Текст книги "El creador en su laberinto"

Автор книги: Андрей Миллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 26 страниц)

А дальше случилось совсем неожиданное: я услышал голос Кабана.

– Боря! Боря!.. Сюда! Сюда беги!

Ясное дело, я последовал за голосом. Он завлекал вглубь заболоченного леса, в темноту, где едва можно было разглядеть стволы деревьев. Напорюсь сейчас на корягу, провалюсь в трясину – и конец… но что толку об этом думать? Я вновь просто бежал – туда, откуда звал друг. Пусть доверие к нему давно уже пошатнулось.

Кабан, по крайней мере, с лошадьми точно не трахается.

Наконец я, весь в мыле, выскочил на поляну. Здесь было гораздо светлее, чем в лесу, однако не из-за луны: такое ощущение, будто немного светился сам ночной воздух. Да и болотные травы вокруг переливались розово-фиолетовым.

Никакого Кабана не было. Посреди поляны торчал большой пень, а на нём восседал очень худой мужчина, обнажённый по пояс. Хотя я стоял метрах в семи как минимум, но всё равно ощущал, насколько мерзко у него несёт изо рта: словно дерьмом зубы чистит, честное слово. Незнакомец был украшен перьями на манер индейца. Рядом – какой-то прямоугольный предмет… что это?

– Подойди, Борис. Не бойся.

Я уже давно ничего не боялся, чтобы вы знали. Но и подходить не спешил.

– Подойди-подойди. Мы на границе, тебя сейчас едва ли преследуют. Опасаться нечего. Давай просто поговорим.

Я приблизился и теперь смог разглядеть больше.

Во-первых, непонятный предмет оказался телевизором. Старым, советским: «Радуга» или вроде того, в деревянном корпусе. Во-вторых, незнакомец не был украшен перьями: они росли прямо из его кожи, на шее, плечах и груди. Чёрные, как у ворона. Кроме того, в руках он держал небольшую змею: она не издавала звуков, только вертела головой и высовывала язык.

По всему выходило, что меня ждёт интересный разговор.

– Присаживайся.

Я хотел спросить, куда, но тут заметил – из-под земли рядом выскочил ещё один пенёк. Хорошо. Усевшись поудобнее, я направил огнемёт в сторону собеседника. На всякий случай, для острастки. Пусть понимает, что я не шутки шутить настроен.

– Вы кто такой?

– Ты читал обо мне в книжках. Даже обсуждал недавно… с прекрасной девой, твоего племени от Колена Иудина. Аз есмь Астарот, двадцать девятый дух, великий герцог.

Да, мы с Алиной успели обсудить демонов Гоэтии – она ведь угорала по Каббале и всяким таким штуковинам, сам я тоже кое-что читал. Пусть давно и с недостаточным вниманием. Наконец стало ясно, что было написано на фургоне, который мы с парнями видели в посёлке. МАРБАС – это не аббревиатура. И губернатор, о котором все говорили – отнюдь не Московской области.

Губернатор Марбас, пятый демон. Тот, что управляет тридцатью шестью легионами. Тот, который способен излечить любую болезнь.

Вот в чьи владения мы угодили. Вот о каком кордоне шла речь. На этой поляне начинаются земли Астарота?.. Бред. Если так, то мы в Аду. А в Ад попадают после смерти – следовательно, больше не умирают? Но Алина умерла. И бойцы очистки, которых я застрелил. И даже те алкаши, если верить Кабану… Впрочем, голос Кабана зазывал меня на эту поляну. Может, Астарот давно уже был на его месте?

Например, с момента, когда мы чудом избежали аварии? Чушь какая-то, всё противоречиво. Я решил задать вопрос в лоб, без обходных манёвров.

– Если так, то это Ад. В Ад попадают мёртвые. С моей точки зрения умерли совсем другие люди.

– Твоя точка зрения несовершенна.

Астарот щёлкнул костлявыми пальцами, и телевизор рядом с ним включился. На чёрно-белом экране, несмотря на сильные помехи, я увидел Алину: живую, но очень напуганную. Она бродила вокруг «Эскалейда», звала кого-то во весь голос. Может быть, нас?

Может быть, меня?

Демон улыбнулся, обнажив гнилые зубы. Да-да: безобразный ангел, вот только крыльев у тебя не видать – как и дракона рядом… даже с «Гоэтией» здесь сходилось не всё. Детали оставались весьма противоречивыми.

– Вы думали, что дева мертва, а остальные гуляки живы. Однако всё наоборот: это вы умерли. А она не принимала те таблетки… ты помнишь таблетки?

Сменился ракурс изображения на экране. Я увидел собственный труп возле костра – в обнимку с гитарой. Должен признать, зрелище вышло впечатляющее: очередной ком к горлу подкатил мгновенно. Не блеванул я лишь по одной причине – вспомнил, что труп Алины обнаружился в джипе, когда тот стоял в совсем другом месте.

Вот если бы трупа не было, если бы она пропала – допустим. А так… опять нестыковки.

– Нихуя не верю.

– Да я тебя и не убеждаю. Если бы вы, глупцы, обыскали тогда свою машину – то нашли бы… объяснения. Вполне исчерпывающие.

– И что именно мы должны были найти?

Демон пожал плечами. Ну да, есаул тоже ничего не конкретизировал…

– Можешь верить мне, Борис, а можешь не верить, но ты в Аду. И надо отдать должное: даже по местным меркам ваше с друзьями поведение оказалось… неприемлемым. По крайней мере, для Губернатора. Это талант, истинный талант! О, ты совсем не помнишь событий последних дней? Возможно, это к лучшему. Иногда счастье – в неведении.

На экране телевизора – заплаканное лицо Алины, насмерть перепуганной, совсем растерянной. Выстрелы вдалеке стихли, вместо них выли сирены. Вертолёт приблизился, но всё-таки оставался на почтительном расстоянии.

– Ну и зачем вы мне втираете эту дичь?

– Таково моё призвание: раскрывать истину о прошлом, настоящем и будущем.

– Слыхал, это прерогатива короля Пеймона.

– О нет. Он ведает все дела мира и обучает всем наукам, это иное. Я же скорее по части… скажем так, загадок. Что мои сорок легионов против двухсот у Девятого Духа? И я, и губернатор Марбас мелки перед Пеймоном. Он бы, конечно, не стал с тобой разговаривать. И эту… «очистку»… уж поверь, провёл бы гораздо получше.

– А зачем вы со мной говорите?

– Чтобы предложить лёгкий выход из затруднительного положения, в котором ты оказался.

Астарот протянул свою неестественно длинную, иссушенную руку. На его морщинистой ладони я увидел небольшую таблетку цвета фуксии.

– Прими это, чтобы вернуться к своей деве. Посмотри: она так в тебе нуждается! Ты запомнишь всё, что случилось здесь, как кошмарный сон. Не более. Всё вернётся. Всё будет так, как прежде. Будто ничего и не случилось… о да, это хорошее решение. Лёгкий выход. Не стану лгать, будто нет иного… но вряд ли ты его отыщешь.

Разумеется, я не поверил этому козлу. Очень вероятно, что он блефует, пытается меня развести. Почти наверняка, учитывая все последние события. Тут уже никому нельзя верить. Ладно… я должен подумать.

– Только без резких движений!

Левой рукой я нащупал в кармане куртки косяк, о котором вдруг вспомнил. Вставил в губы, поднёс к лицу раскалённое сопло огнемёта и закурил. Сразу же вновь направил оружие на собеседника: тот сохранял невозмутимый вид. Телевизор зашипел, по экрану теперь бежала чёрно-белая рябь. Лес вокруг шелестел, из кустов квакали лягушки.

Думай, думай…

Довольно скоро я понял, что думать бесполезно. Слишком много противоречий, как ни поверни – что-то не сходится. Может быть, таблетка меня оживит. А может – напротив, убьёт. Кто живой: я или Алина? А возможно, мы оба – и это просто какое-то наваждение? Или всё-таки мертвы все шестеро, как говорили по губернаторскому радио? Ему-то, губернатору, какой смысл обманывать… Да, Алина в телевизоре выглядела вполне реальной. Однако и Вика вчера – тоже, не говоря уж об Оле. И что получается: весь отдел, корпоратив которого проводил есаул, помер где-то под Москвой? От чего, простите? Не «Пятью озёрами» же они отравились. А долбославы? Эти откуда?

Да и потом… «Лёгкий выход из затруднительного положения», говорите?

Именно стремление к подобным лёгким выходам меня сюда привело. Единственное, в чём точно не приходилось сомневаться – какую версию ни прими. Порошки, таблетки – они всегда были простым решениям. Как пела Грейс Слик: в любой непонятной ситуации – feed your head. Но ведёт дорога из жёлтого кирпича? Об этом настало время задуматься. Пел один бард: коридоры кончаются стенкой, а туннели выводят на свет. Мог ли я поверить, что Астарот предлагает таблетку, ведущую в туннель? Дверь в коридор открывала почти такая же, не отличишь. One pill makes you larger, and one pill makes you small.

Одновременно я понял и ещё кое-что.

– Каково твоё решение, дорогой?

О, вот и возможность озвучить.

– Вот что, господин Астарот… – я хорошенько затянулся косяком, задержал дыхание. – Каждый наркоман сомневается в объективности окружающего. Я в своё время много читал Филипа Дика, а он знал толк в веществах, потому и писал прекрасную фантастику. Знаете, какой вывод я в итоге сделал?

– Предположим, что не знаю.

Я докурил косяк и щелчком пальцев отправил его в сторону квакающих лягушек. Слово трассер из тех пулемётов губернаторского спецназа…

– И не узнаете. Идите нахуй, герцог!

Мощная струя горючей смеси вырвалась из сопла: очищающее пламя в мгновение ока охватило Астарота, пень и телевизор, испепелило и гадюку в одной руке демона, и таблетку в другой. Астарот истошно заорал и распался: словно перья полетели во все стороны, но каждое перо превратилось в ворона. Шумно хлопая крыльями, надрывно крича, чёрные птицы взвились к чёрным небесам.

На поляне остались только лягушки. Стихло.

Я вспомнил: выкуренный только что косяк – из тех, которые раздавал Кабан после чудом не случившейся (или всё же случившейся?) аварии. Если уже тогда мой друг не был тем, за кого себя выдавал – то сейчас я совершил большую ошибку. Впрочем, сожалеть теперь поздно, а учитывая все последние события… что я теряю? Глубже Ада не низвергнут, если демон окажется прав. Хотя это и не главное.

Главное в ином.

Я так и не высказал Астароту простую мысль, которая внезапно пронзила мозг. Если ты совсем не можешь отличить реальное от нереального – то какая разница, где что?

Не имело значения, кто тут на самом деле жив, а кто мёртв. И какая таблетка куда ведёт. Поэтому я собирался разыскать Олю – пусть она хитрая сучка, но всё-таки уже не чужая мне. Выяснить, что с Кабаном. Вернуться в деревню долбославов: история Славика и Вики тоже не закончилась. Да и есаул… надо похоронить его по-человечески, если тела ещё не забрали. Хороший ведь был мужик, хотя с прибабахом.

Жив я или мёртв, реальность передо мной, иллюзии умирающего мозга а-ля «Лестница Иакова» или настоящий Ад – но есть куча более срочных дел, чем утешать Алину. Она милая. Она мне до сих пор очень нравилась. Прекрасная девушка, да ещё таки из наших – а для меня это важно, чтобы вы знали. Но Алина подождёт. Особенно – если действительно умерла.

Всё здесь спорно и относительно. Шагая через лес с огнемётом в руках, однозначно я был уверен лишь в одном: не нужны мне больше никакие лёгкие выходы. Уже совсем не боясь 36-го легиона особого назначения отдела очистки, я во весь голос горланил песню, игравшую четыре дня назад в нашем пафосном джипе:

– Through the gates of Hell as we make our way to Heaven!..

И шелестящие над головой листья как будто подпевали.

Дом восходящего солнца

1851 год: в баре El Baron

За дверями полупустого бара совсем не ощущалось напряжения. А ведь Новый Орлеан, вечный город-праздник, варево разных наций, религий и языков – в эти дни, увы, сделался тревожным.

Городские газеты уже напечатали печальные известия о том, чем кончилась экспедиция Нарсисо Лопеса. Местные кубинцы, что собрались с силами для борьбы против Испании – угнетающей, по их мнению, родной остров – потерпели сокрушительное поражение. Со свойственной испанцам скоростью на расправу победители расстреляли почти всех: и самого революционера, и многих уважаемых американцев Нового Орлеана, что присоединились к походу. Понятно, чем это кончилось в городе, где испанцы составляли пусть весьма значимое, но всё-таки меньшинство. Начались погромы.

А вот здесь было совершенно тихо. Какая-то компания пила в дальнем углу зала, ведя негромкий разговор на испанском. Кроме них под добротными деревянными сводами присутствовали ещё трое.

Один был хозяином бара. Дядюшка Чичо: так его все называли в городе. Это был уже пожилой, довольно полный мужчина, с обширной лысиной и невероятно пышными усами. У дядюшки Чичо были толстые губы, суровый взгляд и не слишком опрятная одежда. Милое прозвище никого не обманывало: этот человек имел неоднозначную репутацию. Говорили, будто Чичо поклоняется тёмным силам.

Другой – Хулио Браво, был несколько моложе, но также отнюдь не мальчиком. Женщины Нового Орлеана обожали его голос, его мастерство в игре на гитаре, его обжигающий шарм. Музыкант лениво перебирал струны, импровизируя в испанском стиле.

Напротив них сидел мужчина, похожий на англичанина. Он был очень хорошо одет и носил элегантные очки – за которыми светился исключительно проницательный взгляд. Типичный журналист. Может быть, даже писатель.

– Всё ходишь по городу, всех расспрашиваешь, мистер Рэнквист… – произнёс Чичо, откупоривая бутылку рома. – А я тебе расскажу всю правду: лет тридцать, как те дела приключились. Эта история, клянусь, ответит на много вопросов.

– Любопытное предложение, сеньор.

– Зови меня дядюшкой Чичо, какой я тебе сеньор? Всё узнаешь из моей истории. И как я заведение это заполучил, и почему плохо знающие Новый Орлеан брешут, будто я Дьяволу поклоняюсь. Тьфу, балаболы… вертел я что Дьявола, что Madre de Jesus… её-то с превеликим удовольствием, ха-ха-ха!

Хулио тоже рассмеялся, сбившись с подбираемой на ходу мелодии. Он явно знал, о чём идёт речь.

– Заодно, мистер Рэнквист, ты превосходно поймёшь, отчего это все ублюдочные гринго, hijos de putas, не рискуют сунуть нос в моё заведение. Даром что знают: я сам испанец и собираются под моей крышей многие испанцы. История – про одну знаменательную встречу. Хулио, раз уж расселся тут, дополнит местами… только старшого не перебивать!

Мистер Рэнквист кивнул и приготовился записывать.

1822 год: рассказ дядюшки Чичо

Я в те годы работал барменом. Этакую профессию удумали, едва началась «золотая лихорадка» в Каролине. В самом начале века. Первое золото нашли тогда в США, ну а с ним пришла эта мода: выпивать за стойкой. Быстро докатилась она и до Нового Орлеана.

Заведение наше называлось «Дом восходящего солнца».

Местечко было не из тех, где рады найти своего блудного сына. Официально значилось оно отелем: только какой же отель, если доверху набит шлюхами? Публичный дом как есть. А ещё играли в «Доме восходящего солнца» в карты – часто на большие деньги, да обсуждали грязные делишки. И пили. Много пили. Ром был не слишком в чести: предпочитали виски.

Не стану подробно описывать обстановку: и так понятно, как выглядел дом. Не какая-то вонючая дыра для простых моряков, но и не закрытое заведение для самых богатых господ. Что-то среднее. Туда мог зайти не самый бедный горожанин, капитан торгового суда или серьёзный бандит, может быть – даже неженатый офицер.

Работа бармена мне нравилась. За неё платили – а это редкая удача, если умеешь только поить людей да вести с ними разговоры. Я в юности был оболтусом и не овладел никаким ремеслом.

Владел «Домом восходящего солнца» американец: как им город французы продали, так и повалили сюда протестанты. Хотя… какой американец? Мистер Голдман разве что пейсов не носил: типичный иудей. И всё плохое, что о его народе говорят – как знать, не понапрасну ли – именно в Сэме Голдмане воплощалось. Он на всё был готов ради денег и справедливо прослыл скупердяем.

Когда работаешь барменом, видишь перед собой самую суть жизни. Так что за несколько лет работы в «Доме восходящего солнца» я чего только не наслушался и чего не повидал… Бывало всякое. Драмы и комедии. Иногда – кровь.

Но один вечер вышел особенным, и не только из-за финала. Из-за особой встречи.

Была суббота. В субботнюю ночь, понятное дело, «Дом восходящего солнца» просто ломился от посетителей. Бандитская аристократия, портовая знать… Народу уже привалило, но я понимал – это ещё не предел, скоро станет вовсе не протолкнуться. А пока вошли эти двое.

Сначала я обратил внимание на негра. Чернокожие в городе не удивляли, но какого негра обычно увидишь? Если не раб, то моряк или фримен – а они от раба отличаются лишь тем, что беднее одеты и хуже накормлены. Но я-то говорю о совсем другом чернокожем! Этот был богат.

Всякий богатый негр выглядит смешно, вот и он тоже. Костюм его был скроен на манер старомодного фрака и имел пижонский фиолетовый цвет. Уважающий себя гринго такого не носит, конечно, если он не мужеложец… Да ещё на голове – высоченный цилиндр с парой ярких перьев. Негр курил длинную и толстую сигару, настоящее бревно в зубах. Сам-то высокий и худой, что твоя жердь: а лицо – будто череп еле-еле обтянули кожей. А ещё громко смеялся. Грохотал смехом прямо с порога: того и гляди – стёкла вылетят. При нём была женщина.

Странно, конечно. Что с собственной женщиной делать в «Доме восходящего солнца»? Сюда ходили за продажными. Да и женщина была необычная.

Любой бы узнал в ней типичную ирландку. Кожей бледная, с ярко-красной помадой – всё самое то к огненным волосам. Наряд носила богатый, но совсем неприличный для леди: так оденется шлюха, у которой денег больше, чем у ста лучших шлюх. Узкий корсет, в котором груди страшно тесно (а грудь-то была – ох, моё почтение), юбка короче, чем принято, голые плечи. И тоже вся в перьях, воткнутых в волосы.

– Гаитянец, небось! – это мне Хулио сказал; он в тот вечер крутился рядом со своей гитарой.

Гаитянцы жили тогда на широкую ногу. Я ещё под стол пешком ходил, когда они стали гнать с запада своего острова французов: завели царька чёрного, Дессалина, а потом сами его убили, но это уж другая история. Новый Орлеан французы американцам вовремя продали, а вот Эспаньолу просто... потеряли, одним словом, чтобы не сказать грубо.

Там, кроме освободившихся рабов, оставались ещё и испанцы. Правда, они уже стали величать себя доминиканцами: тоже объявили независимость, на востоке. Но аккурат в год, о котором я рассказываю, наших на острове негры тоже прижали к ногтю. Всё забрали себе… весь остров лёг под власть чёрных.

– Hola, amigo! – это мне негр крикнул весело, едва подошёл к стойке. – Славный нынче вечер! Что замер? Гляди-ка: стою перед тобой, а у меня до сих пор не налито!

Хоть я недолюбливал гаитянцев, да и вообще всех негров, но этот малый располагал к себе. Обаятельный, как говорится. Лыбился во все зубы, а зубы-то – что твой снег, хоть я отродясь снега не видел. И баба его так глазками стреляла – ух…

– Коли выпить желаете, мистер… могу предложить славный бурбон.

– Бурбон? Это что такое?

Сейчас-то каждый знает, что такое бурбон. Но тогда его только-только стали вывозить за пределы Кентукки, увешали весь Новый Орлеан рекламой. Ясное дело, что приезжий с Карибов про этот славный напиток не слыхал.

– Как виски, только по-американски. Из кукурузы гонят.

Негр сигару изо рта вытащил, глянул на свою женщину, потом на меня. Видно, задумался.

– Виски из кукурузы... Чудно-то как! Ну давай, Чичо: плесни мне бурбона! И себе налей тоже. Да ещё кого угости!

И бросил купюру на стойку: такую купюру, на которую с десяток бутылок купить было можно. Ясно видно, что сдачи не ждёт. А такой подход, знаешь ли, любому бармену приятен: сразу видно, что зашёл хороший человек. Я даже и забыл спросить, откуда он знает моё имя.

– Что даме налить? Игристого-то, грешен, нынче не держу. Но всякого другого вина в избытке. Есть даже французское! За счёт заведения, как говорится…

Женщина захихикала, будто я глупость какую-то сказал. А негр затянулся сигарой, выпустил дым кольцами и отвечал мне:

– Оставь французское для других гостей. Моя женщина пьёт только ром! Самый, Чичо, огненный ром, какой у тебя только есть. Такой, чтобы и у старого моряка глотка горела!

Уж с чем-чем, а с ядрёным пойлом в «Доме восходящего солнца» никаких проблем не было. Ром так ром: вытащил я из-под стойки бутылку, которую сам пригубить опасался, и налил. Ирландка тем временем поправляет своё богатое хозяйство в корсете да говорит:

– И перцу туда, милый! Побольше. Самого острого.

Негр уронил пепел с сигары на стойку и приобнял свою женщину. Они поцеловались. Тут самое время настало спросить его имя, раз уж моё-то гость знал.

– Ты ведь испанец, Чичо? Уважая тебя как хозяина, рад возможности представиться на милый тебе испанский манер. Меня зовут Сабадо! А это моя супруга, Бриджит. Не сердись, что она не желает американского виски: ведь этот напиток на её родине придумали. И гнали там совсем не из кукурузы.

– «Домом восходящего солнца» владеет мистер Голдман. Я просто бармен.

– Не суть важно. Ты принимаешь нас как гостей, ты нам наливаешь. Значит, почитаю тебя за хозяина дома. Всё просто.

– Вы, мистер Сабадо, приехали из Гаити?

Они переглянулись и хором засмеялись.

– Мы прибыли с Эспаньолы. Так ведь называется остров, верно? А что на нём нынче – испанская колония, французская, независимое Гаити… не так важно. Это всё преходящее, mi amigo.

Нет нужды скрывать, что мне эти слова понравились. Я ведь ожидал услышать напыщенную речь про «государство для чёрных», про страну освободившихся рабов – всё то, чём гаитянцы так хорохорились в эти годы, сволочи.

Подняли они стаканы и мне велели сделать так же: а я что, на моей работе пить – вовсе не грех.

– За что принято поднимать первый тост в Новом Орлеане?

– За встречу. – тут изысканных традиций не водилось, не Мадрид.

– Скучно. А пьют ли, Чичо, в твоём городе за души мертвецов?

Думаю, за своих мертвецов-то в любом уголке света пьют, так что оставалось лишь ответить утвердительно. Разве только первый тост поднимать за них странно…

– Вот это дело! Давайте-ка выпьем за мёртвых! Но втроем это делать – кощунство... А ну-ка, ну-ка!

Сабадо приподнялся на высоком стуле и закричал так, чтобы его услышали в самом дальнем углу нижнего зала «Дома восходящего солнца» – а может, и на втором этаже.

– Выпивки для всех! Лучшего бурбона каждому, кто выпьет со мной за мертвецов!

Когда кто-то столь щедр на угощение, это сразу же привлекает внимание. А тут ещё слова про мертвецов, да от такого человека; и отреагировала публика в «Доме восходящего солнца»… по-разному. Тут самое время рассказать про прочих гостей, потому как…

1851 год: в баре El Baron

Дядюшка Чичо рассказывал свою историю увлечённо, не скупясь на подробности, и мистер Рэнквист едва успевал записывать главное – больше запоминая. Он приготовился к рассказу о публике, что собралась тогда в «Доме восходящего солнца»: почувствовал, что эти детали окажутся важны для истории необычайной встречи с богатыми негром и ирландкой.

Но тут Хулио Браво хлопнул рукой по гитаре, прекратив играть, и бесцеремонно перебил друга – хоть Чичо просил так не делать.

– После расскажешь про публику! Этак упустишь половину… Давай-ка я лучше поведаю мистеру Рэнквисту про ту женщину! Бриджит-то непроста была, ох и непроста…

Музыкант освежил рюмки и начал рассказывать.

1822 год: рассказ Хулио Браво

В то время, когда Чичо болтал с Сабадо и чернокожий вознамерился угостить весь зал «Дома восходящего солнца», чтобы выпить с нью-орлеанцами за души мертвецов, меня куда более увлекла Бриджит.

Не пробуждали во мне никакого волнения все политические дела на Эспаньоле – гаитянцы, французы, испанцы… К тому же это Чичо работал барменом, его обязанностью было общаться с гостями. Я же зарабатывал на жизнь музыкой. И под музыкой имею в виду высокое искусство игры на гитаре – а не то, что исполняет любой мексиканский марьячи. «Дом восходящего солнца» был одним из немногих мест в Новом Орлеане, где мой природный талант могли по достоинству оценить. Хоть и платил Сэм Голдман, по своей врождённой жадности, маловато.

Но для истинного человека искусства на первом месте не деньги. Что они? Пропей золотое солнце прежде, чем взойдёт настоящее! Для меня была важна публика. А в Бриджит я сразу же увидел прекрасную публику. Спросите любого – и каждый ответит: Хулио Браво всегда превосходно разбирался в женщинах!

Она свой скатан осушила первой, и надо сказать – сделала это так легко, будто пила сангрию, а не ром с перцем, от одного взгляда на который у меня слезились глаза. Тут-то, после тоста, начала разворачиваться ситуация вокруг её чёрного кавалера, но об этом Чичо расскажет. Пока первое внимание приковал гаитянец, ирландка улыбнулась мне: а с этой женской улыбки, вы знаете – всё всегда и начинается.

– Наверное, моё имя ты расслышал. – её ирландский акцент и хрипотца в голосе показались мне очень чувственными. – Как тебя зовут, chico?

Я был не таким уж и chico в тот год – уже взрослым мужчиной, но Бриджит легко позволил подобную вольность. Гордо поднял голову и отвечал:

– Меня зовут Хулио Браво, и я музыкант!

– Музыкант! Это славно, потому что не каждый человек с гитарой может так называться. Я всегда приветствую веселье, Хулио, а ещё очень люблю танцевать. Покажи мне своё искусство, а я покажу своё!

Уж об этом меня не нужно было просить дважды, тем более – такой женщине. Сей же миг перехватил я гриф поудобнее, и мои пальцы пробежали по струнам, родив мелодию. Бриджит лебедем выплыла на середину зала, и вот что я вам скажу о случившемся далее. Ещё не слышал «Дом восходящего солнца» такой игры на гитаре, какая удалась мне в этот момент. И не видел такого танца.

Истинно скажу: я играл как Господь – и она танцевала как Дьявол!

А этот негр, Сабадо, улыбался. Ему нравилось смотреть, как танцует его женщина – и я уверен, ещё больше нравилось то, как смотрели на неё другие. Это тонкое удовольствие, знакомое настоящему мужчине – мы оба понимали, что не соперники здесь. Сабадо беззвучно сообщил взглядом и поворотом головы, что позволяет мне оказать внимание Бриджит. Я был здесь мастером игры на гитаре, а потому – достойным.

О, как она танцевала! Пусть кто-то скажет теперь, будто северные женщины холодны! Движения Бриджит выражали тот огонь, что живёт в крови каждого моего соотечественника, лучше самого лихого испанского аккорда. Потрясающая пластика, высокая искушённость в каждом шаге, каждом повороте – и страсть, равной которой припомнить мне трудно.

Бриджит кружилась, каблуками выбивая ритм на грубых досках пола; многие поднялись с мест, сомкнувшись вокруг нас, и принялись хлопать в такт. Её юбка в движении надулась, огненные волосы поднялись над плечами, и всё это было прекрасно.

Чичо начинал говорить о публике… А публика-то была непростой в этот вечер – как, впрочем, и почти всегда. Нет нужды описывать обыкновенных случайных посетителей или старых завсегдатаев, которые стали уже практически частью «Дома восходящего солнца». Среди тех и других были очень разные люди, но могут ли они оказать какое-то заметное влияние на историю? Всё равно что мебель.

Однако присутствовали в тот вечер среди нас два иных человека. Тогда, в 1822 году, противоречия вокруг Техаса ещё не успели обостриться по-настоящему и дойти до войны. Техас пока оставался мексиканским, но это не значит, что мексиканцы с американцами любили друг друга. Так вот...

Явился со своими парнями Пит Джонсон: про него вы могли слыхать, тем паче что старина Пит пережил сей вечер – а так повезло не всем. Это был самый важный человек в порту Нового Орлеана: более важный, чем любой из тех, кто официально имел в нём должность. Питу нравилось изображать из себя джентльмена: кажется, он успел искренне увериться в собственном благородстве. Носил прекрасный костюм, приличный самому богатому плантатору, а бороды не брил просто потому, что не желал показывать старые шрамы.

И был мексиканец. Рамон Гальярдо по прозвищу Бешеный Бык – я полагаю, кличка эта достаточно говорящая, чтобы не пришлось описывать её носителя во всех подробностях. Рамон многое решал в Новом Орлеане, очень многое: но всё же меньше, чем мистер Джонсон. Нет нужды объяснять, какое противоречие этот факт порождал. Открытой вражды, насколько мне известно, старались избегать – но напряжение-то всё равно чувствовалось.

Что за разговор вышел у мексиканцев с Сабадо, это поведает Чичо. Беседа разворачивалась в то время, пока я был занят игрой и созерцанием прекрасного танца. Что ваш покорный слуга видел точно – так это момент, когда Гальярдо растолкал сбившихся в круг и вышел на середину. Без всяких церемоний, как и следовало ожидать от подобного человека, он предложил Бриджит станцевать с ним.

Да что значит – предложил? Приказал. Бешеный Бык был не из тех людей, которые нечто предлагают иначе, чем с позиции силы. Тем более женщинам.

Ирландка сделала вид, что ничего не заметила, продолжив свой танец: тогда Рамон грубо схватил её за локоть, повторив свои слова. Я ожидал от такой женщины дерзкого ответа, но слова её оказались ещё грубее:

– Иди в задницу, cabron! Ты страшный, старый и неуклюжий: в партнёры сгодишься только хромой!

Бывает такое, когда полный возгласов и смеха зал вдруг принимает гробовое молчание: подобное и случилось тогда. Рамон опешил и не успел ответить прежде, чем из-за спин американцев показался Пит.

– Бешеный Бык, ты слышал, что тебе сказали. Я, как друг Сэма Голдмана, гарант соблюдения законов и обычаев Нового Орлеана, рассчитываю на твоё благоразумие.

Впрочем, если вы думаете, что наша с Чичо история – о том, как американец заступился за ирландку против мексиканца, то вы неверно поняли. Всё вышло совсем не так.

1851 год: в баре El Baron

Чичо, поначалу возмутившийся вмешательству Хулио в рассказ, теперь и сам заслушался. Понятное дело: музыкант говорил куда красивее, чем он сам. Однако слово явно было передано дядюшке Чичо.

– Вот уж правда: история не о том. Потребно рассказать, что случилось, пока эта рыжая бестия плясала под гитару Хулио. Я в тот момент, конечно, ещё не знал, что последний вечер работаю в «Доме восходящего солнца»: но как ситуация накаляется, это уж ясно видел…

Рассказ продолжился, когда донца рюмок вновь перестали быть сухими.

1822 год: рассказ дядюшки Чичо

Стало быть, нужно мне немного вернуться назад во времени: прежде, чем про местных заправил, Рамона с Питом, рассказывать – должно поведать, что я видел и слышал после слов гаитянца о мертвецах. Да, тост не всем понравился. Если точнее, одним не понравился тост – а другим не приглянулся сам негр. Оно и понятно.

Мексиканцы-то ничего против выпить за мёртвых не имели: они сами, даром что крестятся и ходят в церковь – а празднуют Dia de Muertos. Видел, наверное, как рожи себе разрисовывают на манер черепа? То-то и оно. Но я ведь уже говорил, что в тот год вышло на Эспаньоле. Мексиканец, доминиканец, испанец… между собой разбираться – это одно, но если враг внешний – тут свой своему поневоле брат. А чёрные гаитянцы, как ни крути – врагами оказались всем, кто говорил по-испански.

Что до господ американцев, то им в основном наплевать было на остров Эспаньола. Зато совсем не наплевать на собственную веру… хотя знаешь, как во времена Конкисты говорили испанские католики? «Вера протестантов и индейцев одинакова». Тем не менее почуяли они что-то нехорошее в тосте за мёртвых, да ещё из уст негра. Потянуло, как говорится, холодком…