Текст книги "El creador en su laberinto"

Автор книги: Андрей Миллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)

– Слушай, мистер как-там-тебя… ты какой-то ненормальный. Если тебе действительно нужен ящик разведённого водой куриного дерьма – то он стоит в углу. Я такое «снадобье» всё равно никому не толкну. Забирай. И будет здорово, если ты перестанешь тыкать в меня пистолетом.

Джозеф перевёл взгляд в угол – слишком тёмный, чтобы ящик в нём было легко рассмотреть. Этим моментом Генри и решил воспользоваться.

Возможно, он просто собирался бежать. А быть может – мгновение спустя отправил бы Смита на новую встречу с Господом раньше времени. Этого Джозеф так и не выяснил, потому что от испуга рефлекторно нажал на спуск. Курок сорвался, ударил на капсюлю, комнату озарила вспышка – и выстрел в этих тесных стенах вышел оглушительным, от него заложило уши.

Генри ещё сползал на стене, выпучив глаза и отчаянно хватая ртом воздух, когда Смит уже летел вниз по лестнице, прижимая к груди проклятый ящик. Он выскочил на Малберри-стрит, сбив с ног какого-то смуглого моряка и задев плечом хорошо одетого джентльмена – тот уронил трость, а его высокий цилиндр улетел в талую лужу.

Ноги сами понесли Джозефа прочь от Пяти Улиц, в противоположную от дома Хасана сторону. После он долго петлял по припорошенным мелким снегом нью-йорским переулкам и совсем не мёрз: сердце колотилось как бешеное. Немного успокоил только свежий воздух у Ист-Ривер.

– Господь милосердный, если я сегодня и убил человека, то только во исполнение воли Твоей: прости этот грех.

В конце концов, Генри сам выбрал такой образ жизни, а проходимцы с Пяти Улиц редко доживают до старости. Не так уж его и жалко.

Добравшись до своей квартиры, Джозеф первым делом опустошил одну из склянок – даже не позаботился о том, чтобы спрятать ящик или избавиться от оставшегося при нём оружия. Вкус оказался всё тем же, хорошо знакомым, вполне приятным. Ничуть не птичий помёт, насколько Джозеф мог представить его гастрономические качества.

Смит сел у окна, уставившись на слонявшихся внизу горожан. Поднялся ветер, погнавший по мостовой мелкие снежинки, заставивший прохожих торопиться, а уличных торговцев – зябко ёжиться.

Очень скоро Джозефа стало клонить в сон. Глаза слипались, а сквозь нью-йоркскую зиму всё яснее проступали картины далёкого прошлого.

***

Сколь же велико коварство ламанийцев! Обычаи войны для этих псов – пустой звук! Потеряв своего царя, они не оставили поле боя, а продолжили сражаться с еще большим остервенением. Как так?

Мороний ликовал, когда в точном соответствии с планом Мормона его отряд зашел врагу в тыл: клин нефийской куреломницы прорвал строй личной гвардии Аарона. Сразив копьем ламанийского монарха, Мороний уже предвкушал сладость победы.

Но слишком велика была взаимная ненависть двух народов, чтобы сегодняшняя битва могла закончиться иначе, чем полным истреблением одной из сторон.

Гвардия Аарона погибала, но не сдавалась. Командиры павшего царя вместо того, чтобы предаться дележу власти, думали о войне. Хотя нефийцы устроили в тылу врага отменную резню, скоро замешательство ламанийцев окончательно прошло.

Они подтянули свежую кавалерию, и вот уже отряд Морония начали брать в клещи. Последний раз улыбнулась нефийцам удача, позволив прорваться к своим. Далее же несчастному народу улыбалась только смерть. Основные их позиции были смяты, ламанийцы прорвали правый фланг нефийской пехоты. Мормон с последним резервом, личной охраной, пытался заткнуть брешь.

Тщетно. Влетевший в эту кровавую кашу Мороний уже никак не мог повлиять на исход боя. Нефицы оказались рассеяны. Кому-то повезло утратить жизнь прежде, чем мужество. Остальные же пустились в бегство, преследуемые ламанийскими всадниками.

Так в битве у горы Кумора подошла к концу история народа Нефия. Его воины погибли, не сумев защитить детей и женщин – те разделили их судьбу, когда ламанийцы вошли в лагерь на склоне горы. Лишь горстке нефийцев удалось спастись, но их до конца дней ждала участь преследуемой охотниками дичи.

Мороний сидел, прислонившись спиной к стволу огромной секвойи. Трясущимися пальцами развязывал он шнурок кисета с нефийским дурман-порошком. Вдохнув щепотку или втерев ее в десну, можно было отправиться в мир удивительных видений, напрочь забыв об всем. Это ему и требовалось теперь: забыться. А может, лучше упасть на свой меч и покончить с бессмысленной жизнью?

Рядом лежал отец. Взглянув на него, Мороний почувствовал зависть: Мормон умирал от полученных в битве ран, как воин и полководец.

– И зачем я только вынес тебя с поля боя, отец! На кой подхватил я тебя раненого, посадил на своего курелома и гнал его во весь опор, пока несчастный Шломо не издох? Зачем я показал спину этим овцеложцам? Ты все равно умираешь от ран, а я… Да я уже сдох, хотя еще дышу. Сдох трусом, беглецом!

– Замолчи… – голос Мормона был слаб, но ему удалось привести утратившего самообладание сына в чувство. – Ты спасёшь народ Нефия.

– Спасу?.. Но они все погибли! А если кто и смог уйти, то это уже не народ.

– Сын, послушай меня. Золотые пластины с нашими священными текстами… В них – история прошлых народов, наша история, наши обычаи, наш Бог – всё, что делало нефийцев нефийцами. Я их спрятал. На Куморе. Зарыл.

– Я помню, ты показывал мне место.

– Через эти пластины мы возродимся. Останемся в веках. Но историю нужно закончить…

– Ее уже закончили ламанийцы.

– Просто сделай, как я говорю. Выживи. Вернись к тайнику: там есть и чистые пластины, и Святое Писало! Заверши… Обещай!..

Мороний не видел в приказе отца никакого смысла, но воля умирающего могла предать его существованию какую-то цель, хотя бы на время. И разве мог он отказать Мормону в последние минуты его славной жизни?

– Обещаю.

– Хоронить меня не нужно. Не трать времени и сил. Душе моей скоро будет плевать на мясо да кости… А тебе пора идти. Мы не слишком далеко от Куморы, чтобы…

И так Мормон умер – отдав свой последний приказ, возможно, последнему нефийцу.

***

Записав очередное видение (как оказалось, уснул он прямо у окна, привалившись головой к холодному стеклу), Джозаф задумался о собственном рассудке. Между прочим, впервые в жизни – а ведь первые странные вещи он увидел ещё в 13 лет.

Но одно дело – видеть Господа или древнего полководца и его деяния. Ничего удивительного: ведь половина Библии рассказывает о том, как кто-то кому-то являлся. Другой вопрос – когда жидкость в сосуде для разных людей пахнет по-разному, да ещё на одних оказывает эффект, а на других нет. Всё-таки бедняга Генри, упокой Бог его душу и прости его прегрешения, едва ли лгал насчёт запаха и вкуса дерьма. И о том, что ощутил после приёма лишь тошноту. Совсем не напоминало ложь…

Нужно было как-то всё проверить. Решение Джозеф нашёл быстро: его старший брат Хайрам не брезговал любыми интересными веществами, что можно было достать в Нью-Йорке. Однако ранее не употреблял микстуру Хасана, и теперь Джозеф решил предложить снадобье ему – не рассказав никаких подробностей.

– Это такая шутка, братец?

– Что?

– Очень, очень смешно, Джозеф. Подсунуть мне какое-то дерьмо, разведённое водой – просто обхохочешься! Надеюсь, дохлой крысы я в кармане не найду?

Таким образом подтвердились опасения Смита-младшего: снадобье и правда было снадобьем именно для него. И, видимо, для прочих клиентов Хасана. Но люди непосвящённые видели, слышали носом и ощущали на вкус вовсе не чудесную микстуру, а какую-то ужасную дрянь.

Вероятно, и правда разведённый водой помёт. Вот только были ещё сновидения, которые это средство вызывало. Вполне очевидный эффект от приёма, который не спишешь на ошибки органов чувств. И что тут думать?

Думать, конечно, можно было что угодно – но решения таким образом не найти. Требовалось выяснить правду, а знал её лишь Хасан.

Следующим вечером Джозеф решил пойти к нему за ответами.

Погода порядком испортилась: ветер с мелким снегом превратился в настоящую метель, какая в Нью-Йорке является большой редкостью. На улицах почти никого не было – люди попрятались от непогоды, даже площадь Парадиз пустовала. А уж она-то бывала многолюдной практически в любое время… Что же, меньше лишних глаз – это даже хорошо.

Тем более что в районе Пяти Улиц сильно не любили так называемых «коренных американцев». Не в смысле индейцев, конечно – а таких, как Джозеф Смит, пять поколений предков которого жили на этой земле. В основном Пять Улиц нынче населяли ирландцы, недавно сошедшие с кораблей, и негры: рабство в Нью-Йорке отменили ещё до рождения Джозефа, 25 лет назад. Чёрные жили в этом городе свободно и давно спелись с рыжими.

На всякий случай в кармане Джозефа по-прежнему оставался пистолет. Он был разряжен, конечно: ведь капсюлей, пороха и пуль в жилище Смитов не водилось, да Джозеф и не умел с ними толком обращаться. Но для острастки сойдёт.

В окнах квартиры Хасана свет не горел, хотя час ещё не поздний – светились все соседние. Какое ярче, какое более тускло, но никто пока не спал. Ответом на стук в дверь с той стороны оказалось полное молчание.

– Араб с белым ниггером уехали! – прозвучал из-за соседней двери голос, наверняка принадлежавший сварливой старой женщине.

Хм… может, это даже хорошо? Джозеф рассудил, что вскрыть такой убогий замок можно даже перочинным ножом: жилище Хасана защищала в основном его мрачная репутация, о которой так опрометчиво не подумал бедняга Генри. Пробраться в квартиру и поискать в ней ответы самому?

Чёрт побери, да.

Щёлк – и дверь отворилась без особых усилий. Джозеф Смит едва ли был наделён какими-то криминальными талантами, но раз уж вчера он стал убийцей… уже не самый большой грех на его душе.

Зажигать свет побоялся, а в темноте здесь ориентироваться оказалось трудно: квартира Хасана не содержалась в порядке, её загромождало великое множество запылившихся вещей. По большей части совершенно не интересных, наверняка оставшихся от прежних хозяев, которые торопились покинуть катящийся в Преисподнюю район.

В попытках отыскать нечто, способное пролить свет на тайну, Джозеф упустил главное: тот момент, когда в квартиру вошли двое.

– Смит, я в тебе разочарован.

Хасан стоял прямо над ним, сжимая в руках увесистую трость. Как обычно, одетый в нечто псевдовосточное: ночью и правда напоминал араба, выдавал лишь акцент. За спиной хозяина квартиры возвышалась огромная белесая фигура Коффи.

Джозеф бросился в сторону и выхватил пистолет, но на Хасана это не произвело никакого впечатления.

– На Пяти Улицах уже говорят о смерти дурачка Генри, так что мы оба знаем: пистолет не заряжен. Я догадываюсь, зачем ты пришёл сюда. Ты ведь понял, что с напитком всё немного сложнее, чем кажется? Именно поэтому мне было так важно избавиться от вора.

Смит кинулся к окну – пусть и второй этаж, но уж лучше так. Его, возможно, и не станут убивать на улице. Увы, Хасан оказался куда проворнее, чем можно было ожидать. Набалдашник врезался в колено, нога подкосилась, а через мгновение Коффи могучими руками оттащил молодого американца от спасительного проёма.

– Должен и тебя разочаровать, Джозеф. Ты действительно всё это время пил куриное дерьмо, как все остальные. Но некоторая, так сказать, магия здесь есть. Даже самая настоящая, если честно. Внушение, Джозеф! Каждый, кто приходит ко мне за волшебными снами, уже готов к ним. Вы, придурки, верите – а мне остаётся вашу веру лишь катализировать и применить в ритуале. Это несложно.

Сильный тычок тростью в рёбра. Хорошо, что Джозефа пока не бил Коффи… уж это точно конец.

– Ты же догадался, что я ирландец? Ирландец, конечно. Только из тех, кого твои поганые английские предки отправили рабами на Карибы. Я вырос в двух шагах от Гаити, а у гаитянцев можно многому, очень многому научиться. В том, что касается тайных искусств.

Наверняка и диковинный белый негр был именно оттуда: привезли из Африки ещё до восстания Дессалина... Странно, что в такой момент Смит думал об истории Карибских островов.

– Это не наркотик, Джозеф! Ваши веры и суеверия – вот настоящий дурман, которому всего-то и нужен небольшой толчок. Всё то непостижимое, что бывает в мире, происходит из разума людей. На Карибах издавна умели с этим работать. Сама по себе вера создаёт любые чудеса, включая и описанные в Библии. Каждый ваш пастырь, если он хоть немного успешен – точно так же применяет древние секреты, чтобы воспользоваться верой. Всякая магия для того и нужна!

Хрясь, хрясь. Джозеф пытался закрыться руками, защитить хотя бы голову, но и удары по рёбрам были ничуть не лучше. Какую-то надежду он ещё сохранял: будь Хасан рациональнее – убил бы сразу. Но он слишком долго изображал на Пяти Улицах арабского мистика: увлёкся. Это глупое желание исполнить подобие театральной сцены, покрасоваться, рассказать обречённому все подробности – оно могло сыграть на руку Смиту.

Ещё бы не переломали ему руки прежде…

– Смешно, что в магию почти никто нынче не верит. Вот оно, главное лукавство Дьявола: убедить всех, будто его не существует. То же самое с моим искусством. Превратить куриный помёт в средство, способное одному раскрыть суть вещей, а другому – погрузиться в свою внутреннюю пустоту? О да, это Хасан действительно умеет, пусть он и не Старец Горы! Но у ирландца-то покупать станут только виски, верно?

В полумраке блеснул огромный тесак, зажатый в толстых пальцах Коффи. Альбинос приближался, стараясь дотянуться до Джозефа: теснота не позволяла гиганту протиснуться между хозяином и излишествами интерьера.

Смит осознал: нет, ему уже не выбраться отсюда. В отчаянии от этой ужасной мысли он выпалил:

– Ублюдочный колдун!..

Хасан рассмеялся.

– Колдун? Это было оскорбление, что ли? Но я совсем не обижен, ведь вполне заслуживаю такой титул. Но это были хорошие последние слова, Джозеф. Сейчас Коффи порубит тебя на куски. И не надейся, что соседи проявят интерес к крикам: на Пяти Улицах каждую ночь кого-то убивают. Коффи?..

Но негр с белой кожей застыл на месте. Почему? Встретившись с ним взглядом, Джозеф вдруг совершенно ясно это понял.

Пусть Хасан и поил юношу куриным дерьмом, но раз в деле была замешана магия – то что-то такое американцу определённо передалось. Особенное видение вещей. Быть может, именно ради обретения такой способности он должен был замарать руки кровью вора и терпеть это избиение? Словно какие-то библейские испытания?

Смит ясно читал в глазах Коффи причину, по которой тот медлил с исполнением приказа.

«Колдун, колдун, разрубить на куски, куски, колдун… куски…»

Альбинос застонал. Здесь, за океаном, он был просто диковинным бледнокожим черномазым, странной шуткой белого бога. И черные боги Африки тоже смеялись над такими, как Коффи, но шутки у них выходили совсем иного рода.

Чёрные колдуны могли плотью своих неестественно белесых собратьев лечить недуги, изгонять злых духов… или только думали, что могли, но альбиносам от этого легче не становилось. Белых негров не убивали сразу. Колдуны рачительно использовали ценную плоть. Альбиносов кромсали. Сегодня под ножом колдуна ты потеряешь правую руку, а через месяц – левую, если не повезёт сдохнуть. На куски. Альбиносов рубили на куски. Колдуны. Отец Коффи пригодился для четырех ритуалов, прежде чем ему позволили умереть.

А потом белые-белые люди забрали и чёрных-чёрных негров, и белого негра, которого назвали в честь чёрного напитка. Оказаться рабом на Карибах куда лучше, чем быть просто мясом. Даже животных убивают быстро…

В итоге Коффи снова столкнулся с колдуном. Который тоже хочет рубить плоть на куски. А ведь хозяин Хасан называл себя учёным и философом! Он выкупил Коффи у гаитянцев и отвёз туда, где негры были слугами, но не рабами. Все колдуны хитры. Все они одинаковы. Проклятые колдуны!

– Коффи, я приказал!

Негр поднял тесак и опустил его на череп Хасана. Опустил, приложив всю свою огромную силу. Да, теперь он тоже решил пошутить. Сегодня альбинос порубит колдуна и сожрёт, а черные и белые боги славно над этим посмеются.

***

Рассвет Джозеф Смит-младший встречал в злачной дыре, где веселились всю ночь. Завсегдатаи лихо кутили, а юноша только вливал в себя виски, стакан за стаканом – и при этом не пьянел. Толком не мог вспомнить, как выскочил из квартиры, оставив Коффи над трупом колдуна. Но какое это имело значение? Джозеф выжил, вот что важно.

Он даже на страшную боль в ноге плевать хотел. Не исключено, что удар Хасана навсегда оставит юного Смита хромым… тогда нужно будет придумать историю увечья попроще. Про болезнь и неудачную операцию, скажем.

Хайрам, старший брат Джозефа, сидел напротив. Он-то как раз славно залил глаза, слушая всю эту безумную историю, но пока не понимал её истинного смысла.

А вот Джозеф прекрасно понял всё. Похоже, настал тот самый день, о котором говорил ему Иисус: день, когда Смит осознал суть Евангелия во всех деталях. Саму глубинную идею христианства. Всё, что должен изведать настоящий пророк.

Между братьями лежал толстый блокнот, в который Джозеф так долго записывал каждое своё сновидение. Хроники чего-то неведомого. Обратной стороны сущего или какой-то совсем иной реальности, существующей параллельно нашей? Не исключено. Возможно, все эпохи существуют одновременно. Ключевое в другом: сны содержали Откровение. И Джозеф убедился, что теперь сможет постигать его безо всяких сомнительных напитков.

– Я напишу книгу, Хайрам. Я напишу книгу обо всём том, что мне указывали и указывают. С этой книгой я понесу людям великое Слово. Будь уверен, брат: они пойдут за мной. А ты? Ты тоже пойдёшь?

– Яяя?.. – протянул пьяным голосом Хайрам. – Дык… я… куда хочешь. Только… стоит нам… м… уехать пока из Нью-Йорка. Например, ик, в Ппп… П-п-п… Пенсильванию, о.

– Звучит разумно. Там я и начну писать книгу. А назову её в честь Морония.

– Ммморония? Книга М… ммм… морм… мммо… Мормона?

Джозеф вздохнул. В своём состоянии брат и выговорить больше двух слогов не мог, и имена перепутал, но хотя бы исполнился решимости действовать. А это главное. И это знак.

– Да, брат: «Книга Мормона». Пусть будет так.

***

Мороний исполнил волю отца, написав заключительную главу истории народа Нефия. Уйдя подальше от святого тайника, воин обнажил меч, чтобы отправиться вслед за отцом и соплеменниками. Больше его в этой жизни ничто не держало. Хотя…

Мороний потянулся к кисету. Дурман-порошка оставалось совсем немного. Наверное, это было слабостью, но почему бы перед смертью не пройтись по иным мирам и эпохам? Хорошая мысль. Высыпав содержимое кисета на ладонь, Мороний стал жадно втягивать его носом.

С минуту ничего не происходило, а потом разум утратил всякую власть над телом. Мороний растянулся на земле, ощущая, будто его мышцы превращаются в воду и стекают с костей. Стало необычайно легко, а по позвоночнику словно побежали снизу вверх маленькие-маленькие муравьишки, ползущие прямо в мозг, приятно щекочущие его.

Перед глазами заплясали цветные пятна, и нефиец провалился в тот самый волшебный мир, куда уже не раз сбегал от горькой реальности.

В странных снах видел он молодого пройдоху Джозефа Смита, ставшего пророком и основавшего собственную религию. Его последователи называли себя «Святыми последних дней», но более стали известны под названием «мормоны».

Ибо они – вот смешная шутка! – почитали Мормона как ангела, да и самого Морония тоже. И стали они многочисленны и влиятельны, особенно в землях, что назывались Юта. Когда-нибудь весь этот дивный мир покорится им…

Мороний блаженно улыбался в наркотическом сне.

Отцы всех зол

В своё время Лопе испытывал нестерпимое отвращение к Лондону. Туманный город, где от вечной сырости скрипели суставы и не проходил натужный кашель. Тело ведь уже не такое, каким было в лихой молодости… Но всего нескольких дней в Санто-Доминго хватило, чтобы затосковать по прохладе тёмных улиц британской столицы.

Влажная жара Нового Света, от которой Лопе успел совершенно отвыкнуть, оказалась куда хуже пресловутого климата Альбиона. Воздух был похож на горячий пар, он живо напоминал турецкие бани. Пот почти не испарялся с тела: от того днём было невыносимо жарко, а к вечеру влажная плёнка на коже заставляла мёрзнуть. Самый глубокий вдох не позволял насытить лёгкие. Омерзительно.

А ещё эти мухи – размером чуть ли не со стрекозу, и мелкая доставучая мошкара. Плотно затворённые ставни кое-как спасали от насекомых и палящих солнечных лучей. Но не полностью, внутри-то – парилка как есть.

– Я целюсь не глазом. – вдруг раздался из дальнего угла голос, хриплый от дешёвой выпивки и ещё более паршивых сигар. – Я целюсь…

– Ой, вот только не начинай! – Лопе раздражённо всплеснул руками. – Избавь меня, Ролдан, от изумительных историй про лицо твоего отца и зад твоей матери. Уже в печёнках сидят, не могу больше весь этот бред слушать!

– Но ты-то помнишь лицо своего отца?

– Я не помню даже лица бабы, на которую вчера залез. И твоё, Ролдан, мечтаю позабыть!

Сказать, что Ролдан был странным, означало бы допустить сильное преуменьшение. Сам себя он именовал на английский манер, но двое из троих в этой комнате от рождения говорили по-испански, потому имя произносили привычным себе образом. Из всех этих чужестранцев, третьего дня прибывших в Санто-Доминго, только сам Ролдан в полной мере знал историю Ролдана. Откуда его вытащили большие начальники – Madre de Jesus ведает…

Странный, одно слово. Одевался он, словно американский вакьеро. Лопе постоянно забывал, как в Северной Америке называли погонщиков скота (когда те земли ещё пребывали под властью сынов и дочерей Божьих), так что применял испанское слово. Какие-то «коровьи мальчики», как-то так… Плотные штаны, кожаная безрукавка поверх рубахи, шейный платок и широкополая шляпа, бросающая тень на лицо. У Ролдана имелись револьверы чрезвычайно искусной работы, которыми он безумно гордился.

Вакьеро вечно нёс бред про лицо отца, про убийства сердцем и всё такое прочее. Одна отрада: как доходило до перестрелки – револьверы Ролдана всегда покидали кобуру первыми. И били врагов Господа без промаха.

– Зато я хорошо понимаю, о чём он говорит.

– Ну вот, ещё один голос со стороны нужника…

Теперь заговорил второй спутник Лопе. То был худощавый паренёк, при любой погоде одетый в длинное плотное пальто: будто ему всегда ни жарко, ни холодно. Ничего особенного нельзя было сказать о Захарии по внешности, кроме его очевидных корней – из народа, погубившего Христа.

– Я сам убиваю сердцем. – продолжал Захария. – Сердцем, полным боли от судьбы моего народа. И я помню лица всех своих отцов, избранных Богом и гонимых глупыми людьми. Я…

– Эту песню я тоже слышал сотню раз. Не начинай своё любимое дерьмо. А то подойду и заткну твою поганую глотку!

Ролдану всегда было плевать на грубость командира: он воспринимал это как данность. А вот ранимый Захария каждый раз вёл себя иначе. Как всегда, он направил в сторону Лопе две пустые чёрные глазницы: дульный срез своего обреза.

– Подойди. Видит сам Саваоф, Господь Воинств Израилевых: набью тебе полную задницу дроби.

Лопе сдвинул длинные волосы, прилипшие ко лбу, и широко развёл руки.

– Знаешь… давай, попробуй. Сколько мы работаем вместе, столько ты грозишься убить то меня, то этого юродивого. Валяй, жидовская морда! Сам знаешь, что меня давно ни свинец, ни сталь толком не берут. А что касается Ролдана – я вообще не уверен, что он человек.

Их загадочный соратник только пожал плечами. Он в очередной раз возился с револьвером, забросив на стол ноги, обутые в крепкие сапоги с каблуком и шпорами. Ролдану было плевать на ссоры, в которых каждый раз звучали одни и те же слова. Уже который год… чуть ли не через день одно и то же.

– Не стану поверять. – вдруг смягчился Захария. – На самом деле, в этом есть прелестная ирония. Кто защищает сынов и дочерей Господних на переднем рубеже, борясь с отвратительной нечистью? Один – подозреваю, бес из Преисподней. Другой – воскресший мертвец. И только один человек.

– Человеком ты себя называешь?

– А что?

– Ты же еврей. Выходит, среди нас ни одного человека.

– Пошёл в задницу, Лопе. Когда-нибудь я всё-таки тебя пристрелю. Просто не сегодня.

Перебранку прервал стук в дверь, которая еле держалась на петлях.

Не сговариваясь, не подавая друг другу никаких знаков, трое чужестранцев действовали чётко и слаженно, подобно даже не солдатам в строю – хорошим танцорам. Сей же миг Захария встал в угол за дверью, держа обрез наготове, а Ролдан отступил вглубь комнаты, страхуя Лопе.

Командир не спрашивал, кто там: он распахнул дверь, ткнул стучавшему стволом в лицо и грубо втащил его в комнату – едва убедившись, что визитёр одинок.

Тот ещё святоша, конечно… по виду – очередной бандит в рясе, но без подобных людей в дивном новом мире не обойтись.

– Какие вы тут расслабленные… – прохрипел священник.

– Да не особо.

– И хвала Господу, что так. На Эспаньоле хватает глупцов и бездельников – не хватало присылать других из Старого Света... Я так понимаю, ты – Лопе де Агирре?

– Он самый.

– А эти двое – Ролдан Дискено и Захария Коэн Моралес?

– Да.

– И который из них кто?

Лопе едва сдержался, чтобы не врезать гостю рукояткой. Ещё один болтун …

– А какая разница?

– Меня зовут Захария.

– А того, выходит, Ролдан?

– Нет, мать твою, дон Хуан Австрийский! Сказали же…

Лопе разжал пальцы, освободив визитёра. Тот вытер рукавом покрасневшее лицо, поправил одежду.

– Славно, славно. А меня величают Фернандо. Я к вам по делу. Пора идти.

***

Встреча, на которую Фернандо отвёл эмиссаров Святой Инквизиции, не заняла слишком много времени – и не имела слишком много смысла. Практически всё, что Лопе и его люди услышали под сводами местной церкви, было известно им ещё прежде, чем цепеллин поднялся в небо над Мадридом и взял курс на запад. Скудные сведения о ситуации, но священники Эспаньолы к ним почти ничего не добавили.

Теперь все трое сидели в кабаке неподалёку от рыночной площади: заведение было паршивое, зато под каменными сводами ощущалась прохлада. Ничто сейчас не могло доставить Лопе де Агирре большее удовольствие.

– Как я понял, мы снова разгребаем дерьмо.

Захария поднял тему дерьма как раз вовремя: едва Лопе примерился к не слишком аппетитной на вид, но определённо очень сытной кесадилье.

– Для человека, чудом избежавшего костра, ты слишком сильно всем недоволен. Вечно недоволен.

– А тебе наша служба нравится?

Лопе провёл рукавом по пышным усам, испачкавшимся начинкой.

– Мне вообще всё по-своему нравится с некоторых пор… кроме погоды. Даже эта жратва. Что уж там: я иногда бываю рад и вашей компании, парни. Воины, мать моя женщина, Христовы…

Когда-то очень давно Лопе де Агирре понёс справедливое наказание за свои преступления в Конкисте. И муки Ада, суждённые после жестокой смерти от рук бывших товарищей, он принял стоически. Точно понимая, чем именно заслужил их: помутнённый при жизни разум обрёл после смерти удивительную ясность и остроту. Каково же было удивление печально знаменитого конкистадора, когда именно такой человек потребовался церкви! Здесь, на грешной земле, минуло около двух веков: в Преисподней время тянулось ровно в сорок раз медленнее…

Оказалось, что Папа Римский не просто так именует себя наместником Господа: ему многое под силу. Достали ведь откуда-то и этого Ролдана Дискено? Такое ощущение, будто вовсе из иного мира. Всё ради победы!

– Я думаю, местные зря грешат на гаитянских лоа. Это на них не похоже, вуду здесь абсолютно ни при чём. – наконец-то Захария сказал что-то по делу.

– Согласен. – Ролдан был по обыкновению лаконичен.

Остров Эспаньола остался одним из последних оплотов людей в Новом Свете. Кто мог сказать лет двести назад, что так сложится? Европа вступала в век Просвещения, и почти никто уже не верил ни народным сказкам, ни чему-то вроде «Молота ведьм».

Так было ровно до 1666 года, когда Сатана отказался от идеи убеждать добрых верующих, будто его не существует. Он явился миру вполне зримо и осязаемо.

Говорят, что Пришествие затронуло весь мир. Теперь, когда перевалил за середину XIX век, мало кто в Европе хорошо представлял себе ситуацию восточнее Иерусалима. Всё, что творилось в пустынях Ближнего Востока и далее, было бедой да печалью неверных. Европейцев же, кое-как отстоявших Старый Свет в борьбе против тварей Преисподней, беспокоил теперь только Новый.

Карибские острова и немногочисленные города на материке ещё не были захвачены адскими созданиями. Но вся остальная Америка находилась в их власти – и кто знает, что там готовилось? Новый поход через океан, в старую Европу?

– Вы оба такие умные… – снова заговорил Лопе. – И кто же, по-вашему, убивает уважаемых людей Эспаньолы?

– Да кто угодно. Это может быть вообще не наш профиль: обычная уголовщина… А лоа отлично устроились: они нам враги не более, чем друзья Дьяволу. Похожи на демонов, но их сущность – от столкновения языческих обычаев со словом Божьим. Пусть и в вашей, католической интерпретации… зачем всё портить?

В словах Захарии был смысл. Действительно: полубожества, порождённые нелепой верой негров, стояли где-то между Светом и Тьмой. И христианского в них имелось точно не меньше, чем сатанинского – пусть любой святой символ на Карибах умудрялись извратить. Крест, на котором погиб Спаситель, превратился здесь в символ перекрёстка, на котором взывали к Папе Легба.

Да, в Ватикане ясно говорили: Полутьма – уже не Свет. Но Ватикан лежал очень далеко от этих земель, да и еврей Захария был для католиков такой же «полутьмой».

– Хрень это всё. – заявил Лопе, немного подумав. – Нам вредно слишком много думать. Мы лишь молотки, которые забивают гвозди, а что есть гвоздь – указывает церковь.

– То есть собственным глазам ты не доверяешь?

– Лично я целюсь не глазом…

– Спасибо, что напомнил! А то я прямо позабыть успел и твои бредни, и лицо своего отца, и всё на свете! Ролдан, послушай сюда: давай-ка на время текущей миссии ты избавишь коллег по опасной службе от подобного? Вернёмся в Европу, я накурюсь опиума и уж тогда послушаю, если тебе будет невмоготу.

– Ты ведь сам спросил меня об отце.

Лопе де Агирре взревел и запустил остатки кесадильи в товарища: брызги начинки обдали и сидевшего рядом иудея, а кусок лепёшки повис на шляпе Дискено.

– Год назад! Год назад, Ролдан!.. Год назад я спросил тебя об отце, и ведает Nuestra Señora, жалею об этом каждый Божий день! Твою мать… стреляй больше, говори меньше – это всё, о чём я прошу!

– Может, вы успокоитесь? Я единственный здесь, кто способен вести себя профессионально?

– Да уж конечно, единственный! Кому ещё быть профессионалом… Присудим тебе, Захария, особую награду за профессионализм: золотую залупу коня Сида Кампеадора! Что скажешь на это?

– Ничего я тебе не скажу, пока не успокоишься и мы не перейдём к делу.