Текст книги "1814 год: «Варвары Севера» имеют честь приветствовать французов"

Автор книги: Андрей Гладышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)

Далее в газете публиковался вариант описаний злодеяний врага, якобы представленный депутацией от Шато-Тьерри: «Они позволяли себе самый необузданный грабеж, акты варварства, которые вызывают ужас и негодование. Сначала они открыли тюрьмы, чтобы найти себе проводников из числа содержавшихся здесь злодеев. Все жители, которые им встречались в этот момент, подвергались без различия пола и возраста грабежу и насилию. Аптеки были не только ограблены, но и разорены: сосуды были разбиты, лекарства перемешаны и выброшены на улицу, без сомнения, для того, чтобы лишить помощи наших больных и раненых». Взломали двери местного колледжа, ударили копьем в грудь его директора, ворвались в дом для престарелых и душевнобольных, у которых отняли одежду, а некая пациентка вообще «стала объектом их брутальности». Одну пожилую женщину изнасиловали на теле ее убитого накануне мужа, другую молодую девушку после изнасилования проткнули пикой (на следующий день она скончалась), третью после группового изнасилования бросили в шлюз, четвертая тщетно искала себе убежища и защиты в церкви. Двери церкви были выбиты топорами, все разграблено. Несчастный пастор, который несколько лет жил в Москве и мог общаться «с этими монстрами на их языке», не смог ничего поделать. Нескольких детей они хотели захватить с собой, чтобы вывезти их в Россию, но, к счастью, тем удалось сбежать. В некоторых домах остались следы попыток поджога, а несколько ферм на пути их движения были действительно преданы огню, несколько человек убиты, а несколько захвачены, чтобы служить проводниками. «Таким образом, ни пол, ни возраст, ни больницы, ни замки, ни церкви, ни школы, ни сан священника – ничто не могло быть защитой от их ярости; эти хитроумные разбойники, вступив к нам со словами мира на устах, с обещаниями строгой дисциплины, безопасности личности и сохранности собственности, подвергли нас грабежам, убийствам и поджогам»[117]117
  Ibid. Р. 4.


[Закрыть].

Вслед за новостями из Шато-Тьерри публиковался рапорт депутации из Провена... Судя по нему, этот город был занят частями союзников с 13 по 18 февраля. В первый же вечер оккупанты затребовали множество вина и водки. На следующий день начались реквизиции материи, табака, сахара, железа, лошадей и т. д. Все это время русские солдаты, казаки, башкиры, калмыки стояли лагерем в городе и его округе, грабя магазины и жителей[118]118
  Ibid. Р. 3.


[Закрыть]. Самой тяжелой была ночь с 17 на 18 февраля – перед отступлением вражеского арьергарда из города. Тогда ограбили, выломав окна и двери, около четверти домов в городе. Повсюду сеяли запустение и разорение, город только чудом избежал поджога, которым угрожали отступавшие. «Эти варвары способны на любые эксцессы: мы видели, как средь бела дня с граждан снимали их одежду; один почтенный старик, подвергшийся нападению казаков, остался в буквальном смысле голый на ступенях своего разграбленного замка. Они опустошили и разграбили деревни, фермы, замки, загородные дома, забрали с собой почти всех лошадей, повозки, крупный рогатый скот, зерновые и кормовые; разрушены либо сожжены не только отдельные фермы или дома, но и целые деревни в долине Сены»[119]119
  Ibid. Шарль-Теодор Бовэ в своей многотомной истории войн описывает возвращение французами Провена практически в тех же интонациях: «Французская кавалерия слишком устала, чтобы преследовать отступавших, арьергард Витгенштейна остался в Провене и его окрестностях. Ночь была губительна для местных обитателей, ставших жертвами грабежа и испытавших шок от двух армейских корпусов. На следующий день французский авангард герцога Реджо опрокинул вражеский арьергард и выступил на Ножан-сюр– Сен». См.: Beauvais Ch.-Th. Victoires, conquêtes, désastres, revers et guerres civiles. Р., 1821. T. 23. Р. 120.


[Закрыть].

В номере от 4 марта 1814 г. Journal de l’Empire вновь описывает на двух страницах различные случаи насилия русских над местным населением и среди прочих возвращается к случившемуся в Провене, дополняя тем самым публикацию от 28 февраля. В этом городе еще в первый день занятия его союзниками, 13 февраля в 10 часов вечера, пять казаков ворвались в дом к вдове бакалейщика, где оставались до 5 утра 14 февраля. В течение этих 7 часов вдова успешно защищала от них свое целомудрие: «...ей стоило больших усилий ускользнуть из их рук». Счастливо спаслась даже ее дочь 14 лет. Правда, найдя портрет покойного бакалейщика, казаки нанесли по нему несколько ударов кулаками, ну и, конечно, «дом был полностью разграблен». Но тогда не всем женщинам удалось избежать насилия. В другом доме 12 казаков ворвались к 48-летней женщине (имя в этом случае не называется), повалили ее на землю, зажали рот рукой и «удовлетворили свою брутальность». Затем насильно напоили ее водкой, избили, а дом ограбили. Другие пять казаков ворвались в дом мясника, его жена пыталась забаррикадироваться в магазине, но дверь была выбита, а сама женщина получила пару ударов прикладом в живот[120]120
  Journal de l’Empire. 1814. 4 mars. P. 2.


[Закрыть].

Помимо «новостей из коммун» и «адресов делегаций» Journal de l'Empire практиковал публикацию анонимных «писем из армии». В одном из таких писем, напечатанном в номере от 4 марта 1814 г., говорилось о событиях в Труа: «...русские <...> сеяли повсюду опустошение и террор»; казаки сжигали фермы и посевы, «...я знаю, – уверял автор этого письма, – из уст жертв, что русские офицеры постоянно стояли во главе грабительских экспедиций своих подчиненных, забирая все лучшее себе»[121]121
  Ibid.


[Закрыть].

Кажется, уже и грехов-то не осталось, в которых еще можно было бы обвинить неприятеля... Journal de l’Empire от 6 марта открывался описаниями, имевших якобы место насилий над французскими священниками. Утверждалось, что в Пон-сюр-Йоне 2 марта «враг обращался с населением кантона самым варварским способом»... Местный священник 73 лет стал первой жертвой свирепой жадности русских. Они разорили его кабинет, испортили мебель, одежду; «ярость монстров дошла до того, что они ему нанесли несколько ударов саблей плашмя». Затем приставили саблю к горлу и стали требовать, чтобы он назвал место, где прятал свои деньги...

Еще более печальные события, продолжает газета, произошли со священником Базошем. «Русские солдаты посягали на целомудрие его племянницы, и он пытался оказать им самое решительное сопротивление, но четверо из бандитов посадили его на лошадь и повезли в поле, чтобы расстрелять. К счастью ему удалось ускользнуть от них и вернуться домой окружной дорогой. Но племянницу свою он там не обнаружил. Когда он зашел в сад, ужасная картина открылась его глазам. Племянница лежала в яме, куда она бросилась, чтобы спастись от бандитов»[122]122
  Ibid. 1814. 6 mars. P. 1. Ср. с информацией о священнике Базоше и его бросившейся в пруд «сестре» в номере от 28 февраля.


[Закрыть].

Тот же выпуск газеты сообщает о разграблении Суассона: «Несмотря на прокламацию Ф.Ф. Винценгероде[123]123
  Федор Федорович Винцингероде, генерал от кавалерии. В 1814 г. находился в Силезской армии Г.Л. Блюхера. Принял капитуляцию Суассона.


[Закрыть], в которой он обещал жителям личную безопасность и сохранность их имуществ, большая часть домов была опустошена», а «одним из первых действий властей, которые называют себя нашими освободителями, было предоставить свободу заключенным в тюрьме злоумышленникам. Русские увозят с собой мужчин, способных носить оружие, возможно, чтобы увеличить число своих казаков; они также забрали с собой заключенных в тюрьме женщин, пренебрегая болезнями, которыми те болели»[124]124
  Journal de l’Empire. 1814. 6 mars. P. 1.


[Закрыть]. Повсюду, уверяла газета, «где побывали русские, жители единодушно выражают одно чувство: смерть предпочтительнее игу этих иностранцев»[125]125
  Ibid. Р. 2.


[Закрыть].

Номер Journal de l'Empire от 8 марта вновь содержит сообщение из муниципалитета Сезанна: «...на повестке дня – воровство, насилие, жестокое обращение». Многие умерли «от ужаса и зла, что они испытали на себе. В том числе и несколько женщин – “жертв их звериной жестокости”. Разграблены три фабурга, жители изгнаны их своих домов, а мебель пущена на костры биваков этих “диких обитателей севера”»[126]126
  Ibid. 8 mars. P. 2.


[Закрыть].

Journal de l'Empire от 16 марта утверждала, что враг творит величайшие злодеяния на захваченной им территории. Так, в Маконе один крестьянин был расстрелян только за то, что был задержан с вилами: 24 часа его труп с воткнутыми в тело его же вилами был выставлен на всеобщее обозрение[127]127
  Ibid. 16 mars. Р. 2.


[Закрыть].

Journal de l'Empire от 20 марта 1814 г. поместила на своих страницах отрывок из рапорта аудитора из Монмираля на имя министра внутренних дел о событиях в этом городе 25 февраля. Сообщается, что, войдя в город 25 февраля, казаки не покидали его до 12 марта[128]128
  2-3 марта здесь останавливался отряд Ф.К. Теттенборна в 2000– 3000 казаков.


[Закрыть]. 6 марта «атаман» вообще приказал город разграбить из-за того, что семерых казаков, удалившихся накануне на некоторое расстояние от города, посмели обстрелять местные жители, убив при этом одного из них. В результате Монмираль пережил все те ужасы, которые испытывает город, когда его берут приступом. «Не убереглись ни девочки, ни даже женщины старше 70 лет: варвары до того дошли в своей бесстыдной дикости, что удовлетворяли свою похоть прямо посредине улицы». Разграбили не только город, но и близлежащий замок. Автор уверял, что в его ушах еще слышны крики женщин и детей, смешанные с диким смехом и рыком казаков, и перо просто отказывается описывать все те ужасы, что он успел увидеть перед тем, как «покинул город»[129]129
  Journal de l’Empire. 1814. 20 mars. P. 3.


[Закрыть].

Современные французские исследователи, так или иначе затрагивавшие тему образа казака в наполеоновской прессе, кажется, единодушны в понимании того, что пропаганда есть пропаганда. Но нюансы, как всегда, имеются.

Ж. Антрэ отмечет, что изображаемый в прессе образ казака сливается с образом дикаря в литературе путешествий. Журналистские физиогномика и тератология соединяют привычное изображение преступников и традиционные представления о врагах: «...казак – это человек, которого нужно убить». И в этом отношении провинциальные газеты вторили столичным. Например, «департаментская газета Сены и Уазы еще в первом триместре 1814 г., когда враг еще не находился на территории департамента, уже отводила большое место пропаганде: здесь регулярно печатались отрывки из книг, оды, песни, призывающие к борьбе с врагом. Здесь мы найдем и стереотипы восприятия русских: указания на их деспотический политический режим и нежелание сражаться по правилам»[130]130
  Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées... Р. 220


[Закрыть].

М.-П. Рей, посвятившая специальную статью этому вопросу, озаглавила один из ее разделов «Полулюди, полузвери: воскрешение старых образов». Речь здесь идет об образе казака, циркулировавшего в умах французов в январе-марте 1814 г. Автор упоминает «враждебные образы, транслируемые годами наполеоновской пропагандой» и признает, что многочисленные статьи, появлявшиеся в Journal de l'Empire на протяжении всего января, способствовали распространению ужасных и враждебных представлений о казаках-варварах, «поедателей свечей» и младенцев[131]131
  Rey M.-P. Les cosaques dans les yeux française... Р. 56.


[Закрыть]. Посыл же тут такой: «Несмотря на то что большая часть городов и деревень не оказала никакого сопротивления, насилия и бесчинства, совершенные казачьими соединениями, тотчас потребовали возрождения старых образов»[132]132
  Ibid. Р. 57.


[Закрыть]. У читателя может сложиться впечатление, что возрождение старых образов – вынужденный и оправданный ответ на неспровоцированные бесчинства казаков. Мы же видели, что возрождать или воскрешать эти образы нужды не было, ибо они и не умирали. Да и каждый отдельный случай упоминания в прессе о «бесчинствах» требует критического отношения.

Б. Блондо, комментируя дискурс Journal de l'Empire, отмечает, что дело здесь не обошлось без некоторых «преувеличений или неточностей»: «...мы знаем, что Бург не был разграблен и никакой другой источник не подтверждает гибель крестьянина из Макона. Но реальность фактов мало важна, цель – продемонстрировать читателям бесчеловечность и монстроообразность солдат союзников, для которых даже находится такое “поэтическое” определение, как “исчадия Ада”, что подчеркивает демоническую, сатанинскую сторону этих людей». Не исключено, что наполеоновская пресса намеренно смешивала казаков с различными азиатскими народами, которые действовали в русской армии как нерегулярные части (с калмыками, башкирами или киргизами), подчеркивая их варварство и дикость. Такие описания могли вызвать лишь «настоящий психоз» у гражданского населения[133]133
  Blondeau В. Op. cit. Р. 34.


[Закрыть].

В духе Journal de l'Empire писали свои донесения и военные чины. Морис-Анри Вейль привел в своей книге некоторые из них. Так, О.Ф.Л. Мармон писал из Сезанна 23 февраля 1814 г.: «Некоторые отряды казаков дошли до Крезанси и Паруа, где они совершили чудовищные бесчинства». Отправившийся сюда с 200 гвардейцами почетного караула генерал Винсент опоздал: казаки уже сожгли села. Тогда он изложил в письме 24 февраля из Шато-Тьерри военному министру ставшие ему известными сведения (основанные на рассказах местных жителей) о набеге на этот район казаков: они расправились с семьей начальника почты и одновременно с семьей мэра деревни. Самого мэра они зарубили и труп привязали к дереву, а его только что родившую жену в ярости пытались сжечь вместе с ребенком, который лишь чудом спасся: «Нет такой низости, на которую они были бы не способны»[134]134
  Weil М.-Н. La campagne de 1814 d’après les documents des archives impériales et royales de la guerre à Vienne: la cavalerie des armées alliées pendant la campagne de 1814. 4 v. Р., 1891-1892. T. 2. Р. 360.


[Закрыть], – заключает генерал.

Чего больше в подобных донесениях – личных впечатлений или стремления выполнить инвективы? Тот же Мармон в своих мемуарах упоминал, что, когда Наполеону доложили о том, что гражданское население Франции находится в бедственном положении из-за действий армий союзников, он ответил: «Это расстраивает вас?! Эх! в этом нет большого вреда! Когда крестьянин разорен, когда его дом сгорел, ему ничего не остается кроме как взять в руки ружье и идти сражаться». Вице-коннетабль Франции ЛА Бертье писал Мормону от 12 февраля 1814 г., чтобы тот «повсюду, где останавливается», издавал прокламации, в которых бы сообщал об успехах французского оружия, а также о том, что «настало время народу подняться и напасть на врага, остановить казаков, взрывая мосты, перехватывая обозы, лишая их пищи»[135]135
  Mémoires du maréchal Marmont duc de Raguse de 1792 à 1841: Imprimes sur le manuscript original de l’auteur. 9 v. Р., 1857. T. 6. Р. 188-189. Если верить Крево, то Бертье повторяет указания самого императора: 12 февраля Наполеон писал Бертье, чтобы Мармон активно распространял прокламации, в которых бы говорилось, что 60 полков русских разбиты, захвачено 120 пушек, что их командующий смертельно ранен или убит, что настало время французскому народу подняться на борьбу с захватчиками, чтобы французы нападали на казаков, взрывали перед ними мосты, захватывали обозы, не оставляли противнику никаких продуктов питания. См.: Creveaux Е. L’occupation étrangère dans le département de l’Aisne en 1814 et 1815 // Études et documents divers. Р., 1936. Р. 176.


[Закрыть].

Е. Тарле в свое время заметил, что «основной наполеоновский принцип, между прочим, состоял в том, что газеты обязаны не только молчать, о чем прикажут молчать, но и говорить, о чем прикажут, и главное – говорить, как прикажут. И любопытно, что Наполеон требует, чтобы все газеты в строгой точности так мыслили, как он в данный момент мыслит: со всеми оттенками, со всеми иногда весьма сложными деталями, чтобы и бранили, кого нужно, и хвалили, кого нужно, с теми самыми оговорками и пояснениями, которые находит нужным делать сам император, браня или хваля данное лицо, данную страну, данную дипломатию»[136]136
  Тарле E.B. Печать во Франции в эпоху Наполеона // Тарле Е.В. Сочинения. В 12 т. М., 1958. Т. 4. С. 493-494.


[Закрыть]. Не только газеты, но и все официальные лица были подключены к пропагандистской кампании. Бертье призывал маршалов и генералов составлять прокламации, министр полиции А.Ж.М.Р. Савари то же приказывал префектам.

М. Блондо нашел в департаментском архиве любопытный документ, свидетельствующий о существовании прямых приказов префектам распространять прокламации, представляющие собой газетные компиляции, порочащие в глазах населения союзников и казаков. Это Савари приказывал 7 марта 1814 г. префекту департамента Соны и Луары барону Л.-Ж. Ружу – распространять информацию о «жестокостях, чинимых противником в наших провинциях». Если посылаемых префекту экземпляров прокламации не хватит, ему велено допечатать тираж: они «должны быть расклеены во всех городах и коммунах, на дверях церквей, почт, налоговых контор, во всех публичных местах»[137]137
  Blondeau В. Ор. cit. Р. 35.


[Закрыть]. Задолго до Блондо об этом же писал К. Ру: министр внутренних дел приказал префектам нагнать страху прокламациями о казаках, этих «кровавых полчищах варваров, для которых нет ничего священного» и которые разоряют дома, уничтожают урожаи и разрушают алтари[138]138
  Roux X. L’invasion de la Savoie et du Dauphiné par les Autrichiens en 1813 et 1814, d’après des documents inédits. 2 v. Grenoble, 1892. T. 2. Р. 143.


[Закрыть]. Чрезвычайный комиссар Ж.Д.Р. Ла Круа граф де Сен-Валье и его помощники с готовностью реализовывали в Гренобле эти установки, как только могли. Как выразился К. Ру, играли на всех струнах души сразу: «страх», «надежда», «память», «любовь», «благодарность», «самоотречение» и т. д. «Даже небольшой беспорядок, произведенный в регионе врагом, превратился под их пером в неслыханное насилие. Союзные армии были превращены в армии гуннов, в схватке с которыми наши отцы должны были либо победить, либо умереть»[139]139
  Roux X. Op. cit. Р. 143.


[Закрыть].

В свою очередь министры, генералы, префекты прямо предписывали мэрам городков, в которых побывали казаки, отправить в Париж для публикации в прессе описания их «злодеяний». И не важно, как там было на самом деле: разнообразные «новости с мест», «адреса», «письма из армии», напечатанные в официальной прессе, должны были бы убедить читателей, что русские хотят отомстить за Москву и сжечь столицу Франции, а женщин и девушек угнать в Россию, чтобы заселять там ими пустынные пространства. Кто-то из мэров дал требуемые «показания», кто-то отказался, а кого-то и не спрашивали... М.П. Рей цитирует дневник старшей сестры Шатобриана мадам Мариньи от 9 марта 1814 г.: «Газетные публикации о преступлениях союзников сильно преувеличены. Мэр Суассона, увидев свое имя под докладом, которого он не делал, явился в Париж, страшась гнева врагов, которые могли бы наказать его за клевету. Господина герцога де Лианкура, мэра небольшой деревни, настойчиво склоняли к обличению бесчинств, совершенных на его земле, он всегда отказывался, не желая лгать»[140]140
  Рей М.-П. Царь в Париже... С. 92.


[Закрыть]. Мы увидим, что так же, как Лианкур, поступил и мэр Немура Дорэ[141]141
  Dumesnil A. J. Les Cosaques dans le Gatinais en 1814. Р., 1880. Р. 51.


[Закрыть].

Публикации в газетах любопытно сравнить со свидетельствами местных жителей. Мы видели, о каких ужасах в Провене повествовала Journal de l'Empire. Аббат Паске из Провена, описывая в своем дневнике события в городе от 16 февраля, отмечал, что на расквартированные в городе войска[142]142
  13 февраля в 4 часа в Провен вошла часть авангарда союзников под командованием генерал-майора А.К. Ридингера: около 600 кавалеристов, а оставшаяся часть авангарда займет город в 10 утра следующего дня. В этот авангард входил казачий полк М.А. Власова 2-го. 15 февраля отряд Ридингира ушел, а в город вошли части корпуса П.Х. Витгенштейна.


[Закрыть] «не было причин жаловаться, они получали все, что хотели», а вот соседние деревни, действительно, были разграблены, включая фураж. При этом «казаки надругались над многими женщинами, как молодыми, так и старыми». Впрочем, аббат конкретики здесь не приводит, видимо, пересказывая сплетни. А вот что он знает точно, так это то, что у его друга из коммуны Поиньи казаки сломали дверь в винный погреб и унесли или выпили почти половину его содержимого. Ему самому пришлось столкнуться с тягой казаков к спиртному[143]143
  Pasques. Journal de Provins, janvier-avril 1814 – juillet-octobre 1815. Extrait du manuscrit de I’abbé Pasques // Carnet de la Sabretache: revue militaire rétrospective. 1929. Р. 201.


[Закрыть]. Он видел накануне казака, стучавшегося в дверь одного дома: тот попросил стаканчик водки и, когда ее ему дали, премного благодарил. Вечером постучали в дверь самому аббату. На пороге стоял одинокий молодой казак. Аббат подумал, что он также пришел за водкой и впустил его в дом. После водки и хлеба с мясом казак, положив руку на живот, сказал: «Уф, уф, капут». Он был уже немного пьян, снял с себя снаряжение, ружье поставил в угол и уселся на ковер. Затем достал из своей сумки довольно жирного и уже ощипанного цыпленка и жестами предложил аббату поджарить его на вертеле, чтобы потом вдвоем его съесть. Но до курицы дело не дошло: казак в тепле разомлел и завалился спать. Аббат, смеясь над таким гостем, позвал племянника, немного знающего по-немецки, но и вдвоем они не смогли разбудить храпящего пьяного казака. Позвали доктора, но и ведро холодной воды, вылитое на казака, не помогло. Пришлось перетащить тело и вещи казака в кладовку и оставить того на соломе спать до утра. Ночью к аббату приходили местные отставные военные и предлагали избавиться от казака, бросив его в реку, но ограничились тем, что испортили казачье ружье[144]144
  Pasques. Op. cit. P. 201.


[Закрыть].

У Паске картина «оккупации» получается, скорее, сатирическая, чем брутальная. Но, как мы еще увидим, местные французские краеведы весьма избирательно обращались с подобными свидетельствами[145]145
  Луи Рожерон (1843-1925) – один из основных историков родного ему Провена, регулярно публикующийся на страницах «Bulletin de la société historique de Provins», автор нескольких работ по истории данного региона, в своей книге о казаках в Провене использовал записи Паске, но этот эпизод пропустил. См.: Rogeron L. Les Cosaques en Champagne et en Brie. Récits de l’invasion de 1814, racontés d’après les contemporains, les autres modernes, des documents originaux. Р., 1905. См. также книгу Жюля Орьяка, автора разнообразных сочинений по литературе, истории, политике, социологии. См.: Auriac J. L’occupation ennemie à Provins en 1814 et 1815. Р., 1925.


[Закрыть], слишком диссонировавшими с картиной, предлагавшейся официальной пропагандой или авторитетными коллегами.

Дело не ограничилось одними прокламациями, донесениями да газетными сообщениями[146]146
  Наполеон использовал широкий набор методов воздействия на умы: от торжественных парадов и военных маршей до демонстрации на парижских улицах захваченных пленных или отбитых у неприятеля знамен. В «Опере» в январе 1814 г. играли новую патриотическую пьесу «Орифламма», театры ставили спектакли «Карл Мартел при Туре», «Осада Кале», «Возмездие Дюгеклена» и проч. 13 января в Тюильри был проведен торжественный смотр войск, 23 января состоялась встреча Наполеона с офицерами Национальной гвардии столицы, a Moniteur все это освещал. Ему вторила Journal de l'Empire: «Позавчера в театре “Варьете” давали “Денек Гарнизона”, в конце же исполнялись прекрасные куплеты Бразьера о казаках, башкирах и прочих бандах, что пришли во Францию, чтобы способствовать процветанию искусств». См.: Journal de l’Empire. 1814. 31 janvier. P. 4. «Перед лицом прокламаций союзников, которые стремились отделить императора от французов, Наполеон, – как кажется Ж.П. Берто, – хотел национализировать войну». По крайней мере, речь императора от 19 декабря 1813 г. перед Законодательным собранием по тональности напоминает речи II года Республики, когда Франция была со всех сторон окружена врагами. Bertaud J.P. Op. cit. P. 367-368.


[Закрыть]. В ход пошли как свои, так и чужие песни. Так, в Journal du département de la Marne от 29 января 1814 г. № 296 опубликована заметка «Крик отечества, или Шалонец», автор который приглашает своих читателей распевать на улицах народную песню «Du coup du milieu». Вообще-то это застольная песня, которую распевали после того, как уже выпили и закусили, – песня, как говорится, для веселья. Но теперь ее предлагалось петь для мобилизации населения, для поднятия духа во имя спасения родины, которой угрожают коалиционные силы[147]147
  См.: Gouffé A. Ballon perdu, ou chansons et poésies nouvelles. Р., 1805. Р. 22-24.


[Закрыть]. Весной 1814 г. вышла в свет брошюрка «Парижский разбег: национальная песня с приложением военной песни, переведенной с русского, и заметки о различных народах, которые образуют нерегулярные войска России, известные под именем казаков»[148]148
  L’Elan Parisien, chant national, suivi d’un chant guerrier traduit du russe et d’une notice sur diverses peuplades qui fournissent a la Russie les troupes indisciplinées connues sous le nom de Cosaques, par M.P. D.P., 1814.


[Закрыть]. Сначала была опубликована патриотическая песенка в защиту культурного наследия Франции от «дикого врага», от «скифов», от «рабов Севера, ставших тиранами», затем пересказывается содержание песни, «обнаруженной у одного убитого под Монтро казака», в которой казаки якобы поют о том, что «золото и женщины станут здесь нашей добычей», что французские «дети и женщины заселят наши пустынные просторы»[149]149
  Ibid. Р. 10.


[Закрыть] и т. д. В заметке о казаках неизвестный автор, скрывшийся под буквами «M.P.D.», пишет об «ужасной кровожадности» и склонности казаков к насилию, грабежам и разрушениям. Из сопоставления смысла французской и казачьей песни делается вывод, что никакие благородные идеи не отражаются в казачьих песнях, равно как и в их головах[150]150
  Ibid. Р. 11. На протяжении XIX в. французские поэты, композиторы, издатели неоднократно обращались и к фольклорному наследию казаков, но с гораздо более серьезными намерениями. См., например: Rabineau V. Le Chant des Cosaques. Paroles de Victor Rabineau musique de Auguste Marquerie. Р., 1849; Clément-Hémery A. 1854. Chant national. Guerre des cosaques russes, par Mme Clément, née Hémery. Cambrai, 1854.


[Закрыть].

Еще в январе 1814 г. появились первые анонимные эстампы, иллюстрирующие, как казаки грабят и бьют мирных жителей[151]151
  Cosaques pillant et frappant un homme dans une grange [estampe]. [S. l.], [s. d.].


[Закрыть]; Bibliographie de la France: ou Journal général de l'imprimerie et de la libraire за 1814 г. с января по март регулярно указывает на появление гравюр, изображающих казаков[152]152
  В номере от 21 января (№ 3) указана гравюра «Казак»; от 4 февраля № 5 – гравюры «Казак на лошади» и «Черноморский казак в походе»; от 11 февраля № 6 – гравюры «Крымский казак, возвращающийся из похода», «Группа из трех казаков на лошадях», «Донской казак, защищающий награбленное». См.: Bibliographie de la France: ou Journal général de l’imprimerie et de la libraire. Р., 1814. Р. 25, 39. о литографиях для простолюдинов с изображениями Наполеона и казаков см.: Câblé A. Une imagerie sedutieuse // Napoléon, image de lа legende. Actes des colloques sous la direction T. Tular. Epinal, 2003.


[Закрыть]. Очевидец вступления русской армии во Францию А. Дюма вспоминал: «По деревням старательно распространялись гравюры, представлявшие их (казаков. – А. Г.) еще более ужасными, чем они были на самом деле: они изображались на отвратительных клячах, в шапках из звериных шкур, вооруженными копьями, луками и стрелами»[153]153
  Dumas A. Mes Mémoires. 2 v. Р., 1954. T. 1. Р. 243.


[Закрыть]. Отдельными брошюрами выходят антиказацкие памфлеты.

Своеобразной квинтэссенцией обвинений казаков стала анонимная восьмистраничная «Историческая картина преступлений, совершенных казаками во Франции»[154]154
  Tableau historique des atrocités commises par les Cosaques en France. Р., 1814.


[Закрыть]. Издана она была, по всей видимости, в Париже в марте 1814 г. и призвана воодушевить французов на сопротивление врагу. Перечисляются уже известные нам по публикациям в Journal de l'Empire «события» в Монтро, Сезанне, Ножан-сюр-Сене, Провене, Труа, Пон-сюр-Йоне и других городках и коммунах. В эту компиляцию газетных страшилок вошли и донесения генерала Винсента о случившимся с семьей начальника почты в Крезанси, а также другие печатные примеры грабежей и насилий, чинимых казаками в Вьёмезоне, Суппе, Жуани, Брай-сюр-Сене, Эверли, Пасси, Сен-Совере... в Гатине «Платов и его татары» подвергли все «самому ужасному разбою»[155]155
  Ibid. Р. 4.


[Закрыть].

Естественно, что анонимный составитель этой агитки ни словом не обмолвился, что главным источником его информации были газетные публикации: все преподносится в качестве неопровержимых фактов[156]156
  Ж. Антрэ, напротив, полагает, что текст памфлета имеет самоценный характер. По Антрэ, получается, что этот неизвестный памфлетист «иронизирует» над обещаниями союзников защищать неприкосновенность личности и имущества французов. См.: Hantraye J. Les Cosaques aux Champs– Elysées... Р. 223.


[Закрыть]. В заключение сообщалось, что офицеры союзнических армий только с одной целью стремятся вступить в Париж – чтобы «жечь, разрушать памятники и похищать французских женщин, дабы пополнить население пустынных регионов России»[157]157
  Это перифраз из донесения депутации из Ножан-сюр-Сен. См.: Journal de l’Empire. 1814. 28 févrièr. P. 3. Пропаганда тем действеннее, чем она лучше ложится на архетипические представления. Речь здесь идет об известном приеме кочевников-варваров: угоне в полон. И многим это могло показаться вполне вероятным: бескрайние и безлюдные просторы Заволжья или Сибири, варвары, женщины... Слухи об использовании французов на пользу России ходили и после окончания военных действий и подписания мира. Ж. Антрэ пишет, что, по донесениям парижской полиции за первую половину апреля, «в народе говорят, что император России должен взять себе на службу 100 000 французов под командованием маршала Нея». В истоке этих слухов о переселении разобраться непросто. Но один факт очевиден: наполеоновская пропаганда если не сама породила этот слух, то охотно его муссировала и акцентировала эту угрозу. См.: Hantraye J. Les Cosaques aux Champs– Elysées... Р. 227.


[Закрыть], в связи с чем выражалась надежда, что «августейший император» в скором времени освободит Францию от этих «северных монстров». «Историческая картина преступлений, совершенных казаками во Франции» вновь поднимает тему каннибализма: упоминается об одном мужчине из Бре-сюр-Сен, который не имел еды, чтобы накормить казаков-«каннибалов» и опасался в связи с этим за жизнь своего ребенка[158]158
  Tableau historique des atrocités... Р. 6.


[Закрыть].

На что была рассчитана наполеоновская пропаганда? На то, что национальные гвардейцы воспрянут духом, молодежь перестанет уклоняться от наборов и дезертировать, сформируются отряды добровольцев, а ветераны в отставке обучат тех, кто впервые держит ружье в руках. Пресса неустанно приводила примеры сопротивления со стороны спонтанно взявшихся за оружие крестьян или организованного противодействия союзникам партизанских отрядов[159]159
  Чтобы как-то воодушевить набор в эти корпуса, Наполеон принял решение, что добыча, захваченная партизанами у врага, останется им. См.: Blondeau В. Ор. cit. Р. 43, 46.


[Закрыть]. В конце концов правительство окончательно решило добиваться военной помощи от всех гражданских лиц – и простолюдинов, и знати – и объявило 5 марта 1814 г. всеобщую мобилизацию[160]160
  По мнению Ж. Антрэ, это было сделано слишком поздно; в этой политической проволочке – одна из причин поражения французов в 1814 г. Также Ж. Антрэ заметил, что некоторые пропагандистские тексты конца Империи напоминают тексты 1792 г., и в качестве примера приводит обращение префекта Гарнье из Понтуаза (департамент Валь-д’Уаз) от 22 марта 1814 г. к членам свой администрации в связи с исполнением декрета от 21 января 1814 г. об образовании добровольческих полков. Префект говорил о необходимости защиты «французских социальных порядков» и прямо использовал некоторые выражения из обращения Законодательного собрания к гражданам от 12 июля 1792. См.: Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées... Р. 47-48.


[Закрыть].

Наполеоновская пропагандистская машина была рассчитана не только на разум, но и на эмоции. А что касается казаков, то в наибольшей степени – на эмоции, на то, чтобы вызвать у французов определенные чувства (в первую очередь, патриотизма). При этом население активно приглашалось стать актором пропагандистского взаимоопыления: публичная демонстрация эмоций радикализирует и углубляет сами эмоции, попытка выразить чувства изменяет (делает рельефнее) сами чувства[161]161
  Эмоции проявляются в разной форме: как вербальной, так и невербальной (через сенсомоторные системы). В этой связи Уильям М. Реди ввел понятия «эмотив» – высказанная эмоция – и «эмоциональный режим», под которым понимается некий ансамбль предписываемых речевых актов вместе со связанными с ними ритуалами и символами. При этом подчеркивается, что проговариваемая эмоция усиливает чувствуемую эмоцию. См.: Reddy W.M. The Invisible Code Honor and Sentiment in Postrevolutionary France, 1814-1848. Berkeley; Los Angeles, 1997. P. 113.


[Закрыть]. Однако... Поддержание эмоций может привести к их «перегреву»: интенсивное переживание эмоций невозможно поддерживать в течение длительного времени. К тому же саморадикализация эмоций нарушает равновесие между ними[162]162
  Интенсификация одного чувства (страха) всегда приводит к модификациям других чувств, их соотношения и интенсивности.


[Закрыть]; одновременное сосуществование нескольких эмоций с попеременным их акцентированием приводит к «конфликту целей». Наконец, возможно, ушло и само «время эмоций»: дихотомию «разум – эмоции» оголили не просветители, а постреволюционная реакция на их идеи.

Желаемого результата Наполеон не добился. Отдавая должное наполеоновской пропагандистской машине, историки все же констатируют, что наполеоновские усилия по экзальтации общественного духа, возбуждению патриотического подъема были тщетны. Акцентировать внимание на свирепых казаках-варварах было для наполеоновской пропаганды не только соблазнительно, но и опасно. Развитие темы варварства могло сплотить французов, а могло дать и контрпродуктивный эффект, окончательно запугав обывателей, не видящих смысла сопротивляться[163]163
  Интересы правительства и политика местных властей в лице мэров и членов муниципалитетов расходились: Наполеон призывал к сопротивлению, надеясь, что это вызовет агрессию со стороны союзников и, тем самым, будет способствовать еще большему росту сопротивления, а местные власти боялись репрессий и призывали членов своих коммун к спокойствию. На это обратил внимание еще Эжен Крево, изучавший историю оккупации в департаменте Эна. См.: Creveaux E. Op. cit. P. 177.


[Закрыть]. Поэтому стояла задача не только изобразить казаков как варваров, но и опровергнуть мнение об их военных доблестях. Имея в виду, в первую очередь, книгу Лезюра, Ж. Антрэ отмечает, что «подчиненные Наполеона критиковали даже далекую от западной военной этики казачью манеру сражаться»: и нападали не на тех, и отступали не так. «Западные военные рассматривали казаков как жестоких дикарей, которые покидали поле боя, как только видели, что готовится кровопролитная атака»[164]164
  Hantraye J. Les Cosaques aux Champs-Elysées... Р. 216. Наверное, правильнее было бы все же говорить не о «западных военных», а о французских и французской пропаганде. Неслучайно же английский генерал Вильсон примерно в 1810 г. даже предлагал создать воинское подразделение, которое состояло бы из британцев и казаков.


[Закрыть]. Но попытки наполеоновских властей контролировать страх гражданского населения перед казаками означали одновременно попытки поддержать этот страх в активном состоянии: нельзя контролировать то, что полностью забыто.

Наполеоновская пропаганда имела результат. Но не тот, на который рассчитывал Наполеон: из пропагандистского образа «жестокого варвара и труса» население больше запомнило «жестокость», чем «трусость», и массового сопротивления не оказало. Газеты, терроризирующие сознание французов казаками, добились не подъема сопротивления, а покорности населения. Как пишет в этой связи Ж. Берто, «прибытие врагов, впереди которых шли свирепые казаки, породил больше страха, чем ненависти...»[165]165
  Bertaud J.P. Ор. cit. Р. 370.


[Закрыть]

Наполеоновская пропаганда влияла не только на непосредственное поведение французов, но и на их последующие воспоминания. Иногда человек искренне верит, что он это все помнит, а в действительности мы имеем дело с эффектом искаженного (ложного) воспоминания, с «наведенной памятью», с образами, навязанными пропагандой. Неудивительно, что французские мемуаристы будут потом наперебой писать о «варварах», а Беранже заговорит стихами о втором пришествии Атиллы и казаках, размещенных на бивуаки во французских дворцах[166]166
  Dupuy A. Les Cosaques dans l'histoire et la littérature napoléoniennes // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1971. T. 18. N 3. Р. 436.


[Закрыть].