Текст книги "1814 год: «Варвары Севера» имеют честь приветствовать французов"

Автор книги: Андрей Гладышев

Жанры:

Военная проза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 25 страниц)

Назад к карточке книги

Послесловие

В ходе военной кампании зимы – весны 1814 г. первыми из интервентов, с кем приходилось сталкиваться лицом к лицу гражданским французам, зачастую были именно казаки – «глаза и уши армии». Архетипический страх жителей Запада перед нашествием с Востока варваров, растиражированные стереотипы России как страны варварской, противоположной «цивилизованному миру» стали благодатной почвой для наполеоновских пропагандистов. Подготовка военной кампании 1814 года, как и сам ее ход, сопровождались интенсивной идеологической обработкой населения Франции. Союзники хотели противопоставить Наполеона-корсиканца французской нации, а Наполеон – цивилизованные народы нецивилизованным, напугать уставших от длительных войн французов «нашествием варваров» и тем самым побудить к активному сопротивлению.

Союзники в своих прокламациях представляли войну едва ли не как некое подобие операции по принуждению Наполеона к миру, а свои войска – как некие миротворческие контингенты (правда, очень многочисленные). Французская пресса, реагируя на прокламации союзников, неустанно старалась уличить союзников в обмане: обещали мир и полный порядок, а сами грабят и насилуют! Как будто если бы командование коалиции не обещало поддерживать во время интервенции в войсках строгую дисциплину, то все было бы лучше.

Информационное давление, в том числе, например, переизбыток рассказов о зверствах казаков, всегда означает одновременно и информационный голод: обыватели уже не верят или, как минимум, не доверяют официальным сообщениям и, не имея достоверных сведений, живут слухами и молвой. Но быстро распространяются только дурные вести; слухи, подкрепленные картиной прибывающих раненых или отъезжающих представителей администрации, способны породить панику. А паника – проявление цепной реакции: многие жители предпочитают оставить свои жилища на произвол судьбы и бежать подальше от приближающегося врага. Стоит ли удивляться, что двери, ставни, мебель из брошенных домов исчезнут этой зимой в бивуачных кострах интервентов? А молва уже несет свежие рассказы о разоренных домах, порождая очередные страхи... Первая встреча с казаком, врезавшаяся в память на долгие годы, – как встреча с инопланетянином: и страшно, и любопытно. И будет о чем вспомнить, и чем похвастаться перед внуками.

Прибытие в тот или иной город регулярных французских войск, казалось, должно бы вызвать подъем энтузиазма. Но надежды, если они и были, быстро угасли: с каждым глотком «на прощание» уходящих императорских гвардейцев настроение городских буржуа становилось все сумрачнее, они оставались предоставленными на милость победителя. Бодрые заверения в намерении «сбросить казаков в Сону» или «выполнить свой долг до конца» при приближении этого самого врага быстро сменяются у большинства пессимизмом и поиском аргументов, оправдывающих нежелание расставаться с жизнью, несмотря на обещания, долг и даже угрозы ветеранов Мортье или кого бы там ни было. Отчаяние коменданта, приказы «держаться» и фактический отказ национальных гвардейцев сопротивляться, наконец, пара выстрелов союзников из пушки, быстрая капитуляция и символ дня – труп у городских ворот единственного погибшего в этой истории несчастного француза как месть за оказанное сопротивление.

Наполеоновские власти пытаются поднять население на массовое сопротивление интервентам, но умами владеют чувства самосохранения, тревоги и опасения за жизнь и собственность. Кое-где французы открыли городские ворота при первом же требовании первого же встречного офицера союзников. Кое-где национальная гордость была утешена: в сторону врага сделали несколько выстрелов. Удовлетворено и дамское любопытство: оккупация сулила новые ощущения и впечатления.

Стеснения и неудобства от расквартированных войск – явление не самое страшное, но хорошо запоминаемое. Этот непосредственный, личностный контакт с «Другим» вызывает у мемуаристов больше эмоций, чем геройство погибшего, теперь уже не совсем понятно за что, соотечественника. Рост цен на вино и продукты питания, обозы и маркитантки, заполнившие улицы города, и совсем уже непривычное и достойное философской сентенции о бренности бытия и нравственности простолюдинов любой национальности – торговля награбленным добром у стен города – все нарушает обычный ритм жизни. Госпиталь с тифозными больными или манифестации обрадовавшихся местных роялистов, чужая речь, диковинные наряды и вооружение воинов, навевающих смутные образы Средневековья и заставляющие вспомнить историю времен Атиллы, даже крик варваров «Ура!» – все вызывает опасения.

Вместо привычного префекта – временная комиссия, вместо доверия администрации – заложники. Новые власти – новые страсти.

Реквизиции горожане были обязаны обеспечивать и раньше – для нужд французских войск. Но, когда речь идет о реквизициях в пользу союзников по антифранцузской коалиции, французским авторам следовало вздыхать и сетовать на их «непомерность». Как будто им была известна эта самая «мера» и как будто эти требования кто-то выполнял в полном объеме.

С началом работы оккупационной администрации на улицах города появились афиши, печатались бюллетени, газеты, делались различные заявления официальными лицами и т. п. Но эта информация не всегда была правдива и не всегда оперативна. Нехватка информации усиливала страхи или порождала ложные надежды. Горожанам нужен был альтернативный источник информации. Таким источником стали слухи. Оккупированный и изолированный от других город – царство слухов. Слухи и до первой встречи с «Другим» во многом определяли поведение гражданского населения: кто-то предпочел бросить деревни и укрыться за стенами города, кто-то, кому позволяли возможности, напротив, вообще уехать подальше от театра военных действий. Население питается слухами: то пришедшие в город крестьяне пожалуются о насилиях, то квартиранты за столом поднимут тост за очередную победу. То говорили о какой-то роженице «мадам Платовой», то о самом Платове, воюющем уже под Орлеаном. Известия о неудачах союзников – новые опасения для местного населения: отступающие, потеряв самоощущение «освободителей», всегда вели себя более жестко по отношению к гражданским, чем наступающие. И вот – женская преступность: убийство на почве алчности и справедливое наказание виновных.

Полулегендарные и диковинные казаки, о которых западные обыватели много слышали, но мало что знали наверное, превратившись в символ всего русского, стали удобным пропагандистским инструментом. Образ казака – варвара, вора, насильника и пожирателя детей – всячески внедрялся в сознание населения Франции практически на протяжении всей военной кампании. Казаки играли роль жупела: ими пугали своих соотечественников французские пропагандисты, ими пугали французов и сами союзники.

При этом семантика «казака» весьма ситуативна. С одной стороны, французы, кажется, прекрасно понимают, кто такие казаки. Еще Бернардин де Сен-Пьер в своих заметках о России написал, что «русский народ состоит из смешения разнородных наций, проживающих от окраин Азии до Финского залива. Еще недавно это было множество небольших орд, живших независимо и разбойничавших. В Москве около двадцати тысяч фамилий бывших князьков – глав народов, которых христианская религия сблизила и подчинила. <...>

Я знаю ливонцев, финнов, казаков, запорожцев, калмык, бухарских татар и, собственно говоря, русских»[1643]1643
  Bernardin de Saint-Pierre J.H. Observations sur la Russie // Bernardin de Saint-Pierre J.Н. Oeuvres complètes. 12 v. Paris, 1818. T. 2. Р. 284.

[Закрыть]. Эме Леруа, характеризуя в 1815 г. оккупацию округи его родного Авена прусскими частями, писал: «Пандуры, калмыки, казаки – все покажутся обходительными и любезными после пруссаков»[1644]1644
  Leroy (Aimé). Fragments sur l’histoire du Nord de la France en 1815, adressés en forme de lettres à M. Abel du Pujol // Archives historiques et littéraires du Nord de la France. T.I. Valanciennes, 1829. Р. 469.

[Закрыть]. Не то чтобы автор был особенно высокого мнения о казаках, но мы видим, что он, по крайней мере, их легко отличает от калмыков. Отличает казаков от других народов и другой современник – военный историк Жан Гер-Дюмолар: в 1814 г. на Лион двинулась легкая кавалерия, в составе которой были «казаки, велиты, венгры, черногорцы...»[1645]1645
  Guerre-Dumolard J. Campagnes de Lyon en 1814 et 1815, ou Mémoires sur les principaux événements militaires et politiques qui se sont passés dans cette ville et dans quelques contrées de l’est et du midi de la France, à l’occasion de la restauration de la Monarchie française. Lyon, 1816. Р. 74.

[Закрыть] Мемуаристы хоть и смешивали социальное и этническое, все же отличали казаков от венгерских или прусских частей легкой кавалерии. Дарденн даже отличал регулярных казаков от иррегулярных.

С другой стороны, термин «казаки» иногда используется как собирательный. По крайней мере, именно так следует из появившегося в 1814 г. анонимного издания переведенной с русского «военной песни». Это издание сопровождается заметкой о «различных племенах (курсив мой. – А. Г.), из которых состоят нерегулярные русские войска, известные под именем казаков»[1646]1646
D**** M.P. L’Élan Parisien, chant national, suivi d’un chant guerrier, traduit du russe, et d’une notice sur diverses peuplades qui fournissent à la Russie les troupes indisciplinées, connues sous le nom de Cosaques, par M.P. D****. Paris, 1814.

[Закрыть]. Под «казаком» мог пониматься и действительно русский казак, а могли этот термин использовать как синоним русской легкой кавалерии, не отличая гусара от казака, а казака от калмыка[1647]1647
Lemaitre J.-M. Combat de Nogent-sur-Seine. Nogent, 1840. Р. 18. Шюке в своей книге привел письмо мэра Фальсбурга префекту департамента Мёрт, в котором упоминается захват Юненга «казаками», хотя это были русские уланы. См.: Chuquet A. L’Alsace en 1814... P. 77.

[Закрыть]. Могли использовать термин «казак» как синоним вообще легкой кавалерии союзников или как синоним охотников за чужим добром, не отличая пруссаков от русских, а фламандских дезертиров от освобожденных испанских военнопленных.

Под «казаками» могли понимать вообще войска антифранцузской коалиции. Мемуаристы любят описывать, как в той или иной деревне/городе их заставляли вздрагивать крики местных жителей: «Казаки, казаки!» Но очень мало кто из этих мемуаристов потом уточняет, а казаки ли это были? Жако, который увидел казаков еще девятилетним мальчиком, в своих мемуарах отмечает, что, когда вторжение началось, все «только и говорили о казаках, под которыми понимали все войска коалиции, двинувшиеся на Францию»[1648]1648
Jaquot. Souvenirs de l’invasion se 1814 à Arcis-Sur-Aube... Р. 8.

[Закрыть]. Роялист Гэн-Монтаньяк в своем «Дневнике» описывает случай, как по дороге в Шони ему пришлось остановиться в одной деревне. Внезапно местные жители начали кричать: «Казаки, казаки!». Действительно, признается автор дневника, «в скором времени прибыла легкая кавалерия, но это был прусский ландвер». В другом месте он же упомянул, что как-то в Париже ему довелось встретиться с пассажирами только что прибывшего из Нуайона дилижанса. Это были две дамы и несколько мужчин: «Из их разговора мы поняли, что казаки (так они называли всех иностранных солдат) (курсив мой. – А. Г.) встали лагерем перед Нуайоном и осуществляют ежедневные реквизиции»[1649]1649
Gain-Montagnac J.-R. de. Op. cit. Р. 7. При этом автор прекрасно знает, как выглядят «настоящие казаки», которых ему также довелось неоднократно встречать на пути из Парижа в Лаон.

[Закрыть].

Таким образом, оккупация и интервенция в сознании французов в целом прочно ассоциируется с «казаками», а казаки – со всяческими тяготами и лишениями этого периода. В исторической памяти поколений французов при попустительстве историков эта ассоциативная связь лишь укрепится, вытесняя нюансы или альтернативные оценки поведения казаков, встречающиеся в источниках. Этот преимущественно негативный образ казака времен интервенции 1814 года будет на уровне обыденного сознания временами экстраполироваться на вообще «русских».