Текст книги "El creador en su laberinto"

Автор книги: Андрей Миллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц)

– А куда ехать потом?

Коцитов сам удивлялся неожиданному спокойствию, которое ощутил. Он сделался собранным, сосредоточенным.

– До канала и дальше. Свернёте за Ерёмино: мы подскажем дорогу. За вами будут наблюдать: дроны… современные технологии. Главное – в городе не заплутайте! Не стоит полагаться на память, используйте телефон.

***

Здравия желаю, братья по оружию! Вы на канале «Минитмэн»: с вами, как всегда, Влад Демаков! Поговорим о пацифисте-убийце Валентине Коцитове. Вангую ор валькиных хомячков про презумпцию невиновности… На то они и хомячки, а для остальных картина уже очевидна из видосов, облетевших интернеты.

(На экране появляется фото Коцитова в белой майке с принтом: в красном перечеркнутом круге черный пистолет)

Вот этот человек хладнокровно убил и частично расчленил свою сожительницу. Затем зарезал таксиста и двух сотрудников полиции!

(На экране – отрывок из записи убийства полицейских, ранее показанный в «Вестях»)

Стоит отдать должное: убивал Валя не из легального огнестрела. Зато обзавелся нелегальным! Конечно, ведь снятый с трупа ствол – это норм! А купленный в магазине добропорядочным гражданином и зарегистрированный в законном порядке – зло! Ну-ну… И вот наш противник короткоствола уже расстреливает четверых мужчин.

(Очередной фрагмент с записи камер слежения. На этот раз Коцитов расстреливает людей у супермаркета, после чего садится в авто и уезжает)

Антиооружейники опять забузили против огнестрела. Хрен бы с ними, но и леваки в Думе оживились! Вдумайтесь! Они хотят запретить гражданский короткоствол потому, что… противник гражданского оружия убил людей ножом и стволом, взятым с убитого полицейского!

(На весь экран всплывает бородатый, но все еще живой мем GENIUS)

А судьи Верховного суда явно поумнее либерах. Они недавно приняли новое Постановление Пленума о необходимой обороне. По ссылке в описании смотрите подробный обзор, где я цитирую постановление и поясняю, как можно и нужно обороняться собственным пистолетом, не рискуя выйти за рамки закона!

Кстати, антиоружейники вбросили теорию, будто за убийствами Коцитова стоят… да-да! Спецслужбы! Мол, потому преступник не задержан!

(На экране кадр из «Людей в чёрном»)

Бред. Во-первых, никогда не объясняйте заговором то, что можно объяснить человеческим фактором. Полиция неэффективна. И поэтому гражданину нужна возможность защититься от таких вот Валечек своими силами… Во-вторых, если уж искать заговоры, то… Именно МВД, разыскивающее преступника, как и Следственный комитет, всегда выступало против оружейной реформы. Чего, по словам самого Валечки, нельзя сказать о ФСБ. Если вы достаточно безумны для конспирологии, то хотя бы придайте своему идиотизму немного логики.

Отстоим право на самозащиту!

***

С блокпостом не возникло сложностей, хотя Валентин был готов стрелять. Прорываться. Больше всего беспокоили даже не документы, с которыми повезло: владелец «Лады» был чеченцем и на Коцитова довольно сильно смахивал. Их от русских не всегда отличишь. Кроме того, похоже – план «Перехват» или что-то подобное ввести не успели. Обычные проверки из-за ситуации в области.

Проблемой могли стать помятые бампер и капот, треснувшая лобовуха. Выезжая на Дмитровское, Валентин сбил выскочившую под колёса женщину. Молодую, в элегантном пальто: её ухоженные волосы красиво взметнулись при ударе. Остановился Коцитов только для того, чтобы стереть с машины мозги и кровь. Никаких чувств случившееся не вызывало.

– Похвально, Валентин Альбертович! Мы ожидали, что вы откроете огонь по сотрудникам на блокпосту. Но вы сдержались. Заметьте, пистолет сам по себе никого не убил. Вы принимали решения: когда использовать оружие, а когда нет. Осознанно. Одних застрелили, а других нет.

– Это просто оружие. – Коцитов сам не поверил, что произнёс такое.

– Верно! Всё дело в голове. Продолжайте движение на север.

Сворачивая с Дмитровского шоссе на узкую, тёмную дорогу, Валентин по-прежнему сомневался в главном вопросе этого безумного вечера: говорит он сам с собой или нет? Детали указывали и на то, и на другое. Так или иначе, голос в левом ухе вёл его вперёд, в мрачную глубину Подмосковья, слабо контролируемого властями. Небо совсем потемнело, лес подступил вплотную к дороге, буквально обнял машину. В потрескавшееся лобовое стекло летели мелкие снежинки.

Москва осталась далеко позади. Коцитов включил магнитолу и удивился, когда из неё опять полился «пацанский» рэп. А ещё больше удивился тому, что его не захотелось вырубить.

«Остановиться – то же самое, что впасть в кому; место, где я найду себя, станет моим домом»

Видимо, в такое место он и ехал. О да, братуха. Из души душевно в душу, что называется. Звезды с неба падают в придорожные кусты, берёзы с плачем на погосте обнимают кресты, по весне на реке звенят, толкаясь, льдины, и круглый год звенят колокола по тем, кто сгинул… Если Бог не выдаст, то не примут опера. Странный поток бессмысленных образов, но мозг охотно их усваивал.

Смеркалось, когда Валентин проснулся собой: либералом, журналистом, противником насилия. К ночи он убил восемь человек. Восемь. Включая женщину, которую когда-то любил. Включая двоих полицейских. А может быть, и все девять? Жива ли та дура, которую Валантин сбил? Плевать.

Коцитов осознавал весь ужас совершённого, но ощутить вину и тревогу почему-то не мог.

Следуя указаниям голоса в левом ухе, он добрался до поворота на просёлочную. Ещё минут пятнадцать ехал через лес, едва ли не по тропе: мохнатые лапы елей шуршали по бокам машины. Наконец оказался перед глухими стальными воротами. Забор метра в три, по углам – вышки, на которых стоят вооружённые люди. Видна крыша большого коттеджа.

Ворота открылись, автоматчик в камуфляже велел проезжать. Коцитов загнал «Ладу» во двор. Здоровяки в бронежилетах помогли ему выбраться из авто.

– Отгоните машину подальше, сожгите. – это произнёс невысокий лысеющий мужчина.

Знакомый голос.

– Так точно!

Командир выглядел обыкновенно. Не похож ни на Че Гевару, ни на Кадырова. В центре Москвы такого просто не заметишь. Коцитову вдруг сделалось дурно, ноги подкосились. Упасть ему не позволили: заботливо поддержали, помогли сесть на холодную землю.

– Позовите Елену, пусть осмотрит господина Коцитова. Кроме того, нужно извлечь передатчик… Валентин Альбертович, слышите? Очень рад, что вы благополучно добрались. Поздравляю! Мы дадим широкие возможности для борьбы за всё хорошее против всего плохого. Привычное занятие: просто раньше вы не совсем понимали, что хорошо, а что плохо. Теперь поймёте.

Сам Коцитов совершенно не был в этом уверен. Кем он стал? Кто эти люди? Чего они хотят? Что будет дальше? Непонятно. Ясно лишь одно: он не сошёл с ума.

Всё это случилось взаправду. К сожалению… или к счастью.

Светильник Иакова

Дневник Рауля Морено. 28 мая 1588 года, Лиссабон

Эта запись, вполне возможно, станет последней в дневнике. Не сочтите мои слова проявлением смертного греха уныния или страха перед скорыми опасностями: я просто стараюсь быть прагматичным. Уже завтра заботы корабельной службы не оставят мне довольно времени и сил на ведение записей. А впереди нас ждёт бой, и одному Господу известно, переживу ли я его.

В подобной ситуации истинный кабальеро обязан привести в порядок свои дела и раздать все долги. Я так и поступил загодя во всём, кроме своего дневника: самое время поставить в нём точку – даст Бог, и она станет лишь запятой.

Уже завтра Непобедимая Армада выйдет в море и возьмёт курс на вражеские берега. А я, на борту 36-пушечного «Сан-Кристобаля», буду её частью. Некоторые болтают, будто герцог Медина-Сидония не годится во флотоводцы и всех нас ждёт погибель. Но большинство матросов, солдат и офицеров, славных мужей Испании, верит в решительную победу.

Пока одни проводят последние часы на суше в молитвах, а другие – во грехе, мне следует отдать последний долг. Этому дневнику я, Рауль Морено, должен одну историю. Ту историю, воспоминания о которой мирными ночами повергали меня в ужас – но в самые тревожные часы, напротив, поддерживали. И особенно поддерживают теперь.

Этой перемене есть причины, которые вы вскоре поймёте. Трагические, пугающие и безумные события, о которых самое время поведать, случились 25 лет назад – в 1563 году. Случились очень далеко отсюда…

***

В те дни автору сих строк было 30 лет – и все эти годы он провёл в землях Нового Света, ибо там родился. Предки мои не значатся среди знаменитых конкистадоров, но они стояли плечом к плечу с другими завоевателями земель вице-королевства Перу. Сам аделантадо Писарро жал руку моему отцу, чем я безмерно горжусь.

Отец растратил всё своё здоровье, сражаясь с индейцами, продираясь сквозь непроглядные джунгли, карабкаясь по крутым скалам. Мне он желал иной доли – и отчасти желание своё исполнил. Хотя я, как идальго-де-сангре, с детства привык к обращению с эспадой и мушкетом, вырастили меня в меньшей степени воином. В свои 30 лет ваш покорный слуга Рауль Морено был известен в заморских колониях как врач и исследователь.

Слава эта, впрочем, была неоднозначной. Как туземцы, так и испанцы относились ко мне очень по-разному.

Должно быть, вы знаете, что тогда испанцы охотно брали в жёны местных женщин. Если те согласны были принять христианство, такие браки поощрялись и предводителями конкистадоров, и духовенством. Мы завоёвывали Новый Свет для Бога и короля Испании, но не ставили себе цели уничтожить язычников. Привести их к истинной вере, к вассальной клятве и верному служению государю нашему – такова была задача. Если для её достижения уместнее оказывалось взять знатную индианку в жёны, а не мушкет в руки, мы так и поступали.

Но со мной всё вышло немного иначе.

Да простят меня Господь Бог и любимая Испания, но я всегда чаял не изменить туземцев, а познать их такими, каковы они есть. Подобное уже сложно было реализовать в Перу, где всё слишком смешалось. Но однажды судьбе оказалось угодно забросить меня в земли, до которых Конкиста едва успела дойти. Там, на переднем рубеже христианского мира, за год до моего приезда отстроили деревянную крепость, быстро обросшую небольшим городком. И форт, и город носили название Сан-Мигель.

Итак, я прибыл в Сан-Мигель примерно за год до событий, составляющих суть моего рассказа. При себе имел я доброго коня, оружие, некоторую скромную сумму денег, врачебные инструменты да многочисленные записи о природе и жизни Нового Света. За спиною моей шлейфом тянулась репутация человека, склонного слишком сближаться с дикарями.

– Запомни, Рауль Морено: покуда вице-король не пришлёт подкреплений, мы почитаем неразумным связываться с индейцами. Они не претендуют на занятые нами земли, но там, за рекой – территория нехристей.

Так сказал мне капитан Кордова – человек, распоряжавшийся делами Сан-Мигеля. Стоит ли говорить, что я не послушал его?

Кордове не нравились мои одинокие поездки за реку. Он скрипел зубами, но поделать ничего не мог: Сан-Мигелю требовались и врач, и учитель, а я с успехом совмещал обе должности, столь важные для молодой колонии. В вице-королевстве считали, что эти земли не богаты ни золотом, ни серебром: потому не наблюдалось избытка желающих ехать в Сан-Мигель.

В городке не происходило ничего особенно интересного: он вёл самую обычную жизнь поселения на фронтире. Здесь возделывали землю, молились Господу, стерегли рубежи владений Филиппа II, воспитывали немногочисленных детей. Днём работали, вечерами выпивали и бренчали струнами, а по ночам тревожно всматривались в даль.

Лишь однажды на моей памяти случился серьёзный индейский набег, легко отражённый и обернувшийся суровой карательной экспедицией в ответ. Ваш покорный слуга, разумеется, принял участие в походе. Во-первых, экспедиции был необходим врач, во-вторых – сколь бы мягко я ни относился к индейцам, но прежде всего сам был испанцем. Тот, кто поднимал оружие против нас, должен был заплатить дорогую цену – и дерзкое племя заплатило её сполна. Мы убили сотню их мужчин, а оставшиеся агрессивные дикари сбежали на юг и больше не показывались нам на глаза.

Не сочтите эти слова за похвальбу, но в походе я весьма отметился: и лично сражаясь с неприятелем, и помогая раненым. Это немного смягчило капитана Кордову, так что появилась возможность куда больше времени проводить на территории индейцев.

К югу от реки жило несколько маленьких племён – все с характером достаточно спокойным. Языки большинства из них оказались сложны для изучения, но речь одного племени сильно напоминала ту, с которой мне уже доводилось сталкиваться. Племя называло себя «нунтур». С нунтурами, пока не тронутыми цивилизацией, мне и удалось наладить долгожданное общение.

Увлечённо описывал я быт, нравы и ритуалы нунтуров, чему они не препятствовали. Удалось даже наладить некоторое сотрудничество: оказалось, что испанская медицина отнюдь не бесполезна для индейцев. Меня же в обмен на такие услуги охраняли во время поездок по неизведанной земле. Отношения налаживались, и с каждым новым визитом к нунтурам я узнавал от них всё больше.

Вскоре появилась и другая причина регулярно посещать деревню туземцев. У причины этой были дивные чёрные глаза и ласкающий слух голос. Так уж вышло, что я полюбил Титубу, а Титуба полюбила меня, и старейшины племени ничего не имели против этого. Ко мне относились не без недоверия, но и с определённым уважением, а также интересом.

По весне я уже проводил с Титубой не меньше времени, чем в Сан-Мигеле – и капитан Кордова снова начал беспокоиться по этому поводу. Да и многие колонисты смотрели косо, шептались за спиной, однако я не придавал тому никакого значения. За свою бурную жизнь Рауль Морено знал немало женщин, но ни одну из них не любил так, как милую Титубу. Так уж судил Господь, и ни одному из смертных не пристало подвергать сомнению его волю.

Однако не только любимая занимала моё внимание в те дни. Наступило лето 1563 года, и вместе с ним в Сан-Мигель вошёл необычный человек.

***

Иаго Карвасса: так его звали. Судя по акценту, он был каталонцем – да и проговорился как-то за выпивкой, что родился в Барселоне. Иаго выглядел лет на сорок: это был здоровенный детина со злодейской чёрной бородой, без двух пальцев на левой руке, весь покрытый шрамами. От него разило мадерой и опасностью. Иаго имел превосходное оружие, великолепного вороного коня, а также солидный доспех перуанской работы.

Он много пил, много болтал – но всё не по делу, и никто толком не мог понять, зачем Карвасса вообще явился в Сан-Мигель. Уточнить это было большинству боязно, а прочим – лениво; поговаривали, будто он связан с подкреплением из Лимы, которого ждали уже полтора года. Признаюсь, что это походило на правду, ибо военный в Иаго узнавался однозначно.

Карвасса рассказывал всем чудную историю: якобы он служил когда-то под началом самого Хулиана Ромеро в Англии – сражался там с шотландцами, друзьями заклятого врага нашего, французского короля Франциска. Отличился в боях, попал в плен, бежал и воевал после на полях Франции – а затем направился в Новый Свет. Должен сказать, что у многих по ту сторону океана была интересная история прошлого: иногда правдивая, а иногда – выдуманная, скрывающая грязную правду.

– Ты, говорят, якшаешься с индейцами?

Помню, что мне тогда даже не хотелось отвечать. Он продолжал:

– Сам знаю, что якшаешься. И бабу себе завёл среди них. А я индейцев убиваю. На севере платят за каждый скальп: я снял две сотни скальпов.

– Но здесь, сеньор, за скальпы не платят. Выходит, вы тут не заработаете.

– Это пока не платят. Да и потом… может, я не за тем приехал.

Ради чего ни приехал бы Иаго Карвасса (а я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос), дни свои конкистадор проводил праздно. Я нечасто виделся с этим человеком и совсем оттого не грустил, ибо он был мне неприятен.

Одно лишь интриговало в жутковатом каталонце. Всюду, где ни появлялся, он таскал с собой тыкву – маленькую тыкву, сорта мне неизвестного. Не раз раздумывал я, проводя вечера в Сан-Мигеле: задать ли вопрос об этом? И однажды настал день, когда я спросил о тыкве, но прежде случилось иное.

***

Вслед за летом пришла осень – и недоброе она принесла. В очередной раз навещая селение нунтуров, я застал их в тревоге. Старейшины не желали пояснять её причин, а охотники отводили глаза: даже Титубу мне удалось разговорить с трудом.

И вправду, скверными были новости.

Нунтуры говорили о племени, пришедшем издалека; о племени, за которым тянулась дурная и пугающая слава. Истинный крест: про день, когда явятся четыре всадника Апокалипсиса, не говорим мы с таким ужасом. Племя, чьё название индейцы боялись произнести вслух. Племя, в котором видели они воплощение зла. Того зла, что не рождается меж людей, но приходит из царства Тьмы.

Стоит ли говорить, что я, едва утешив милую Титубу, поспешил в Сан-Мигель? Если и правда угроза была так велика, ничем другим нельзя было помочь людям, которые стали мне дороги.

Увы, тщетно убеждал я капитана Кордову оказать помощь нунтурам. Не было моим соотечественникам дела до индейцев. И если тогда, волнуясь о судьбе любимой, я готов был проклинать Кордову за его непреклонность, то теперь, когда прошло много лет – я его понимаю. У колонии имелось много проблем, и всё, что делал капитан – это искренне заботился о своих людях. Ответственность за судьбы чужих была бы для него неподъёмной.

Единственное, чего добился я, и то далеко не сразу – так это дозволения привезти Титубу в Сан-Мигель. Я не был уверен, что она легко согласится на такое, но исполнился решимости убедить. Не виделось иного пути спасти её от грозящей опасности. А так уж вышло, что к тридцати годам не утратил я способности к сильным чувствам: потому не мыслил, как и зачем буду жить без неё, если случится что-то плохое.

Не жалел автор сих строк коня, когда ехал обратно солнечным октябрьским днём. И лучше бы прекрасное солнце Нового Света не освещало то, что застал я в деревне нунтуров.

Не желаю описывать зверства, которые совершило пришлое племя. А если бы желал – не найти в любом из языков, коими владею, подходящих слов для увиденного. Мне доводилось сталкиваться с жестокостью, доводилось видеть кровь и, в конце концов – сам я был врачом. Но нет описания тому, что совершило племя, название которого нельзя произносить. И нет оправдания.

Бессмысленны оказались мои попытки хотя бы отыскать тело любимой: здесь нельзя было понять, кто где. Не хватило бы моих сил предать земле каждого, кто был изуверски убит. Не нашлось бы в пампе довольно хвороста, чтобы сжечь то, что осталось от нунтуров. В бессильном отчаянии рыдал я посреди залитых кровью шатров, под чёрными крыльями падальщиков, и стрелял из аркебузы в солнце. Лишь одного я желал: умереть здесь, там же, где погибла прекраснейшая из женщин, которой возлюбленный не сумел помочь. Но Господь был глух к безумным молитвам и не даровал смерти мне, недостойному.

Я не помню, как вернулся в Сан-Мигель, и не знаю, как проходили там дни – да и счёт им утратил. Вино не приносило облегчения, сон не возвращал сил. В каждой тени видел я силуэт Титубы, звёзды казались её глазами, ветер шептал её голосом. Я мечтал лишиться рассудка, поверить ветру и звёздам; но и в этой милости мне не оказали свыше, сулив одно – понимать, что её больше нет.

Как добрый христианин, я не смел убить себя. Теплилась последняя надежда: может, хотя бы Чистилище было уготовано Титубе, не принявшей при жизни креста и истинного Бога. А значит, мне не встретить её в Аду. Оставалось лишь поступить так, как обязан истинный кабальеро в подобной ситуации.

Однажды утром я накормил и напоил коня. Облачился в кирасу, покрыл голову шлемом, взял с собою отцовскую эспаду, две аркебузы, много пуль с порохом, еду и воду на дорогу в один конец. И выехал из ворот Сан-Мигеля с единственной целью: умереть в пампе, прежде убив столько врагов, сколько сумею. Я догадывался, где искать людей, погубивших нунтуров. Я даже не боялся, если вдруг это окажутся не люди.

«Кроа». Такое слово было написано кровью на деревянном тотеме нунтуров, и я запомнил его. Такое имя Рауль Морено дал своему врагу, раз уж истинного индейцы называть не смели.

***

Одинокий всадник нагнал меня на излёте первого дня пути, а я даже не обернулся. Это капитан послал кого-то убеждать меня повернуть назад, забыть о долге? Если так, то напрасно. Для этого мира я уже был мёртв. Но то оказался не посланник капитана.

– Стал-быть, ты едешь убивать индейцев?

Голос Иаго Карвассы я сразу узнал. В его чёрной бороде сверкала жуткая улыбка, а солнце сверкало на прекрасном доспехе. При себе имел он эспаду, круглый стальной щит, аркебузу и пистолеты.

Я ничего не ответил.

– Сам знаю, что затем и едешь. Слушай же меня, Рауль Морено: вдвоём сподручнее. А я, как ты знаешь, славно убиваю индейцев. Мне всё равно, которых. Хочешь наказать тех, кто погубил твою бабу? И я поучаствую! Скажи, сколько дашь за их скальпы?

– Сколько у меня есть.

– Хорошая цена.

И дальше мы поехали вместе.

По пути я больше молчал, а Иаго, напротив, постоянно говорил. Он много рассказывал об итальянских кампаниях и о том, как позднее воевал под началом Хулиана Ромеро. Вёл речи о шотландцах, в плену у которых провёл много времени. О диких обычаях людей, живущих кланами в горах Шотландии и говорящих на гэльском языке. О вещах странных, что заставили бы монаха перекреститься. Какие-то байки.

– А ты, Рауль, правда любил эту бабу? Ну, знаешь, так… по-настоящему?

Вновь не хотелось отвечать, но с кем ещё было поделиться?

– Любил. Более, чем любую другую.

– Завидую тебе, Рауль. Я никогда никого не любил. Вот в меня влюблялись, да только знаешь: война была дороже любых женщин. Время любви – лишь вассал времени битв. Мы живём не любовью, но волей и силой, и нет большей любви, чем любовь к Испании. Так мне Хулиан Ромеро говорил.

Странным казалось услышать подобное от каталонца: никогда они не питали особой любви к Испании. Я же этой благословенной страны, вернейшего оплота Господа и католической веры, никогда не видел. Тут уж мне, уроженцу вице-королевства Перу, было впору позавидовать Иаго.

Долгой вышла дорога. Мы ехали через пампу, видя сожжённые индейские деревни, видя птиц, клюющих обезображенные тела. Никогда и нигде не встречал я подобной жестокости. И всё более убеждался, что враги мои – никакие не люди, даже если выглядят так же. А окажись иначе – пусть у них хоть рога да копыта, но мы проверим, берёт ли пуля дьявольских созданий.

Кровь и смерть вели нас в логово людей, которых я истово желал убить. Иаго оказался прекрасно подготовлен к подобным походам: о различных тонкостях знал куда больше моего. Опыт и мастерство мрачного каталонца не раз пригодились в пути.

Постепенно моя изначальная неприязнь к Карвассе сглаживалась. Начинало даже казаться, будто он искренне желает помочь – а не просто рад возможности убивать краснокожих. Впрочем, и о дружбе говорить не находилось оснований.

Умирать, хотя бы слегка не развеявшись беседой, уныло. На одном из привалов задал я Иаго Карвассе вопрос, который давно меня интересовал: о тыкве.

– Тыква? Это, Рауль, не простая тыква. Это мой старый и верный друг: я зову его Люм.

Друг так друг. Тяготы покорения дальних земель многих сводили с ума. Но Иаго продолжал.

– Завтра ведь последний день октября, ты помнишь? Это праздник для тех людей, среди которых я жил в плену. Они называют его Oidhche Samha, а наниматели наши говорили «Самайн». Те люди в этот день вырезают лица на тыквах и вставляют в них свечи. Jack-o’-lantern, так говорят. Я многое видел в плену, Рауль Морено. Много такого, чего ты не желал бы увидеть.

Пусть так. Испанцы не знали подобного праздника, и он был мне совершенно безразличен. Поутру я заметил, как Иаго вырезает на тыкве что-то вроде лица, но не придал тому никакого значения. Куда важнее, что мы напали на след кроа – и уже близок был бой, кроме которого я ничего не желал.

Но бой не состоялся, потому что кроа нашли нас первыми и застали врасплох.

***

Я плохо запомнил, как мы с Иаго попали в плен. Помню лица, перемазанные глиной и кровью, помню странное для индейцев стальное оружие и лошадей, на которых никто из язычников в те годы ещё не ездил. Но кроа ездили.

Не хотелось размышлять: оставалось только ждать смерти. Не вышло выстрелить прежде, чем крепкие руки обхватили меня, и я сделался беспомощным. Враг оказался хитёр, как сам Дьявол. Он двигался бесшумно и словно не отбрасывал тени. Никто не сказал бы, что Рауль Морено – слабый боец, но против кроа оказался я бессилен. И даже Иаго ничего не сумел противопоставить тем, кто для индейцев воплощал самый мрачный ужас.

Мало напоминали они людей. Мерзкие создания, исказившие краской, глиной, кровью и перьями свой облик – что должен быть подобен облику Господа, создавшего всех людей. Кроа говорили о лающем языке, черепа перестукивались на сбруях их коней, скальпы висели на копьях.

Иаго принял смерть от их рук первым – и принял её с достоинством. Он не издал ни звука, несмотря на все те непотребные зверства, которые индейцы сотворили с ним. И меня не устрашили страдания каталонца, потому как бояться было уже нечего. Истерзанный труп подвесили они вниз головой на дереве, а меня оставили связанным на ночь.

Пустые глазницы мертвеца смотрели на меня, а я не мог отвести взгляда. Они забрали его глаза, забрали скальп, и всё это случилось прежде, чем Иаго испустил дух. Он смирился с судьбой, как пристало истинному христианину в подобный час. Страшные женщины издевались над его телом, ещё дёргавшимся в конвульсиях, прежде чем мужчины подняли на дерево то, что осталось от храброго сына Испании.

Впереди была ночь, и не приходилось сомневаться, что на рассвете – мой черёд. Последняя ночь, жуткая и лишённая всякой надежды. Ночь, наполненная светом костров, дьявольскими индейским плясками, исступлёнными воплями и боем барабанов. Истинно сатанинское зрелище развернулось пред взором автора сих строк.

Кажется, безумие наконец добралось и до меня. Чудилось, будто вырезанные глаза тыквы, что валялась под трупом Иаго, вспыхивали огоньками. А после засветились ровным светом. И слышал я голос изнутри тыквы: «Jack-o’-lantern… Jack-o’-lantern…». Постепенно он становился отчётливее.

– Светильник Джека, Рауль. Я – Светильник Джека. Я проведу тебя долиною смертной тени: страшишься ли ты зла, смертный?

Только вышло, что не я один слышал это. Часовой кроа оказался привлечён шумом: тыква тут же замокла, глаза её погасли. А индеец обратился ко мне на языке, подобном наречию нунтуров: он грубо велел молчать и насмехался над белыми людьми, что принесли в их земли Бога – ложного, по мнению язычника.

И тогда услышал я иной голос. Он прозвучал сверху – с дерева, на котором болталось тело каталонца. Голос самого Иаго, к которому я уже успел привыкнуть:

– Глупцы... Не Бога я принёс вам, но саму Тьму.

И клянусь, что это было истинной правдой: потому как всё, что случилось после, сотворить мог лишь Сатана. Я не посмел бы поведать подробности ни одному священнику на исповеди. Я боюсь вспоминать то, что увидел, но не могу забыть. Скажу лишь одно: кроа сполна получили заслуженное, и весь ужас, сотворённый ими с нунтарами – лёгкая смерть в сравнении со случившимся той ночью, 31 октября 1563 года.

Это звучит как безумие и ересь, но поверьте: мне нет никакого смысла лгать этому дневнику. Трудно подобрать слова. Я не могу сказать, убивал ли их сам Иаго, или Дьявол в его обличии, или кто-то другой. «Jack-o’-lantern, Jack-o’-lantern» – единственные слова, что звучали среди криков боли и ужаса. Если и правда враг рода человеческого сотворил это, то что же: сила, вечно желающая зла, совершила той ночью благо. Это была справедливая месть.

Кроа по-прежнему пугали меня, но тени, что кружились над лагерем, были страшнее. Стрелы и копья оказались бесполезны против призраков. Я видел, как Иаго шагал меж тел, раздираемых неведомыми силами. Слышал, как трещали кости, и чуял запах горящей плоти. Индейцы бросались кто куда, но нигде не находили спасения. Их шаман корчился в муках, бессмысленно взывая к своим жалким духам, и их женщины выцарапывали собственные глаза.

А потом Иаго освободил меня от пут. Я боялся смотреть ему в лицо, да оно и было сокрыто мраком, даже когда огонь освещал тело. Ярость Господа, обрушившаяся на Содом и Гоморру, не сравнилась бы с яростью Дьявола, которую видел я этой ночью.

Иаго вложил в мои трясущиеся руки аркебузу.

– Я не смею забрать их вождя, Рауль. Он твой. Дай волю гневу, не страшись смертного греха: убей его.

Вождь кроа убегал из лагеря на коне, а я заряжал своё оружие. Тело будто совершало каждое движение само, не повинуясь воле. Я засыпал в ствол порох, вогнал следом круглую пулю с матерчатым пыжом и взвёл кремнёвый замок, столь редкий в Новом Свете. Этот щелчок, хорошо мне сегодня знакомый, никогда не звучал так сочно.

– Она смотрит она тебя, Рауль. Она ждёт.

Быть может, Титуба и правда видела меня в этот миг. Я же видел только своего врага. Видел его в ночи так ясно, будто это было днём.

Он скакал быстро, стараясь скрыться во тьме, и расстояние казалось уже слишком большим. Бог или Дьявол направлял мою руку и даровал небывалую меткость глазу, но так или иначе – пуля настигла врага. Одним выстрелом я ссадил вождя с лошади. Всё было кончено.

***

Я не видел больше Иаго и никогда не вернулся в Сан-Мигель. Из города я уезжал, чтобы умереть, и раз уж остался жив – то волею Небес или Ада, но это означало начало новой жизни.

В те годы мне не был знаком каталанский язык, но теперь понимаю куда больше. Llum – так они называют lampara, лампу или светильник по-нашему. А тыква, calabaza по-испански – для каталонцев carbassa. Что до имени «Иаго», имени самого Иакова Компостельского, святого патрона Испании – то Джеком его и назвали бы в тех местах, о которых каталонец рассказывал. Не мне, пожалуй, рассуждать об этом мрачном символизме. Не мне судить, кем был Иаго Карвасса и почему он решил прийти на помощь.

Обо всём этом я узнал уже в Испании: на истинной родине, которой прежде не видел. Милая Испания приняла своего любящего сына тепло и радушно. Рауль Морено навсегда покинул Новый Свет и посвятил себя службе в королевском флоте на Средиземном море. Франсиско Писарро когда-то жал руку моему отцу, а мою руку жал сам маркиз Санта-Крус, величайший наш флотоводец – я горжусь этим.

В Кадисе, где мы отдыхали после жарких боёв с берберскими пиратами, пять лет спустя повстречал я новую женщину: испанку, но с такими же дивными чёрными глазами. Милостью Господа для каждого из нас существует не только один человек.