Текст книги "El creador en su laberinto"

Автор книги: Андрей Миллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 26 страниц)

– Что-то понятнее не стало.

– Да всё понятно. – в голосе Захарии особой радости не прозвучало. – Это Мастема.

– Мать моя женщина…

Лопе был не так догадлив и, что уж греха таить – не настолько сведущ в различных тонкостях, как Захария. За то он проклятого еврея и ценил. Захария, конечно, догадался сразу – однако имя Мастемы, ангела бедствий, было Агирре знакомо. Воистину это правда: Мастема делает для Господа то же, что Лопе со своими подчинёнными творят на благо церкви. Некоторые рубежи – не для хороших парней.

Так не Мастема ли во всём этом повинен?

– Зачем ты пришёл?

– Сейчас поведаю. Но сначала… вы бы убрали своё оружие и присели. В ногах правды нет, а пуль я не боюсь. Даже ваших пуль. Я ведь не какой-нибудь негритянский полубожок. Я старше вашей великой и прекрасной веры, если на то пошло.

Ролдан и Захария, конечно, оружие не опустили. Они, одного глаза не спуская с Мастемы, вопросительно глянули на командира.

– Он прав. Уберите пушки, только недалеко. Присядем.

Мастема по-прежнему оставался чёрной тенью в углу. Возможно, он выглядел бы точно так же и при ярком свете. Ни одна книга, насколько знал Лопе, не описывала его внешность: очень может быть – это потому, что нечего описывать.

– Я пришёл рассказать вам, что на самом деле происходит на этом несчастном острове. Уверен, вскоре и лоа догадаются, но пока не догадались. Уверен – или вы, или евреи, или даже индейцы тоже раскрыли бы эту загадку. Да только, боюсь, слишком поздно. Вы ведь поняли, что трупы должны были откуда-то взяться, правильно? И убеждён: ответы иерархов церкви не показались вам убедительными.

– Не показались.

– Конечно. Ведь это была весьма жалкая, глупая ложь. Истинные виновники творящегося на Эспаньоле полчаса назад сидели от вас на расстоянии удара кинжалом.

Лопе де Агирре, конечно, к словам церковников отнёсся с большим скептицизмом, однако так далеко его сомнения не зашли. Прозвучало, мягко говоря, дерзко – чего и следовало ожидать от великого искусителя, вечно морочащего людей то ли в интересах Господа, то ли совсем наоборот. Тут уж ни у кого не было единого мнения: ни у еврейских, ни у христианских богословов…

– Лжёшь.

– Пфф… Вряд ли о моей лжи ходило бы столько легенд, будь она очевидной. Отец всех зол… интересный титул, хотя я и не считаю, что заслужил его. Его не заслужил даже Люцифер, можете поверить: я с ним… немного знаком. С довольно… давних времён. Люди – вот кто отец всех зол в мире. Ваши соратники, местные иерархи, продали свою веру вместе со святой церковью и всем родом людским. Ради того, что Люцифер и его демоны охотно обещают. Именно эти людишки – единственные, кому падение Эспаньолы сулит выгоду. А вы ведь уже догадались, что именно к тому дело идёт. Именно это готовится.

Верилось с трудом, конечно. Но дураки и предатели встречаются везде: на этой войне тоже. И сама церковь, увы, не была исключением – в конце концов, на что ей иначе Святая Инквизиция? Сад необходимо пропалывать. Нарывы – вскрывать. Омертвевшие ткани – иссекать.

– Допустим. И что, у тебя доказательства найдутся?

– Ты, Лопе де Агирре, в подобном деле ничему не поверишь, кроме собственных глаз. А равно и твои друзья. Особенно этот… который целится не глазом. Я, кстати, знаю, откуда взялся ваш Ролдан. Может, когда-нибудь расскажу. Ты ведь не возражаешь, Ролдан?

– Я помню…

– Молчать!.. Так что там про доказательства?

– А всё очень просто. Не ходите сегодня на индейское кладбище: вас там ждёт только засада. И ничего больше. Подите на другое: то, что возле благословенной церкви. Главное в городе. Вот там-то вы, эмиссары, убедитесь во всём лично. Вас ведь неспроста попытались спровадить куда подальше, за стены Санто-Доминго.

Что же... В одном с Мастемой нельзя было не согласиться: обладатель репутации великого лжеца должен обманывать как-то более изощрённо. А потому казалось, что он говорит правду. Или хотя бы что-то вроде правды – остаётся только проверить самим.

– Ты сам-то с нами пойдёшь?

– Я? Ни за что. Зачем мне это? Я даром времени не трачу, у меня есть дела поважнее. А тут ваш рубеж, любезные. Помнится, Агирре, ты когда-то в одиночку объявил войну всей Испанской империи, правда? Нарёк себя Гневом Божьим?

– Было дело, только я этим не горжусь.

– Понятное дело, гордость из тебя в Аду должны были выбить. Но с твоим-то опытом пойти против нескольких порочных испанских церковников… Ерунда. Сам справишься.

Лопе, конечно, прекрасно помнил ту историю. Письмо королю, написанное в глубоком безумии. Остров, на котором он казнил испанского губернатора, провозгласив себя Князем Свободы. Быть может, за способность на нечто подобного Папа Римский и вытащил его из Преисподней? И тогда всё сказанное справедливо.

Если Мастема, конечно, не лжёт. Но это очень скоро станет ясно. Даже если задумана какая-то ловушка – на этой службе иногда нужно сознательно идти в подобную ловушку. Иначе мир никак не спасти.

***

Кладбище в центре города было обнесено высокой глухой стеной, так что со стороны не просматривалось совершенно. Тяжёлые ворота на ночь запирали, однако сорвать замок особого труда не составило.

Подготовились эмиссары серьёзно: Захария полвечера посвятил малопонятным Лопе заговорам и ритуалам на стыке христианского с еврейским, командир достал из багажа рычажную винтовку системы Альвареса. Оружие новомодное – и посерьёзнее револьвера будет. Про кирасу Агирре тоже не забыл, как и его товарищ-иудей, а вот Ролдан подобной защитой пренебрегал. Зато свои револьверы, начищенные до зеркального блеска, извлёк загодя.

– Ну, с Богом.

Ближе ко входу стояли склепы богатых горожан – как старые, порядком потрёпанные временем, так и вполне новые. Они тоже мешали обзору. Эмиссары шли осторожно, стараясь не выдать своего присутствия, хотя понимали: за ними могут наблюдать таким образом, против которого красться бесполезно.

Тропа тянулась между обросших плющом стен склепов, а затем резко сворачивала. Там, за поворотом, инквизиторам и открылась картина, ради которой Мастема направил их сюда.

В глубине кладбища было полно старых могил, с покосившимися крестами и потрескавшимися надгробиями. Лопе не удивился, увидев, что многие из захоронений теперь раскопаны. Лунный свет отлично освещал всю сцену: посреди неё стояли сам епископ Падилья, держащий в руках старую книгу, и викарий Фернандо.

Понятное дело: не молитвы за души умерших читать они сюда явились.

– Доброй ночи!

Лопе вскинул винтовку. Щёлкнули курки револьверов Ролдана.

Фернандо отреагировал на это вполне спокойно: только голову повернул в сторону эмиссаров. А вот Падилья взвизгнул, выронил книгу и полез рукой к поясу. Судорожно пытался нащупать оружие, похоже.

Лопе даже позволил ему вытащить из-под церковных одежд револьвер. А едва Падилья всё-таки поднял вооружённую руку и начал целиться, как конкистадор мягко нажал на спуск. Ба-бах! Череп епископа раскололся, полетевшие туда-сюда мозги забрызгали лицо викария – который так и остался совершенно невозмутимым. Тело епископа рухнуло в разрытую могилу.

– Не двигаться!

– Я и не собирался.

Фернандо поднял раскрытые ладони, вроде бы демонстрируя покорность – но Агирре обладал достаточным опытом, чтобы вмиг раскусить притворство. Можно было, конечно, сразу выстрелить и в викария, но Лопе так поступать не стал. Во-первых, Фернандо не грозил ему оружием, что в случае Падильи сделало выстрел совершенно законным деянием, несмотря на его высокий сан.

Во-вторых, кому-то всё-таки придётся отвечать на вопросы. Кстати… а где Айяла? Замешан ли он во всём этом дерьме?

Викарий задумчиво посмотрел в яму, куда свалился Падилья.

– Мда, какой-то горький финал. Но на старого дурака плевать. Он тут всё равно ничего не решает.

– Это было чистосердечное признание?

– В каком-то смысле да.

Лопе краем глаза заметил, что Ролдан двинулся полукругом, стал заходить к Фернандо с фланга, не сводя с него револьверы. Разумный манёвр.

– Ну раз так, Фернандо, то самое время для упоительных историй. Давай-ка, рассказывай, что к чему.

– Лучше, Лопе, сам расскажи: кто тебя надоумил явиться сюда? Раввины? Или… ой, а ведь я уже догадываюсь. И думаю, ты подозревал ловушку? Ну, поздравляю. Ты в неё угодил.

– Вот только не выделывайся, дьяволов прихвостень! Мой загадочный друг с револьверами как-то сказал: люди делятся на два типа. На тех, у кого ружьё – и тех, кто отвечает на вопросы. Ты ведь так говорил, Ролдан?

– Говорил.

Фернандо только рассмеялся. Он совсем не походил на хоть сколь-нибудь напуганного человека.

– Агирре, можешь попытаться меня застрелить. Но уверяю: от пули, даже твоей, я теперь уже не умру. А что касается трёх идиотов из старушки Европы – ни один из вас отсюда не уйдёт. И если ты надеешься на помощь жидов или их грязного ангела, то очень напрасно. Даже сам Мастема не войдёт теперь на это кладбище, дорога ему закрыта. Твой Захария и не слыхал о подобной магии. А я не стану ничего объяснять. Только герои дурных книжонок в такой ситуации что-то объясняют.

– Лопе!

Это выкрикнул Ролдан, и командир сразу догадался: тот, кто всегда больше прочих эмиссаров держал ухо востро, заметил нечто. Конкистадор оглянулся по сторонам, пытаясь понять, что происходит. Понял быстро.

Что-то шебуршилось во вскрытых могилах, и нетрудно вышло догадаться, что именно. Мертвецы выбирались наружу: вот восстал один, второй, третий… их пока было не так уж много. Громыхнул обрез Захарии: один из оживших трупов отправился обратно в яму, смешно всплеснув руками. Всё это было ещё не особенно страшно – не настолько здесь много могил, но…

…но Ролдан-то смотрел не на могилы, а куда-то вверх. Лопе поднял глаза.

– Дерьмо!..

В тёмных небесах, прямо вокруг полной Луны, словно завертелся смерч. Только это была, конечно же, не туча: полнеба заволокло подобие водоворота, составленное из мёртвых тел, отдельных рук, ног, туловищ и голов. Почти то же самое, что видели эмиссары в еврейском доме, да только масштаб уже совсем иной. Сколько их? Сотни?

Многие сотни!

Поток мёртвой плоти сгущался и закручивался. Тут и там от вихря отрывались сплетённые сгустки останков, превращающиеся в антропоморфные фигуры. Они падали на землю и восставали составными великанами – не меньше недавно встреченного голема. А из тех, что продолжали кружиться в небе, собирался поистине исполинский монстр.

Одна из тварей, уже спустившихся на землю, бросилась к инквизиторам. Ролдан начал стрелять: пули вырвали из богомерзкого подобия тела куски, но толком не остановили. Захария, успевший перезарядить оружие, выстрелил дуплетом по ногам: их разорвало, чудовище рухнуло на землю. Но продолжило ползти.

А главное – приближались другие монстры. И обычные трупы из могил, пошатывающиеся и щёлкающие челюстями – тоже. Лунный свет померк: жуткий циклон из мёртвой плоти, бешено вращающийся над головами эмиссаров, закрыл ночное светило.

– Вот она, Судная ночь Эспаньолы! – возгласил Фернандо, высоко подняв руки.

Он, конечно, торжествовал. Лопе попятился назад, выстрелил, передёрнул скобу, выстрелил ещё раз… а что толку? И сучий Мастема сюда, похоже, действительно не придёт.

Однако лицо викария Фернандо, предателя веры и человечества, вдруг утратило ликующее выражение. Он резко побледнел, глаза округлились, руки задрожали. Подлец испугался – и не на шутку.

Куда он смотрит? Куда-то за спину Лопе. Там…

Позади была лишь ещё одна развороченная могила, однако выбирался оттуда не оживлённой дьявольской магией мертвец. В первое мгновение Агирре не поверил своим глазам. Он бы много кого мог ожидать в такой момент, однако…

– Как?!

Это слово, хрипло и надрывно произнесённое, вырвалось из глотки Фернандо. Видимо, он не лгал о том, что теперь некому прийти на помощь инквизиторам, что какие-то силы надёжно закрыли кладбище – даже от существа, подобного по могуществу самому Мастеме. Может быть, худшему из ангелов, но равному всем прочим в силе.

– Как ты сюда попал?..

Высоченный худой негр выпрямился. Отряхнул свой роскошный, но совершенно безвкусный фрак от сырой земли.

– Как-как… Идиот. Ты продумал всё, кроме самого простого: это же Эспаньола. Здесь на каждом кладбище моя могила – первая!

Барон Самди блистал белоснежной улыбкой – яркой, словно полуденное солнце, тогда как рожа Фернандо сделалась бледнее лунного света. Лоа, стоя в посвящённой ему могиле, вытаскивал нечто из-под земли. Блеснувшее латунью. Это… ха!

Лопе де Агирре рассмеялся в голос – наверное, больше от нервов, чем от самой ситуации. Барон Самди водрузил на край могилы новёхонький пулемёт – шестиствольную картечницу. Вставил в горловину короб с патронами и взялся на рукоятку. Принялся вращать.

Тра-та-та-та!!!

Изрыгаемые картечницей пули оказались для умертвий даже страшнее, чем благословенные снаряды оружия инквизиторов. Каждая вспыхивала при попадании, словно звезда на небе, и разрывала чудищ изнутри. И трупы, и собранные из останков големы оказались бессильны – это Лопе понял сразу. Они падали и разваливались на части, один за другим.

Тем временем Фернандо бросился бежать.

– За ним!

Надо отдать викарию должное: несмотря на короткие ноги и тучную фигуру, припустил он прочь очень лихо. Ловко вилял между надгробиями, перепрыгивал через могилы – даже Ролдан никак не мог его догнать. Издалека, из-за спин инквизиторов, слышались раскатистый смех Барона Самди и такой же громогласный стрекот пулемёта. Об этом больше волноваться не стоит. А вот поймать подонка…

Бегство Фернандо закончилось вполне бесславным образом: попытавшись перелезть через ограду, он получил от Захарии заряд дроби в задницу и рухнул. Лопе приставил носу предателя ствол рычажной винтовки.

– Вам меня не убить!.. – взвизгнул викарий, смешно размахивая руками.

– А тебя, говноеда, убивать никто и не собирается. Готовься к неблизкой дороге!

Вскоре Фернандо, закованного в кандалы, расписанные известными одному Захарии символами, уже волокли по улице. Он пытался сопротивляться, пусть без всякого толка: с Ролданом в силе викарию не тягаться. За ближайшим углом, неподалёку от здания трибунала Святой Инквизиции, эмиссары застали интересное зрелище.

А именно – Айялу, болтающегося в петле, ещё дёргающего ногами. Люди, вздёрнувшие его на первом попавшемся дереве, узнавались легко: тут половина носила пейсы. Похоже, что Мастема поделился информацией не только с Лопе и его коллегами.

Рав Шмуэль и Лопе де Агирре посмотрели друг на друга. Тут не требовалось озвучивать вопрос, всё и без слов совершенно понятно. Конкистадор только пожал плечами.

– Ну, это… мы все видели, что глава трибунала повесился. Не выдержал, так сказать, груза вины перед святой церковью и добрыми христианами. Всего хорошего!

***

Лопе полулежал в великолепном кожаном кресле – может, даже излишне мягком, буквально обнимающем, подобно нежной женщине. Он смотрел вверх, видя искусно украшенный потолок и огромную хрустальную люстру. Конкистадор поднёс с губам мундштук, затянулся. Вода в колбе забулькала, рот и горло наполнил ароматный дым. Не опиум, конечно, но пойдёт – тем более что лауданума, не указанного в меню, услужливый официант всё-таки плеснул. Для особых гостей он имелся.

Движение дирижабля над Атлантикой было таким плавным, что вовсе не ощущалось. Да уж, это не корабли с их мерзопакостной качкой… никогда Агирре не любил море. Цепеллины гораздо лучше. Конкистадор лениво повернул голову: в соседнем кресле Захария ворковал с двумя прелестными девицами. Узкие корсеты, кринолины, искусно уложенные волосы… хороши, чертовки!

– Учтите: мой друг-то иудейского племени! Если вы обрезы не любите, то…

– Лопе, шёл бы ты!..

– Ай, ладно… не мешаю.

Ролдана в роскошном зале не было. Он веселье совсем не любил, да и стоит кому-то присмотреть за Фернандо. Скрасить его горькое одиночество в клетке метр на метр, помещённой в багажное отделение… Хотя едва ли бывший викарий Дискено разговорит, никому это никогда не удавалось.

Иногда Лопе всё-таки нравилась служба инквизитора. Случаются приятные моменты… как этот шикарный дирижабль, следовавший из Нового Орлеана в Мадрид. Музыканты тут были, конечно, похуже римских – но вполне приличные. Скрипки и виолончели услаждали слух. Лопе прикрыл глаза. Он, чёрт возьми, всё это полностью заслужил.

– Повторить, сеньор?

– А?

Над конкистадором навис прилизанный официант.

– А… абсента, пожалуй. И кальянщика позови, будь добр! Догорает…

Надо расслабиться. А то как прибудут – отдыха, скорее всего, не жди. Работы у инквизиторов в дивном новом мире всегда хватало.

Мертвецы православные

Жизнь у Сеслава, сколько Христу-Господу ни молись, давно уж не складывалась: а по правде сказать, так под откос пошла – хоть ложись да помирай.

Когда-то было иное время: служил Сеслав дружинником князю, на полях ратных с ним стоял плечом к плечу и в полюдье ходил от его светлого имени. Видать, с тех походов что-то в судьбе и сломалось: когда приходишь к людям за данью, всякое случается. С кого взять нечего – от недоброго года, набегов вражеских или просто по бедности; но брать-то надо, таков уклад жизни. А кто как сыр в масле катается, да только платить князю по-хорошему не желает.

Словом, разные истории выходили на той службе, и многие Сеславу не то что рассказывать кому – даже вспоминать не хотелось.

Только дружинником он давно уж не был и в город сделался не вхож: потому как старый князь хворал-хворал, да и повелел долго жить, а у брата его – свои дружинники. Не ладили братья сызмальства; а как старшего не стало, так умные люди из его приближённых сразу подались кто куда. От греха подальше. Что с менее умными сделалось, Сеслав понятия не имел. Но догадывался, что ничего хорошего.

На пятом десятке лет всё, что у Сеслава осталось – шрамы на теле и душе да больная нога. Летом и зимой она беспокоила не сильно, но по весне и осенью – хоть вешайся, иной раз и ходить-то толком делалось невозможно.

Раз не в городе свой век доживать, а к другому князю проситься здоровья уже нету – значит, надо идти в деревню. В каком-нибудь чужом селении Сеслав точно никому нужен не был. Ремесла он толком не знал, кроме военного, потому как с младых ногтей только обращению с оружием и обучался. И характер нажил не из приятных. Выходит, пора к отчему порогу.

Но и в родной деревне Сеславу не обрадовались, а причина была всё та же: прошлое его подле князя, который не у всех любовь снискал. Земляка не прогнали, конечно – но и с распростёртыми объятьями, хлебом-солью никто старого воина не встречал. Тем более что родных давно не осталось: сестрица старшая, как выяснилось по прибытии, год назад померла, а прочие и того раньше Богу души отдали. Дома отцовского тоже нет: сгорел.

– Ну и что ж мне теперь поделать? Я вам, люди добрые, пусть не родной – но и не чужой. Креста на вас нету, что ли?

– Крест носим, в Господа веруем. А чего с тобой, неродным, делать…

Вроде и прогнать Сеслава людям добрым было жалко, но жить с ним рядом никому особенно не хотелось. В результате поселился старый дружинник на отшибе, откуда деревню еле разглядишь: в старом доме с убогим подворьем, чьих хозяев пару зим назад забрала какая-то лютая хворь. Понятно, что никому такой дом не нужен. А Сеславу что? Стрел по молодости не боялся, грудь и грудь с ворогом сходиться – тоже, а хворь ему всяко не страшнее степняка или варяга. Выбирать всё равно оказалось не из чего.

Несмотря на больную ногу, хозяйство Сеслав наладил. В обмен на доброго коня – какой-никакой скотиной обзавёлся. Подворье его прямо у опушки леса стояло, да и река недалече; рыбачить дело нехитрое, к охоте быстро привык. Уж чему-чему, а стрельбе из лука Сеслава учить было не нужно, и прыткость в ногах этому ремеслу не требуется. С посевами только складывалось скверно. Но с Божьей помощью Сеслав дважды перезимовал. После чего понял: голодной смертью точно не помрёт, пока ходить может.

Деревенские нового соседа сторонились. Всё шептались, никак винили бывшего дружинника в чёрных делах князя: будто Сеслав при нём человеком был не подневольным. А на третий год задумал Сеслав свататься к одной деревенской девице – уж точно не завидной невесте, но бобылем жить тяжело.

Да и как-то бессмысленно.

Сватовство, как ожидать и следовало, не сложилось. Глупость, конечно: что же, лучше дочке Ивана до старости в девках ходить? Притом Сеслав-то пусть не красный молодец уже, хромой – но мужик ещё по-своему видный. Всё ж ответ ему был простой:

– Шёл бы ты, Сеслав, на… на отшиб к себе. И добрым людям тут не докучал. Слава у тебя дурная, в бане не соскоблишь её.

Плюнул Сеслав, да и пошёл куда послали – дальше жить тем укладом, коим уже попривыкнуть успел. Так и дожил до Семика – или Троицы Умерших, как ещё в народе этот день кличут. Тогда-то всё и началось…

***

Это зимой человек всё больше у печи греется: весной, летом и осенью работы – хоть отбавляй, а хромому любое дело – что здоровому два. Но Сеслав не жаловался. Характер не тот, да и некому было сетовать, если бы захотелось. Редко с ним кто говорил не по делу. Да и по делу нечасто: обменял плоды охотничьего промысла на насущное – и хорош. Иди восвояси…

На Семик девушки по полям гуляют, чтобы урожай был добрым. Кому кумление, кому – гадать, а кому поминать умерших дурной смертью. Словом, каждому занятие находится по душе: если, конечно, ты не на отшибе живёшь, от всего белого света подальше.

Сеславу, ясно дело, не до таких глупостей было. Пошёл он тем днём в лес: силки поставить, а может и подстрелить дичь какую – на то лук с собой взял и стрел колчан. Но не довелось поохотиться.

Перебирался Сеслав в лесу через речку: можно было до брода дойти, но туда далече. Нога-то не болела пока, вот охотник и рассудил: коли хромая слушается, проще по поваленному дереву на тот берег перебраться. Но не перебрался. Подвела нога всё-таки, поскользнулся он да в воду и упал. А там ногу совсем свело, так что почувствовал: тонет. Вроде и неглубокая речка, но до дна не достать, и бежит она быстро.

Помирать таким образом глупо вышло бы, и Сеслав решил повременить с тем, чтобы отдавать Богу душу. Уж как мог, старался выплыть – даром что нога не слушается, а и со здоровой плавать умел плохо. Помог бы кто: но тут уж кричи, не кричи… на Семик обыкновенно боятся люди к воде ходить. Говорят в народе, будто злые духи воды и леса в это время являются.

Вот и положение… день ясный, солнце светит, яркими бликами на воде играет; на ветвях птицы лесные поют, речка журчит весело – что девичья песня. А в той реке человек погибает, и помочь ему решительно некому. Разве что через год помянут, вместе с другими, чтобы душа покой обрела – а иной помощи не дождёшься.

Не сдавался Сеслав; уж к берегу подобрался, но всё равно глубоко, а берег высокий. Воды наглотался, сил всё меньше. Вынырнет на мгновение, воздуху вдохнуть – а потом тянет его снова ко дну.

Так и не выбрался бы, но подхватили его чьи-то руки. Сильные, должно сказать: Сеслав ростом-то вышел, а в плечах – считай, как иной степняк по макушку. Других в княжескую дружину не брали. Но вытащил спаситель его на берег легко.

Сеслав едва опомнился, как глядит: девушка спасла его. Видать из тех, которые не боятся на праздник в лес ходить, хоть лес на Семик – дело лихое. Плохо успел он её рассмотреть: увидал только, что девица пригожая, кожей бела, простоволоса – и волосы чёрные у неё да длиннющие.

– Как зовут-то тебя?.. – кое-как прохрипел Сеслав, а другие вопросы в голову и не пришли.

Ничего ему девица не ответила. Рассмеялась звонко да упорхнула в лес: будто не было её. Пока отдышался Сеслав, поблагодарил мысленно девицу-спасительницу да Господа Бога, перекрестился – куда уж бежать, искать? Тем более на больной ноге. Только смех её будто звучал в ушах до сих пор. Так и побрёл домой: мокрый и без добычи.

А девушку вспомнил позже, греясь у очага прохладной ночью. Во-первых, даже не поблагодарил спасительницу толком: не по-христиански это. Во-вторых, девица хороша была собою, это единственное, что запомнил о ней Сеслав: а женщины-то давно у него не было. Как ни крути, а тяжко без того самого, даже если ты немолод уже.

Но мало имелось времени размышлять. Надо о хозяйстве заботиться, а то летом лениться станешь – зимой с голоду помрёшь. В деревне всё праздники шли, но то деревенским отрада: когда люди вместе живут, все их заботы легче становятся. А одному, на отшибе – не до отдыха и веселья. Уже скоро Сеслав позабыл о девице: работал с рассвета до самого вечера, а когда темнело – без сил падал.

Но седмицы не минуло, как опять привычный круг жизни – от зари до зари, прервался. Тут уж гадай, кому такое угодно было: но жизнь переменилась, и не сказал бы Сеслав, что тому не порадовался.

***

Собрался он снова в лес, потому что малочисленной скотиной сыт не будешь, а всходы богатые – явно не его ума дело, это уж давно понятно стало. Чтобы земля была щедрой, надо с детства с ней обращаться учиться: а Сеслав всю жизнь потратил на другое.

Так что зверь лесной – главное его пропитание, это аки Божий день ясно. За реку ходить не собирался теперь без особой нужды: до брода далече, а второй раз тонуть уж точно не хотелось. Два раза так не спасут, глупо искушать судьбу. Лучше уж смириться, что былой прыти да ловкости не осталось.

Шёл Сеслав по лесу, на крепкий посох опираясь. Благодать там летом: запах – лучше ладана церковного, солнышко тенями играет, кругом звуки – слаще музыки при княжеском дворе. Тут птица запела, там ветерок тронул листву: шелестит, самую душу ласкает. Иной раз ветка захрустит под ногой – и то в радость. Деревья давно за спиной сомкнулись, опушки и хижины своей не видать: но Сеслав ясно представлял, куда идёт и где находится. Не занимать ему было опыта в лесных делах – это степняки проклятущие, окаянные нехристи, терялись в них. Для него-то лес свой, русский, родной.

И тут почувствовал Сеслав: смотрят на него.

Это чувство, что знакомо каждому – а уж воину многоопытному тем паче. Взгляд такой пристальный, словно на затылок давит. И уж верно, не звериный: зверя в лесу по-другому совсем ощущаешь. Даже самого лютого, вроде волка или медведя. Но уж коли не кличут его и по голове не огрели – должно обернуться, посмотреть.

– Кто тут, покажись! Я человек добрый, в лес пошёл за промыслом христианским, зла не замыслил тебе!

И с этими словами обернулся. Позади липа стоит: высокая, старая, могучая. И трава вокруг неё не растёт. С ветвей и смотрели на Сеслава, глазами странными – цветом как яшма. Девицу, что его спасла, Сеслав сразу узнал.

Волосы чёрные всё так же не заплетены, сильно перепутаны – а свисают ниже ветви. Кожа белая-белая: и не на молоко похожа, а больше на свет лунный. По первости показалось, будто девушка вовсе нагая: но пригляделся, нет – сарафан на ней, только драный весь. А главное-то, как она смотрит.

Ничего Сеслав не боялся никогда. Ни зверей в лесу, ни стрелы половецкой, ни доброй схватки с ворогом. А вот это – боязно. Потому как не бывает такого взгляда у людей смертных, чтобы даже не прямиком в душу – а насквозь чрез неё, как копьём на скаку. Смотрит и молчит. И сам Сеслав тоже ни слова не молвил, не пошевелился: будто всё тело свело ему в один миг.

Понял Сеслав уже, кто перед ним: как раз ведь неделя после Троицы заканчивалась, недавно Русальская Пасха была. Вот хочешь – верь, хочешь – не верь, но правду говорят в народе, что ходят русалки в это время по земле. Хороводы вокруг деревьев старых водят – так траву и утаптывают. А чего ждать от них, от русалок, тут уж каждый рассказывает по-своему: сходятся обычно, что уж всяко не добра.

Хотя, как бабка Сеславу говорила – иной раз утопающего спасти могут. Верно так и вышло с ним на Семик: а теперь-то что будет? Пытался Сеслав бабкины рассказы толком припомнить: говорила-то она много ему в детстве, но не больно мальчишка слушал. Всё воинское ремесло постичь желал, не верования народные. А теперь вот как сложилось: тут от крепкой руки да меткого глаза толку, как с козла молока. Соображать нужно.

Пока соображал – русалка рассмеялась. Смехом жутким, как в воде тонущий булькает, и при том в лице совсем не переменилась. Так, смеясь, с ветвей и соскочила; в тот же миг кругом листва зашелестела и ветки затрещали. Знамо дело, не ходят русалки по одной.

Вот тут-то Сеслав действительно перепугался, совсем не на шутку. Это тебе не половцы, и не разбойники, и не дружина ворожья: с теми-то знамо как сладить – невелик секрет. А тут? До того ужас взял, что сразу и в голове прояснилось: бабкины рассказы вечерние вспомнились. Быстро – будто мечом взмахнув, провёл Сеслав посохом вокруг себя, на земле сделав круг, а в кругу этом начертал крест животворящий.

Кругом – кутерьма. Русалки повыскакивали отовсюду, их не пересчитать: может, дюжина? Али того больше… Все растрёпаны, кто в чём мать родила, кто в драном и мокром. Закружились вокруг старого воина, мельтешат – только волосы их развеваются перед глазами: чёрные, русые да белые. И хохочут.

– А ну, отвяжитесь! – гаркнул Сеслав, аки на дружину в строю. – Господь меня бережёт, с вами мне не водиться! Ступайте в реку к себе иль к хозяину лесному, а крещёной души не видать вам!

Русалки знай хохочут себе: руки к Сеславу тянут, но за круг ступить боятся. Увидел это дружинник и осмелел: вытащил крест из-под рубахи, стал им грозить девицам. А другой рукой, для пущей убедительности, посохом потрясать принялся.

– Брысь, нечистые!

Поскакали круг него русалки, покричали голосами нечеловечьими – и вот, сначала одна в чаще сокрылась, затем две других, так все и разбежались. Будто не было никого: тишина настала, снова только птичек слышно да шелест лесной.

И только та русалка, что с дерева спрыгнула, никуда не ушла. Сидит на корточках против Сеслава да глазами своими яшмовыми снизу вверх глядит. Не смеётся больше, не кричит и не двигается: только взгляд всё тот же. Но показалось дружиннику, что она от сестриц своих отличается и зла старому дружиннику не желает.

И вот тут – гадай: то ли Дьявол науськал, то ли Господь подсказал, или вспомнились снова бабкины советы. Но Сеслав совсем страх прогнал: вдруг, сам для себя неожиданно, схватил девицу за руку и втащил к себе в круг. А потом снял крест с себя и ловко его русалке на шею накинул. И точно, слышал где-то поверье такое… может, и правда – от бабки родной. А может, кто из дружины, за костром сидючи, рассказал. Или батюшка в церкви.

Это не важно. Главное, что поверье правдивым оказалось: мигом русалка ослабла, голову опустила. Присел Сеслав рядом, попытался ей в глаза заглянуть, да только она лица не кажет больше: отворачивается или волосами закрывает.

– Как зовут-то, ну? – постарался он голос помягче сделать. – Я ж тебя и не поблагодарил с того раза. Меня самого Сеславом величать. А тебя?