Текст книги "El creador en su laberinto"

Автор книги: Андрей Миллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц)

Без толку: молчит. Ни звука, ни движения. Уж не зря ли Сеслав поверье старое решил испытать – про то, как русалку ловят? Ну вот, изловил… а теперь-то что с ней поделать? Лучше бы с остальными в чащу убежала…

Но характер у дружинника простой сложился за долгую жизнь, зато твёрдый: если дело начал – не отступай, слово молвил – назад не бери, а коли чего содеял – не жалей.

– Молчишь… речью, что ли, славянской не владеешь? Ладно… на липе, значит, сидела. На том и порешим: будешь Липкой.

Посидели ещё немного – да и пошли вместе с Липкой из лесу. Домой.

***

Уж ночь пришла, а Липка так и не молвила ни слова. До дому шла понуро, а когда её Сеслав в избе усадил – замерла на месте, голову склонив. Иной раз глянешь, будто неживая. А воин старый всё припомнить силился рассказы о русалках: клял себя на чём свет стоит за былую невнимательность к подобным разговорам. Расспросить бы кого о подробностях… да некого.

Печку растопил, зажёг лучины: свечей в доме не осталось. Полумрак в избе. Луна в окно не показывается, только еле-еле огонь избу освещает, тенями по углам играется. А кожа у Липки в этом свете – краше, чем при дневном: уже не луной, а серебром больше отливает. Застыла русалка, словно изваяние искусное.

Подумалось Сеславу, что крестик-то у неё забрать нужно. Во-первых, самому он потребен: как православному без креста? Во-вторых, раз русалок таким способом ловят, то выходит, что Липка с крестиком на шее – как в колодках. А это нехорошо.

И снял с неё крест.

Тотчас лучины в избе будто ветром задуло, хотя не было никакого ветра. А русалка сиганула в сторону, в угол: только глаза её яшмовые оттуда сверкают страшно. Вся сжалась, и Сеслав тоже напрягся: что ж теперь будет? Неужто бросится на него?

Зашипела и бросилась. Вцепилась Сеславу пальцами в горло, а силищи-то в них – ни у одного ратного человека сколько не бывает. Ни вздохнуть, ни вырваться: перед взором плывёт уже всё, только и видно, что злющие глаза русалки да лицо оскалившееся. Весь Сеслав напрягся, но никаких сил не было Липку побороть. И за что она так? Не желал ведь старый дружинник русалке зла.

Пытался он что-то свободной рукой нашарить: одну-то русалка придавила, на него навалившись. И, как назло, ничего рядом. Вдруг что-то почувствовал пальцами: мелочь какая-то, да вроде из железа. Точно: булавка от фибулы.

И тут, когда уж впору было душу Богу отдавать, вспомнилось ещё одно поверье из бабкиных рассказов. Как есть: говорила она про булавки. Ничего уже толком не соображая, куда-то Сеслав русалку булавкой и ткнул.

Она вмиг обмякла. Выпустила Сеслава, упала рядом, свернулась калачиком – и плачет. Слышно в этом плаче явственно, что не от обиды он: Липке самой страшно сделалось. И будто совестно. В первый миг хотелось Сеславу огреть её чем потяжелее, пока не поздно – али самому из избы прочь бежать. Но глянул он на Липку и передумал.

Как-то сам для себя совершенно неожиданно. Поднял её с пола и обнял: русалка вся на ощупь холодная, словно неживая, но дышит. Волосы Липки к его щеке прижались: вроде сухие на вид, но к коже – будто мокрые. Чудно.

Так сидели недолго. Сарафан на Липке драный весь – считай, что голая: а телом-то вышла, как русалке и полагается. Стройна, никакого изъяна в фигуре: грудь небольшая, но ладная. Как раз что Сеславу всегда было любо. Как-то по-дурацки всё. И страшная она, и красивая. И жалко её почему-то. И себя тоже.

Сам не понял Сеслав: то ли это он Липку первым поцеловал в губы, то ли она его. Всё само собой получилось. Вот только что душила его русалка, а теперь гладить принялась мягкими руками и к себе прижимать нежно. Тут уж не стал Сеслав тушеваться: под себя Липку подмял, прямо на полу, ну а дальше – известно, чего делать. Невелика наука.

***

Так и стали они с Липкой жить вместе. Сразу быт на отшибе наладился: русалка всю работу женскую на себя взяла и выполняла её на совесть. От зари и до сумерек работает: чистоту наводит – любо-дорого посмотреть, каждый угол выскребет; за скотиной да курами ухаживает, пищу нехитрую готовит – из чего Бог послал. Надо сказать, не только от труда русалки расцвело подворье на отшибе: определённо, тут и силы некие благосклонность оказали. Козы доиться стали лучше, а куры нестись: где толком не росло ничего – теперь, гляди, колосится. Сеслав поначалу размышлял: от Бога ему вспоможение али от Нечистого? Но потом бросил такие мысли. Какая разница?

Ну и по ночам при нём была Липка всякий раз, куда уж без этого. Недаром столько сказаний ходит о русалках, что молодцев заманивают да с ума сводят. Мало красоты одной, так ведь и умелой в этом деле Липка оказалась, и стеснений никаких не знала. Что иной раз творила – это приличной девице только расскажешь, уже со стыда сгорит. Ну так Сеслав и рад охоте русалки до всяких утех любовных: кто ж тут не обрадуется? Тем более – столько одному прожив.

Только так слова ни одного и не молвила, хотя понимала Сеслава. Он по этому поводу особо не горевал. Уж если поразмыслить: жена в доме умелая да пригожая, днём работяща, ночью нежна – да ещё и молчит! За одно это многие полюбили бы.

К тому же, хоть молчала Липка всегда, а вот слушать мужа очень любила. Обо всём Сеслав вечерами русалке рассказывал: про детство своё, про службу при князе, про походы ратные. И о том, как трудно на отшибе без неё жилось. Сядут, бывало, при лунном свете: заведёт Сеслав историю очередную, а она вся навострится, слушает внимательно да глядит неотрывно – только ресницами длинными хлопает. Или голову склонит к плечу, возьмёт гребень костяной и волосы свои – что до земли почти длиною, расчёсывает. Красивая – глаз не оторвать, иной раз и с рассказа от того собьёшься.

Только однажды довелось дружиннику услышать песню русалью: из лесу вернулся раньше обычного, Липка его и не заметила. Сидит на крыльце, рубаху старую перешивает да поёт что-то протяжно. Вроде и не по-человечьи вовсе: не то как кошка, не то птичьим голосом. Как Сеслава заметила, так застеснялась вся, в хлев побежала.

Со двора Сеслав русалку, конечно, старался не пускать – а она и не стремилась. Опасался отшельник, что у деревенских вопросы появятся ненужные: что за девица такая, откуда взялась, почему не венчались. Да и вид у Липки был, что уж говорить – странноватый. Тут любой что-то нечистое заподозрит.

Жили, можно сказать, душа в душу – хоть кто ведает, если ли русалок эта самая душа. Даже если нет, всё одно Сеслав лишь добро знал от Липки, хотя природа девицы нечистая. Переживал поначалу, гадал: не в тягость ли ей самой такая жизнь? Но русалка никакой тоски не выказывала.

Только ясно, что вечно всё хорошо продолжаться никак не могло. Долго ли, коротко – поползли в деревне слухи. А слухи деревенские, они ведь какие: на одном дворе ветру пустишь – так на другом скажут, что обгадился. Не вела эта болтовня ни к чему хорошему. Сеслав всё отмахивался от разговоров, но постепенно понимал: рано или поздно вопрос ребром поставят.

И поставили, пусть нескоро: успели Сеслав с Липкой счастливо перезимовать. А по весне начались в деревне всяческие несчастья.

Заморозки бьют, не дают толком землю засеять. Скотина по всей деревне дохнет – а у Сеслава на отшибе только жиреет. И дети стали болеть, причём хворью лютой. Ясное дело, люди шепчутся да в сторону дома на отшибе зло смотрят. В итоге явились к Сеславу гости: первые за всё время, что он жил тут. Трое разом.

Вид у них был недобрый, хоть и не то чтоб угрожающий. Пусть. Могли бы сразу с дубьём да вилами явиться, если уж подумать. Двое стоят мрачно, помалкивают: а слово Иван взял, тот самый, к дочке которого Сеслав когда-то сватался.

– Здрав будь, Сеслав! Потолковать бы…

Сеслав велел Липке со двора уйти, в избу: она тотчас и упорхнула. А сам опёрся на косяк, невзначай топор в руке держит: будто только работал им. Рука-то ещё хорошо помнила, что при случае с топором делать. Не дай Бог, что – придётся грех на душу брать, а Сеслав и возьмёт, не стушуется. Мало ли у него грехов… дураком меньше, дураком больше.

– И тебе, Иван, не хворать. Что же у вас ко мне за беседа, люди добрые? Сколько тут живу, слова лишнего не услыхал ни от кого…

– О девице твоей, вестимо. Что же ты её в дом прогнал? Нам представил бы, как полагается. Живёт-то уж сколько с тобой, скоро год будет… а не разглядел её толком никто, не поговорил. Откуда она взялась-то, чудная такая?

Говорил Иван мягко, да щурился хитро. И друзья его зыркают – у иного холодок бы по спине пробежал. Но Сеслав, знамо дело, был десятка не робкого. Что ему эти взгляды?

– Взялась и взялась. Приблудилась кое-как, если угодно. Вам-то, люди добрые, что с того? Сколько жил один, никто по моей судьбинушке незавидной не кручинился. А теперь, как же: счастье моё деревенским не в радость?

Да уж по лицам было понятно, что совсем не в радость. Иван отвечать не стал на вопрос: вместо того опять свои заладил.

– Девицы-то молодые и пригожие, они не ведь не грибы лесные и не ягоды. Просто так не берутся, шоб ниоткуда.

– Дело ясное, не с куста её сорвал. Тебе поведать, Иван, откуда люди на земле грешной берутся? Из тех ворот, откуда весь народ, знаешь ли…

Молодцы, что с Иваном пришли, заворчали: не по нраву им пришлась дерзкая речь. Но Иван мигом их осадил: молодые, силой богаты – умом бедны. Им-то всё легко. Иван же жизнь прожил, а жизнь прожить – не поле перейти. Хорошо он понимал: с такими, как Сеслав, на рожон лезть неразумно.

– Да что ж ты всё за неё говоришь?

– А не любит Липка лишних разговоров. Кабы уродилась нраву весёлого, так в деревне бы прижилась. Ей же тут, со мною на отшибе, приятнее. Не желает людей видеть. Ты бы, Иван, не ходил вокруг да около. Говори прямо, будь добр.

– Я-то скажу… да ты сам ведаешь, какие по деревне разговоры. Болтают, будто ты, Сеслав, ведунью злую у себя приютил. Ну а что людям добрым помыслить ещё, сам рассуди? Откуда все беды? Липка твоя странная. Взялась невесть откуда, нелюдима да в церковь не ходит.

– Так и я не хожу. Что, скажешь, я сам колдун? Во, глянь: и хромой, аки чёрт…

– Это уж, Сеслав, не мне судить. Я к тебе пришёл с добрым словом, остерёгся бы ты…

– С добрым?.. – прервал его Сеслав, вперёд подавшись. – Хорошо же твоё доброе слово! Жену мою ведуньей клеймишь! Да и явился-то не один, а вона с какими мордоворотами. Мне, Иван, как это понимать прикажешь? Помню, ходил я сам с добрым словом, свататься к дочке твоей. Послал ты меня… куда половец на бешеной собаке не скакал. А теперь вона оно как!

Молодцы пуще прежнего напряглись – да и Иван сам тоже. Не к добру разговор пошёл, это уж ясно. А Сеслав попускаться-то не собирался.

– Вот тебе, Иван, моё слово доброе: ходил бы ты отсюда и ребятушек своих прихватил. А то ну как – не сдержуся. Кто мою Липку обидеть вздумает, я тому голову с плеч в один миг сниму. Так народу честному и передай, да добавь ещё, что грех это смертный – счастью моему завидовать. Дайте век спокойно дожить. Я за землю русскую, за нашего князя кровушку лил на полях ратных и живота не щадил своего. Поимейте уважение.

Пожал Иван плечами и пошёл восвояси: а что ему было возразить? Сеслав душой не кривил: так дорога ему Липка сделалась, что какое уж в обиду дать – за слово злое любого бы ответ держать заставил. Не видал он ничего хорошего от деревенских, и вообще давно уж ни от кого не видал: с тех самых пор, как старый князь помер. Только от неё одной, от русалки…

Ушли гости незваные. Но с того дня иные стали в дом на отшибе захаживать: один другого дивнее.

***

Первый гость на третью ночь явился. Не спалось тогда Сеславу: так умаялся за день, что и лёгкая дрёма не берёт. Лежал, грелся: с одного боку печка угольками остывает, с другого Липка во сне сопит.

Лежит он и слышит: ходит кто-то круг дома. Тихо ходит, скрывается, но ухо-то дружинник востро держать привык. Сразу заподозрил недоброе. Тихонько выбрался из постели, чтобы Липку не потревожить, взялся за топорище да из дверей выглянул.

И точно: стоит кто-то. Ночь безлунная, темно – хоть глаз выколи, еле-еле силуэт виднеется. Стоит гость незваный, весь кривой какой-то, без движения.

– Кто таков?

Молчит. И не пошевелился даже. Видит Сеслав – гость один-одинёхонек: а с одним, если что вдруг, он-то уж всяко сладит. По башке тюк – и поминай как звали. Стал осторожно подходить к незнакомцу, топор наготове держа: тот лицом к нему повёрнут, а будто и не беспокоится. Шаг сделал воин, ещё шаг: вот-вот уже разглядеть сможет толком. А как разглядел, так и душа в пятки ушла.

Истинный крест: покойник стоит. Бледный, тленом уже пошедший, с глазами – что стекло. Скрючился, глядит очами мертвецкими прямо на Сеслава, челюстью туда-сюда поводит. Дружинника всего свело с перепугу, как тогда, в лесу. Но оправился быстро. Осенил себя крестным знамением и давай молитву читать святую.

А мертвецу хоть бы хны. Только чуть скребёт зубами да глядит на Сеслава пристально. Ни креста не боится, ни молитвы – а топора и подавно: впрочем, хозяин двора и не грозил ему. Для себя о защите просил у Господа.

Постояли так, поглазели друг на друга. А потом Сеславу вдруг спокойно сделалось. Понял он, что вреда ему от неупокоенного – не больше, чем от русалок. Пришёл и пришёл. Кто его знает, зачем? Простой человек мёртвых боится, а надо-то живых… Обратился тогда к гостю воин:

– Ты смотри, хочешь круг двора ходить – так ходи. Только в дом ко мне не кажись, Липку мою не пугай и никакого вреда хозяйству не сделай. У меня с живыми все счёты, а с мертвецами делить нечего.

И оставил упыря во дворе одного. Тихо вернулся в избу, лёг, топор поближе положив: Липка во сне повернулась, обняла его ласково. Так и заснул Сеслав вскорости.

Наутро рассказал всё жене. Та выслушала внимательно и, конечно, не сказала ничего: но по глазам яшмовым видно было, что не беспокоится. А самому Сеславу чего изводиться? Уж скоро год, как живёт с русалкой. Ну пришёл ко двору мертвец… мало ли, какие дела под небесами делаются. Значит, так оно надо было.

Седьмица минула, как случилась новая встреча. Удивила она более предыдущей.

Шёл Сеслав вдоль дороги, вязанку хвороста на плечах тащил к дому. Уже видна изба: дымок над ней поднимается, видать – Липка трапезу скромную готовит. Деревня далеко, её толком отсюда не разглядишь. Идёт себе Сеслав, песенку насвистывает воинскую, которую с молодости полюбил: лихую да похабную. И тут видит всадника на дороге.

Всадник-то непростой. Конь буланый у него, здоровый, бока на солнце лоснятся. Сам в чешуе пришивной, с наручами новёхонькими, при доброй сабле и луке степном, в шеломе с личиной. И откуда ж такой пожаловал, да ещё в одиночку? Что ему надобно в глуши? Любопытно сделалось Сеславу, вот он всадника и откликнул:

– Здравия тебе, воин православный! Дозволь спросить, какими тут судьбами? Заплутал ненароком али отстал от ратников? Ежели что – окажу вспоможение, чем смогу…

Тот обернулся и молвит:

– Не заплутал я, Сеслав. Тебя искал.

И личину поднял. Глянул Сеслав на его лицо да обомлел: это ж Василий, старый друг его. Лет десять, как сложил голову в бою: Сеслав тогда сам его на руках выносил с поля, сам хоронил. А теперь гляди-ка: сидит в седле перед ним, доспехом ладным сверкает, улыбается сквозь густую бороду. Как живой, даже лучше.

Ну да чему уж теперь удивляться старому дружиннику, после всего виданого? Одного мертвеца уже встретил. Этот хоть разговаривает, в отличие от упыря да от Липки.

– Ба… и чего ж ты, Василий, искал меня? Неужто покоя тебе нет на том свете? Ты ведь верой-правдой народу православному служил, в Господа веровал, с товарищами был честен и щедр, с ворогом суров. Как же так?

– Славно у меня всё в посмертии, тот свет краше этого. Выдался случай тебя повидать: скажи, как самому живётся? Говорят, тяжко было, а нынче жену завёл? Да не простую, а племени русальего?

– Ну завёл… уж не жалуюсь.

– Добро. Ты, Сеслав, знай: на том свете хорошо славным воинам вроде нас с тобою. Как час придёт али устанешь средь людей злых жить – мы тебя в дружину старого князя примем. Сотенным головою!

– Ажно сотенным? Это ж какое у покойного войско?

– Рать несметная у него на небесах. Каждый из наших, кто голову сложил – там, да и другие воины. Добрая у нас служба.

– Добрая служба, Василий, это всегда хорошо… только ты уж не серчай: не тороплюся я к вам пока. Мне с моей Липкой хорошо. Трудная, конечно, жизнь – но иначе какой интерес? А как час придёт, гляди – я весь ваш. Хоть сотенным головою, а хоть простым ратником…

Так и расстались: Василий коня в бок толкнул да поехал себе по дороге, прочь. А Сеслав в другую сторону пошёл, к дому. Даром что покойника встретил, а на душе тепло как-то стало. Ужели и правда: лучше на том свете будет, чем на этом? Василия рассказ, конечно, мало на речи попов про жизнь загробную походил. Но с другой стороны – попы и не рассказывали, что русалка с человеком может душа в душу жить. А она может.

Есть о чём задуматься… может, вовсе это всё не взаправду? Ума лишился, мерещится всякое? Ну так Липка точно настоящая, её вона – потрогать можно… чудеса.

Задумывался Сеслав пару дней ещё, размышлял. А затем третья встреча у него случилась: совсем уж особенная.

***

День был воскресный, а в воскресенье не грех и отдохнуть хорошенько. С вечера умаялся Сеслав, потому как крышу латать потребовалось: так устал, что аж Липку приласкать сил не нашлось. Всё ж не мальчик уже… Уснул как убитый, а проснулся – дело к полудню: солнце высоко-высоко.

Натянул рубаху свежую, русалкой постиранную, накрутил обмотки ножные, подпоясался да вышел из дому. И вдруг видит чудное.

Сидит его Липка на траве свежескошенной: венок себе из цветов полевых справила, волосы ладно расчесала, пригожа – слов нет. Глазищи яшмою сверкают, да ещё смеётся звонко. А рядом с нею – другая женщина. Не то чтоб молодая, но и не старая, да чем-то на Липку похожая: сразу видно, не человек. Вроде всё в ней как в живой, но чего-то не то проглядывает. Может, Сеслав уже навострился на всякие чудеса – как знать…

Статная женщина, красивая: кабы не красивее русалки. И коль Липка-то босая да в сарафанчике простеньком, то эта – аки княгиня. Платье у неё серебром расшито, бусы с малахитом да янтарём, волосы шёлковыми лентами перехвачены. Шепчутся они с Липкой о чём-то: видать, не по-человечьи. И о своём, нечеловеческом. А как увидала гостья Сеслава – замолкла, насупилась, серьёзной сделалась. Липке знаком указала: мол, брысь – русалка тут же подол подобрала да поспешила к дому. Только улыбнулась мужу тепло, с любовью сердечной.

– А ты кто такова? – Сеслав уж ничему не дивился, сразу к делу разговор повёл. – Как звать? Ты-то речью славянской разговариваешь?

– Разговариваю. А как величать меня, это тебе, смертному, ни к чему. – голос у гостьи льётся, словно ручей журчит. – Берегиня я. Явилась посмотреть, как это человек с русалкой ужился. Да остеречь тебя…

Почесал Сеслав затылок и присел с гостьей рядом.

– Экие дела делаются… Ну, берегиня так берегиня. Раньше б не поверил, а теперь – всякого навидался. От чего же ты меня остеречь желаешь? Не томи, рассказывай.

Та приосанилась, руки важно сложила, брови чёрные свела. И давай рассказывать:

– От лиха, от чего ещё остерегают… Знаешь ты, Сеслав, кто такие русалки? Откуда они есть берутся? Русалки – это покойницы заложные: кто дурной смертью помер да на тот свет добраться не сумел. От того по земле грешной и блудят. Кто по полям полуденицей, кто по рекам, кто в лесу подле леших. Вот и Липка твоя из них: из тех самых, кого на Семик поминают. Утопленница. Погибла в речке, когда бабка твоя ещё в девках ходила.

Тут, конечно, иному худо бы стало: бок о бок с неупокоеннной живёт, ложе с ней делит. Но Сеславу давно безразлично сделалось до таких вещей. Он всё как есть и отвечал берегине:

– Ну а мне какая печаль? Пусть утопленница, пусть неживая, пусть бабки моей старше. А тепла от неё поболее, чем от всех живых скопом. Люблю я её. Да и она меня вроде…

– Это славно, конечно. Тут одна беда: покойники заложные, они ведь по одному-то не живут, как и люди смертные. Друг к дружке всегда тянутся. Вот твоя Липка к деревне и притягивает всяких: умертвий да духов. Правду тебе Иван сказал: от Липки все беды в деревне. А точнее если, то от тех, которые вокруг завелись из-за неё. Оно ж как устроено: вы отдельно живёте, мы отдельно. Если межу порушить, людям добра не будет.

Вот оно, оказывается, что. Вот почему и упырь приходил ко двору, и Василий с того света на коне прискакал. Приоткрыла, выходит, ненароком Липка ту дверь, что обыкновенно затворена плотно: лишь по праздникам некоторым открывается.

А берегиня знай себе продолжает:

– Тебя-то племя наше не обидит. Все, кто за чертою незримой живёт не-жизнью, видели: добр ты к одной из тридевяти сестрениц. И она в тебе, выходит, нашла чего-то. Уж не мне судить, чего: и тем паче не людям смертным. Только народу честному, к коему ты принадлежишь, от того зло выходит. Всей твоей земле родной. И народ на зло ответит, сам понимаешь. Раз уже пришли, поговорили с тобой: второй раз придут – говорить не станут. Скоро это случится.

Уж об этом Сеслав сам догадывался. Давно думал, что лучше бы и с отшиба уйти, вовсе от людей далеко: но куда? Совсем отшельником не проживёшь, ему нынче и землянку-то не по силам выкопать – куда там дом построить.

– Ну и что ж поделать?

– А это ты сам решай, Сеслав. Тут я тебе не советчица. И ни людям деревенским, ни духам окрестным не начальница. Коли желаешь, так дождись Семика и Липку восвояси отпусти: не пропадёт. А коли не пожелаешь, твой грех будет.

Дружинник недолго размышлял. Бросил взгляд сначала на деревню. А потом – на дверь избы, где Липка крутилась за какой-то работой. Ветерок волосы чёрные шевелит, из-под подола стройные ножки выглядывают: тонкие-тонкие. Суетится с чем-то, старается.

– Нечего мне тут решать. Сто лет добра от людей не видал, а от этих – и вовсе отродясь… Мне их беды, госпожа берегиня – я б сказал, до какого места, да не при тебе. Хоть гори оно все огнём, синим пламенем… с голоду да хворей помирай, не моя это забота более. Что мог, сделал уже для людей. И чего получил взамен? Я тебе вот как скажу. Если уж выбирать, так мне нынче мертвецы православные ближе. А грех… коли Господь Бог справедлив да мудр, простит мне его. А если не можно человеку простить, что полюбил он на старости лет всею душой и счастье обрёл, коего не знал прежде – тогда на что такой боженька потребен?

Вот так и молвил, от чистого сердца. Об Иване ему, что ли, беспокоиться? Али о дочке его? О бабах злых, что шепчутся меж собой да мужиков против них с Липкой науськивают? Знавал Сеслав людей добрых, да те нынче на другом свете: что старый князь, что Василий, что все прочие.

Берегиня только головой покачала. Сеслав отвернулся на миг, на русалку любимую глянуть, назад поворотился – а всё, нету гостьи. Как растаяла. Перекрестился Сеслав да пошёл дрова рубить.

***

А вскорости и год минул с того времени, как впервые Сеслав повстречал Липку. Снова вот-вот Семик настанет.

Видно было по Липке, что она беспокоится: сама не своя сделалась. Ясное дело, и ей поведала берегиня в тот день, что к чему. Сеслав тоже стал смурным, потому как чуял: недоброе случится, и очень скоро. Это он перед берегиней бахвалился, что сомнений никаких не имеет: но были, конечно, в душе сомнения.

Всё ж деревня родная, пусть не любят в ней Сеслава. Уйти некуда, да видать и не поможет это: человек, как ни крути, принадлежит родной земле. Кабы иначе, то берегиня бы иной совет дала, кроме как или Липку отпустить – или брать тяжкий грех на душу.

Думал-думал. А меж тем накануне Семика шум в деревне начался: издалека видно – собрался народ, спорит. Не иначе как к дому на отшибе идти собираются. И уж точно не с добрым словом. Слышал дружинник краем уха, что в селении совсем плохи дела стали, нет никакой мочи более это терпеть у людей. И что Липку открыто уже злой колдуньей клянут, а про Сеслава говорят – будто это он, от обиды на честной люд, её подговаривает на козни.

Ясное дело, чем такое закончится. Но страха Сеслав не ведал, и тому были причины.

Во-первых, знал он этих людей. Хлебопашцы да ремесленники: нету в них духа, который у воина имеется. Боязно им самим идти на Сеслава: знают, что коли придут – он хоть на хромой ноге, а многих приголубить успеет. Во-вторых, было чувство, что и за топор браться не придётся: не дадут заложные покойники в обиду ни его, ни Липку. Горе людей деревенских ждёт, если решатся. Горе и погибель. А в-третьих… ну помрёт, и что? В дружину к старому князю пойдёт, плечом к плечу с Василием встанет. Разве ж это плохо? Смерти бояться – глупее нет. Каждый в положенный час помрёт, страх ему времени отпущенного не прибавит.

Ко всему прочему, зародилось в душе у Сеслава ещё одно сомнение. Что, коли не мерещатся ему чудеса всякие – а просто-напросто потонул в реке тогда? И сам уже год как покойник заложный? А всё, что кругом творится, так то в посмертии – проверяют его силы неведомые да испытывают? Решают, куда душу грешную определить? Пустые, конечно, размышления: истины не изведаешь.

Ночь уже почти настала. Сидел Сеслав на пороге, глазел на деревню: огни там горят, никак факелы – точно, дураки к нему наведаться вздумали. Липка подошла, обняла мужа за плечи, к спине его прижалась, дышит подле уха: хоть говорить не умеет, но тут без слов всё понятно. Руки мягкие, запах от волос её – родной уже. Неживая, только лучше всякой живой.

Сплюнул на землю Сеслав, лаптем растёр и сказал:

– Нет, Липка. Никуда я тебя не отпущу, не бывать этому. Уж как сложится, вот так пусть и сложится.

Русалка только поцеловала его нежно. Устроилась сбоку, голову положила Сеславу на колени. Он ей волосы приглаживать стал. Всё такие же: на вид мягкие, на ощупь мокрые. Липка дышит тихо, сама холодная – но другое тепло от неё чувствуется. Изнутри. Может, и нету души в ней, а тепло есть.

В деревне между тем переполох начался. Тени какие-то мелькают, издалече не разберёшь: но люди кричать начали, сначала злыми голосами. А потом – страшными. Бабы воют, а мужики – ещё пуще них. Загорелось что-то тут и там, а вон уже и на крыши перекинулось. Смотрел Сеслав на это, но никакой горечи не испытывал.

Видывал Сеслав в бытность свою дружинником, как деревни вырезают да палят. Всякое случалось: иной раз набег степной, а иногда – сами дружинники брали на себя грехи тяжкие, потому что так оно надо было. Но никакой ворог из мира живых столь жутким не бывает. Как ты там, Иван? Как молодцы твои, коими грозил хромому воину? Супротив мертвецов православных пойти – это не Сеслава стращать… Сами не ведали деревенские, какие силы прогневали.

Умертвия шли нынче против живых: навроде того покойника, который к дому приходил. Сеслав тогда думал, что живые всяко хуже мёртвых: но кто знает, он сам с мёртвыми не сражался. Деревенские пытались. Видел он, как мужичьё с вилами да дубьём отогнать ворога старается. Хоть и боязно им, но на бой лютый вышли, головы очертя: куда деваться, ежели родной дом защищаешь?

Только всё пустое. Понимал Сеслав: пришёл родной деревне конец. Что с ним да Липкой деревенские сотворить хотели? Небось, прямо в доме на отшибе и сжечь. Или на соломе, как это издавна водилось на Руси. Только вот бабу жечь, в ворожействе обвинённую, али боярина неугодного – это одно. Легко совесть успокоить: не человека погубил, но сатанинского слугу. А теперь… теперь люд с настоящими тёмными силами схлестнулся. С тёмными, да не со злыми. За их с Липкой счастье радела Тьма, хоть оно и странно как-то…

Вон, глянь: другие фигуры, кривые да страшные, от реки ковыляют к деревне. Водяные али утопленники вроде Липки – только позлее? Хотя кабы полез тогда Иван с молодчиками своими в драку – может, и русалка показала б силушку загробную. Не занимать ей было силушки, даром что руки тонюсенькие: это Сеслав ведал хорошо. Испытал.

Народ беснуется, кругами бегает – позабыли уже про дом на отшибе. А после и всадники на дороге показались: может, былые товарищи Сеслава? А быть может, совсем иное воинство. Кто его знает… чего об этом думать? Другого мира сделался Сеслав, уж пора было в том самому себе признаться чистосердечно.

Это ведь как на войне. Если не могут соседи мирно ужиться по какой-то причине – пусть от них не зависящей, то выбор невелик. Тогда кому-то одному остаться придётся. Ты только сторону выбери, на которую станешь, да не ошибись. Полагал Сеслав, что он не ошибся.

Посидели ещё немного – и пошли вместе с Липкой в лес. Домой.

Ни слова о Шэрон

Журналист был настроен скептически. И совершенно не скрывал, насколько ему всё это не нравится. Грязная квартира, убогая даже по меркам одного из худших кварталов Нью-Йорка: здесь стоял неописуемый букет отвратительных запахов. По заляпанному полу семенил крупный таракан.

Хозяин выглядел под стать жилищу: болезненно худой, желтозубый, со сбившимися в колтуны длинными волосами. Типичный участник Вудстока, которому не повезло дожить аж до Трампа. Определённо алкоголик и сидит на мете.

Но задание есть задание. С начальством не спорят. Свою работу нужно выполнять, даже если она не доставляет никакого удовольствия.

– Итак, мистер Рорк… вы утверждаете, что были членом «Семьи» Чарльза Мэнсона?

– Был.

Крошки чипсов прилипли к влажным пятнам, покрывавшим майку Рорка. На столе, отделявшем его от журналиста, стояло пять пустых пивных бутылок: шестую Рорк вот-вот должен был туда добавить. Похоже, что пить он начал с утра и не собирался останавливаться.

– Это звучит забавно, учитывая, что полиции о вас ничего не известно.

– Поэтому я и на свободе.

– Ну, Стив Гроган тоже избежал тюрьмы.

– Да, потому что этот козёл показал легавым, где «Семья» зарыла беднягу Дональда. Но я бы не стал сотрудничать с властями. Да и расскажи я всю правду – никто бы не поверил… а врать никогда не умел.

– Так всё-таки, почему вас не поймали? Давайте начнём с этого вопроса.

Рорк поставил очередную пустую бутылку перед собой и открыл зубами новую. Такими темпами к концу интервью он рисковал упасть под стол…

– А я соскочил ещё в июле 1969. Задолго до того, как «Семьёй» заинтересовались. Почему никто обо мне не рассказал на допросах? Думаю, про меня просто не спрашивали.

Репортёр хорошо знал историю «Семьи». В июле 1969 – значит, на руках у секты пока была кровь наркодилера Кроу, возможно – уже и его коллеги Хинмана, но знаменитых на весь мир событий в доме номер 10050 по Сьело Драйв ещё не случилось.

– Хотите сказать, мистер Рорк, что это не очередная история про убийство Шэрон Тейт? При всём уважении, их я слышал много. И читателей этим не удивишь.

Собеседник рассмеялся, выплюнув пиво на стол и закашлявшись. Он бил себя ладонью в грудь и с жутким хрипом прочищал горло. Журналист почувствовал тошноту.