат: наверняка не рядовой, как минимум в чине капо. За его спиной стояли друзья, но стояли на благоразумном расстоянии: ясно давали понять, что вмешиваться в разговор не собираются.

– Ну а меня зовут Джузеппе. Моя фамилия, боюсь – слишком известная, чтобы я называл её в таком месте.

– Я знаю, как тебя зовут. И знаю, что ты служишь капитану Родомонте, а потому говорю сразу: это не производит впечатления. Я хочу, чтобы ты ушёл.

Джузеппе не уродился с горячим нравом; однако время, проведённое при капитане, успело сыграть свою роль. Юноша превосходно усвоил, как ему стоит себя вести. Возможно, не с точки зрения рассудительных людей: но рассудительные люди редко совершают великие подвиги, на которые Джузеппе рассчитывал в будущем.

Он невозмутимо сделал глоток вина (с таким видом, будто пил лучшее тосканское, а не какую-то кислятину) и отвечал:

– Да? И почему же ты хочешь, чтобы я ушёл?

– Потому, что Мари – моя, а тебе здесь не место.

К горлу подбирался комок, а в животе неприятно заурчало – но своё волнение итальянец скрыл. Над каждым словом Джузеппе тщательно размышлял.

– Ты говоришь, что я должен уйти… и делаешь это, держа руку подле меча. Это намёк на то, как далеко ты готов зайти?

– Для итальянца ты на удивление догадлив.

– А ты, даже для испанского солдата, слишком безрассуден… раз тебе не важно, что я человек самого капитана. Драться со мной глупо, это выйдет тебе боком при любом исходе.

В глубине души Джузеппе надеялся, что Иаго и сам это поймёт. Но солдат, похоже, от красоты Мари одурел ещё больше, чем сам юноша. Понемногу Джузеппе набирался храбрости: напускная уступала место вполне искренней, потому что кровь с вином смешались в нужной пропорции. Нехитрая алхимия.

– Если не уйдёшь по-хорошему, Джузеппе, то уж предоставь мне самому заботиться о будущем. Ведь для тебя исход будет только один, и моего ты уже не увидишь.

Улыбка юноши более не выглядела натянутой. Иаго же вовсе не улыбался: он был предельно серьёзен.

– Иаго, по самоуверенности и акценту я рискну угадать твоё происхождение. Бьюсь об заклад: ты откуда-нибудь из Барселоны? А оттуда в армию идут только бандиты и глупцы. Бандит зарезал бы меня исподтишка, так что выбор невелик, верно?

Похоже, Джузеппе выразился слишком витиевато, чтобы Иаго в полной мере его понял – так что вместо ярости на лице каталонца отразились мучительные попытки подобрать хлёсткий ответ. Лезть в драку посреди таверны он всё-таки не собирался.

Мари не видела этой сцены. Она всё ещё кружилась по залу, в такт хлопкам и ударам по струнам – и почти все в таверне следили именно за ней, не придавая значения затевающейся дуэли. Да кто в Италии, с её растягивающимися на десятилетия вендеттами, вообще обращал внимание на подобные случаи? Дурное дело не отличается сложностью: слово за слово да клинком под рёбра.

Джузеппе подумалось: видать, далеко не с ним одним приезжая цыганка сошлась в этом городке. Но он и не строил иллюзий о моральном облике Мари; пусть повод пустяшный, однако драться итальянец был готов в большей степени, нежели уйти.

Родомонте усердно внушал юноше, что именно так стоит жить: спеши навстречу смерти, пока другой храбрец не занял твоё место! До сих пор Джузеппе плохо понимал его наставления, а может быть, просто не мог их принять. Но теперь, совершенно неожиданно, всё сделалось для него таким же прозрачным, как воды Неаполитанского залива.

***

Отец Паоло споро преодолел то небольшое расстояние, что отделяло его церковь от побережья. Всего-то несколько поворотов по узким улочкам Ланченцо, которые были столь сонными под жарким дневным солнцем – и так оживлялись в ночи. Как раз в это время Джузеппе и Иаго затевали свою схватку; Паоло об этом, разумеется, не знал – даже не был знаком с обоими.

В вечернее разгулье затянуло и самых простых местных жителей, и людей благородных кровей, и прибывших в городок солдат: всякие барьеры между людьми, которые прилично уважать при свете дня, ночью теряют смысл. Повсюду звучала музыка, а многоголосье уже никак нельзя было назвать трезвым. По пути и самому Паоло несколько раз протягивали выпивку: все предложения от отверг, благословляя добрых граждан крестным знамением.

Сейчас ему было совершенно не до того. Священник стремился скорее добраться до набережной, всё более ясно ощущая тревогу. Видение, явившееся ему на колокольне, оказалось мимолётным – но священник всё укреплялся во мнении, что дело не в помутнении рассудка.

Нечто страшное приближалось к Ланченцо, в этом он был уверен.

Возможно, корабль-умертвие стал своеобразным предзнаменованием мусульманской атаки, ниспосланным Паоло? Но в такую лунную ночь вражеская эскадра никак не могла подойти к берегу незамеченной. Сколько бы жители Ланченцо ни веселились летними вечерами, стража-то сохраняла должную бдительность: ещё буквально вчера времена были военными, а уж берберы с османами угрожали итальянскому побережью постоянно...

Господу ни к чему обращаться к жителям через священника, чтобы предупредить о такой опасности. Дело в ином? Паоло перестал задаваться этими вопросами, едва морская набережная открылась перед ним.

Народу здесь было полно: и извечный портовый люд, и случайные зеваки, и стража. Но стояла необыкновенная тишина, никто из собравшихся не издавал ни звука. Очевидцы картины, развернувшейся в порту Ланченцо, совершенно оцепенели. Паоло не видел лиц, обращённых к заливу, но мог догадаться, каково их выражение.

Сквозь неплотную толпу были хорошо видны разрезающие водную гладь пирсы, полная луна заливала светом множество небольших судов, пришвартованных к причалам. Это был прекрасный вид, вполне достойный кисти модного художника – но то, что виднелось выше мачт рыбацких лодок и ниже луны, выглядело безобразным пятном на холсте.

Мёртвый парусник загромождал собой открывающуюся перед взором картину. Он не то теперь казался гораздо больше, чем прежде – не то Паоло со своей колокольни неверно оценил размеры судна. Исполинский корабль превосходил размерами любой венецианский галеас, и уже только поэтому казался бы совершенно фантастичным. Но луна позволяла рассмотреть и всё прочее.

Над гаванью возвышалось полусгнившее судно, густо облепленное ракушками – будто оно долго пролежало на дне. Обнажённый тут и там остров придавал ему сходство с разлагающимся трупом, рёбра которого показались наружу. Гнилые паруса обвисли, а сохранившиеся орудийные порты выглядели как омерзительные отверстия, проделанные в теле паразитами. Ни на палубе, ни на готовых рассыпаться мачтах не было ни души.

Священник только теперь понял, сколь верна мысль, пришедшая ему в голову ранее. Корабль-труп, именно так, точнее сказать невозможно. Не покинутый командой в океане, не поднятый с морского дна: именно умерший ранее и обратившийся в нежить теперь. Словно когда-то был живым.

Парусник-умертвие продолжал неспешно двигаться, не нуждаясь в помощи ветра; вскоре отец Паоло смог прочесть его название. Золотистые буквы, никаким тленом и порчей не тронутые, ярко горели на почерневшем борту. Этот свет не был отражением ночного светила или огней порта: он шёл изнутри.

«Персефона». Именно это слово, написанное знакомым ему греческим алфавитом, прочёл Паоло.

Паоло впал в оцепенение не только из-за страха, хотя зрелище и наполняло разум ужасом; атмосфера этого ужаса, охватившего всех людей в гавани, физически ощущалась липкой. Прежде всего Паоло просто не понимал: что происходит, как теперь быть?

На носу корабля-трупа показалась одинокая фигура.

Издалека трудно было судить уверенно, но священнику показалась, что это женщина. Женщина, облачённая в красное: не изящное платье, но и не бесформенный плащ. Её одеяние могло бы сойти за саван, пожалуй.

До сих пор люди на берегу сохраняли испуганно-растерянное молчание – но последующее событие заставило многих закричать.

Что-то нарушило тот естественный порядок, которым двигались волны вокруг «Персефоны» – и по всему заливу, насколько его можно было рассмотреть. Словно под водой началось какое-то движение. В первый миг священник представил, будто ужасный парусник – это тело исполинского спрута. Кракена, который теперь зашевелил своими толстыми и длинными щупальцами, скрытыми под волнами – и вот-вот омерзительные отростки разметают утлые судёнышки в гавани, вцепятся в сторожевые башни, присосутся к прибрежным домам…

В какой-то мере Паоло оказался прав. Из-под воды тут и там показались мачты: сначала лишь самые верхушки, но корабли всплывали стремительно. И не узнать очертания этих судов было невозможно для любого жителя Ланченцо: ведь здесь почти каждый хоть как-то, но был связан с морским делом.

Вокруг гнилого парусника-колосса, призываемый женщиной в красном саване, восставал из моря османский флот. Да, без сомнения: это были именно такие корабли, на которых жестокие враги христиан совершают свои набеги. Небольшие и юркие, пригодные для разбойного промысла, а не крупного морского сражения. Сколько их было, десяток? Уже два, нет – наверное, все три… Паоло не мог сосчитать. За какую-то минуту на поверхность поднялась настоящая пиратская армада.

И все эти суда были такими же умертвиями, как «Персефона».

***

Если в таверне Джузеппе был неожиданно твёрд и спокоен, то едва выйдя за двери – явственно ощутил мурашки. Всё это были уже отнюдь не шутки, хотя о решении идти на принцип из-за ветреной цыганки юноша ничуть не жалел.

Видал он в войсках и более пустые поводы для дуэлей: к примеру, однажды двое ландскнехтов повздорили из-за своих несуразно крикливых одеяний – словно были дамами высшего света, а не солдатами императора. Извиняла их, конечно же, нечеловеческая степень опьянения, что была вызвана обилием трофеев и недостатком сражений. Но всё равно закончилось двумя трупами, а после передрались между собой друзья спорщиков и нескольких в итоге повесили за нарушение дисциплины. Никто, впрочем, особенно не расстроился – включая, вполне вероятно, и самих погибших. Всё веселее, чем помереть от чумы, не правда ли?

– Не убивай дурака, дерьма-то не оберёмся… – сказал Иаго один из его друзей, принимая шляпу каталонца. – Ранить и всего делов.

– Не жалко мне таких парней... – Иаго передал кому-то перевязь с ножнами.

– Моё жалование побольше ваших. – заявил итальянец. – Подкину пару монет, чтобы схоронили друга как следует!

Джузеппе предполагал, что посмотреть на их схватку соберётся целая толпа зевак – но ничего подобного. Из таверны вышло, быть может, с десяток человек, половина из которых пришла вместе с Карвассой. Ну, решили двое, что меч их рассудит – и что с того?

Они с Иаго встали друг против друга. Каталонец был старше, очевидно опытнее, а ко всему прочему – значительно выше и шире в плечах, чем Джузеппе. Юноша не сомневался, что ставки делают не в его пользу. Иаго держал в правой руке весьма добротную скьявону, эфес которой превосходно защищал кисть; на левую же намотал свой плащ.

У итальянца меч был менее внушительным. Фехтовать с плащом он не умел, так что во вторую руку взял кинжал. Таверна располагалась на углу двух улиц, посему места им с Иаго было отведено достаточно, и Джузеппе счёл это своим преимуществом. Драться с таким здоровяком в узком переулке, а уж тем более в помещении, было бы куда сложнее.

– Ушёл бы ты от греха подальше: ещё не поздно сбежать. – Иаго принял высокую испанскую стойку.

Он едва ли особенно рассчитывал, что противник к нему прислушается.

Джузеппе ничего не ответил: вместо этого он нанёс укол, прямо с опущенной руки, не выдавая своего намерения никакой стойкой. Вместо крика боли послышался звон стали о сталь: Иаго парировал атаку. Его ответный удар был весьма быстрым, но слишком бесхитростным, и Джузеппе не составило труда уклониться.

Каталонец, по-прежнему гордо выпрямившись, начал обходить итальянца слева, удаляясь от его основного оружия. Юноше этот стиль был не в новинку – ведь он много упражнялся с капитаном Родомонте, который также владел испанской дестресой. Сам же Джузеппе действовал, конечно, как учили его в Неаполе. Кружить вокруг Иаго он не собирался, будучи привычным двигаться линейно. В стойке опустился низко, сжавшись пружиной: от этого их разница в росте стала ещё больше.

Джузеппе попытался соединить свой клинок с оружием противника, что дало бы ему хорошие возможности, но Иаго легко этого избежал. Затем каталонец решительно пошёл в атаку: ударил дважды, с разных направлений, и взмахнул свисавшим с левой руки краем плаща. От меча Джузеппе защитился без проблем, а вот ткань едва не сковала его оружие. Если бы не взмах кинжалом, который заставил Иаго отступить, могло выйти дурно.

Немногочисленные зрители бурно реагировали на каждое движение, в отличие от самих фехтовальщиков, которые сосредоточенно молчали. Джузеппе с самого начала не сомневался, что Иаго – опасный противник; каталонец же, похоже, ожидал куда от врага куда меньшего. Спесь с него сошла вмиг, Карвасса теперь опасался рисковать. Его опыт и физическое превосходство не компенсировали плохого представления о том, как фехтуют итальянцы.

Джузеппе снова предпринял решительную атаку. Он выбросил вперёд обе руки, кинжалом зацепив кончик клинка каталонца, освободив пространство для удара мечом. Иаго защитился обмотанной рукой; если и получил какое-то ранение, то совсем ерундовое. В следующий миг он ловко порхнул полукругом и нанёс мощный рубящий удар. Юноша еле-еле сумел отклониться: кожа шеи почувствовала, как меч рассёк воздух в самой опасной близости.

К возгласам и неуместным советам окружающих он не прислушивался, вообще не замечал этих звуков: а вот стук каблуков почему-то различил очень чётко.

– Прекратите, глупцы!

Решительности Мари было не занимать. Она не только растолкала друзей Иаго, но и выскочила на самую середину импровизированной арены, встав между фехтовальщиками – которые от такого поворота событий растерялись. Цыганка яростно сверкала глазами; похожа сейчас была не на предмет страсти двух дуэлянтов, а на мать, разнимающую задиристых детей.

– Что за глупость?! Солдаты одной терции, черти вас раздери! А я всё равно не люблю ни одного из вас, потому что у меня на сердце другой. Из-за таких ссор когда-нибудь погибнет вся империя вашего Карлоса! Остановитесь, пока не умерли ни за что!

Эти слова Мари подкрепила, плюнув на мостовую. Иаго застыл с раскрытым ртом: он хотел что-то сказать, но слова застряли на полпути. Джузеппе понял, что причина этому – совсем не дерзкие слова цыганки. Нет! Каталонец изумлённо смотрел на нечто, находившееся за спиной юноши. И не он один: смесь удивления с испугом исказила лица многих.

Это не могло быть подлой уловкой для нанесения смертельного удара. Джузеппе обернулся… и сам тотчас утратил дар речи.

Из-за ближайшего угла вытекала людей в восточных костюмах: широкие штаны, тюрбаны и расшитые кафтаны – этот стиль одежды узнавался легко. Юноша мог подивиться, откуда в городе взялись османские пираты (ведь никто не бил тревогу!), но этот вопрос отступал на дальний план перед иным обстоятельством.

Джузеппе прекрасно видел ближайших к нему мусульман, потому что ночная улица недурно освещалась. Наполовину оторванная челюсть одного из них болталась возле шеи; правый глаз горел ярким светом, как у кошки – только красным. В пустой левой глазнице копошились насекомые.

– Матерь моя!..

– О Сантьяго, что это?!

Другой турок выглядел ничуть не лучше. Лицо его оставалось целым, пусть и имело серый мертвецкий оттенок: зато кишки вываливались из распоротого живота, волочась по земле. А чуть правее шёл осман с головой, вертикально разрубленной надвое: его глаза тоже пылали. Еле-еле удерживающиеся вместе половинки черепа сильно раскачивались, при каждом движении красные огни оставляла в воздухе шлейфы.

Мертвецы шагали неспешно, однако эта медлительность оказалась обманчивой. Пусть ноги они переставляли вяло, но оказавшегося слишком близко испанского солдата изрубили такими молниеносными ударами сабель, что Джузеппе глазам своим не поверил. Скорость, с которой умертвия размахивали оружием, удивила больше самого их существования.

Неупокоенный турок с выпущенными кишками двинулся прямо на Джузеппе, быстро клацая зубами и поднимая свой шамшир. Перепуганный юноша не придумал ничего лучше, как вытянуть вооружённую руку, пронзить грудь мертвеца мечом. Совершенно неудивительно, что это не возымело эффекта: кривой клинок османа свистнул в воздухе, нацеленный на голову Джузеппе. Он успел подставить кинжал, но не-мёртвый противник молниеносно повторил атаку под другим углом – и тут защититься было уже невозможно.

Однако сабля не достигла цели: вместе с отрубленной рукой она полетела в сторону. Через миг Иаго, столь вовремя подоспевший, снёс мертвецу ещё и верхнюю половину черепа: тот не упал, но утратил ориентацию и интерес к Джузеппе.

– Бежим, дурак!

– Что это?!

– Mierda de mil diablos, вот что! Бежим!

Иаго изрыгал ещё какие-то ругательства на кастильском и каталане, но их Джузеппе разобрать не смог. Толпа живых мертвецов навалилась на людей, стоявших возле таверны – Карвасса же волок Джузеппе в сторону, и на них более просто не обратили внимания.

Бешено зазвенело оружие, но за жизни солдат Джузеппе сейчас и ломаного медяка не дал бы: умертвия успели подойти вплотную, а испанцев оказалось слишком мало. Похоже, Иаго просто спасал того, кого уберечь от гибели ещё было возможно.