Текст книги "Восстание Спартака (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Вернулся Виромар, присел рядом с нами. Получил от Бренна инжирину (где Бренн её взял, я не заметил). Окинул взглядом лагерь, походивший сейчас на растревоженный муравейник. Первым наше примолкшее сборище под деревьями покинул Требий. Не на долго. Он вернулся с охапкой ветвей, бросил её на уже вытоптанную траву в трёх шагах от лежанки Бренна. Там же примостил своё копьё. Уселся на ветки, вытянул ноги. Наблюдавшие за его манипуляциями бойцы отряда переглянулись и будто бы по команде встали. Через полчаса у нашего отряда появился собственный мини-лагерь. Перенёс сюда свои немногочисленные пожитки и Виромар. Двенадцать человек (включая Бренна) обособились от основной части отряда. И уже из этого затенённого участка под густыми кронами каменных дубов мы наблюдали за тем, как вожди восстания делили толпу на отряды и назначали командиров.

Глава 6

Вожди восстания наш отряд не беспокоили – в общих делах мы во второй половине дня больше не участвовали. Хотя получили свою долю от найденных в обозе капуанского отряда припасов: хлеб, изюм и инжир, немного сыра и кувшин разбавленного вина. До вечера мы занимались обустройством части лагеря, занятой нашим отрядом. Носили с верхней части склона ветки и жерди (стволы молодых деревьев), устанавливали навесы для спальных мест (по известным Бренну технологиям). Главными строителями стали Бренн и Требий – прочие получили роли сборщиков материалов, лесорубов и носильщиков.

На военный лагерь наша стоянка пока не походила. Хотя оружия вокруг стало заметно больше (спасибо капуанцам) – мечи или копья теперь были практически у всех бойцов. В нашем отряде только Бренн пока ещё довольствовался кухонным ножом. Все прочие были при оружии и даже со щитами – их сегодня собирали на поле боя, точно грибы после дождя. Как в своей книге вооружил на первых порах спартаковцев Джованьоли, я толком не вспомнил. Лишь вспомнил, что в книге численность отряда восставших росла, как на дрожжах. Нас же сегодня стало только меньше: похоронили погибших.

К вечеру лагерь поуспокоился – голоса стали тише: возбуждение после вчерашнего бегства и сегодняшней битвы спало. В нашем отряде разговоры тоже перешли к относительно мирным темам. На закате мы доедали остатки дневного рациона и слушали рассказы не умолкавшего Бренна о его детстве и юности – там, в Галлии. Часть этих рассказов я уже слышал (хотя тогда понимал едва ли половину слов). О некоторых событиях из его прошлого услышал сегодня впервые. Я вспомнил о своём прошлом: об Ирине (которая пока не только не умерла, но и не родилась), и о наших оставшихся в другом времени детях.

Только сейчас сообразил: вчера сам собой решился вопрос, мучивший меня на протяжении почти полугода. Бежать вместе со Спартаком, или добывать свободу иным способом? В том, что восстание будет, я давно не сомневался. Помнил и о его финале: шесть тысяч бывших спартаковских бойцов, распятых на крестах вдоль Аппиевой дороги (между Римом и Капуей). Оптимист Джованьоли тоже убил своего героя – будто признал: тут без вариантов. Зато история знала примеры получения свободы бывшими гладиаторами – путь трудный, почти невозможный, но всё же более реальный, чем победа Спартака.

О таких случаях мне рассказал Бренн – пересказал легенды о получивших свободу бойцах, ходившие среди гладиаторов. С его слов, добыть рудис (деревянный меч, символ гладиаторской свободы) было вполне реально. Несколько успешных лет выступлений на арене, много побед и любовь публики – рецепт не содержал конкретики, но в общих чертах был понятен: работай и заработаешь. Был ещё вариант с выкупом. Но Бренн его объяснил невнятно: с цифрами он не дружил, а потому я не выяснил у него точную сумму выкупа. Уклончиво ответила мне на этот вопрос и Меда; сказала, что точную сумму не назовёт никто.

Джованьоли обещал, что моё решение потерпит до февраля. Художественный вымысел, как оказалось. Либо и романиста обманули историки. Поэтому решение пришло само: и когда случится восстание Спартака, и приму ли я в нём участие. Открытым остался лишь вопрос итогов восстания – лично для меня. Гибель в бою, или крест? Был ещё вариант побега через Альпы. На который сам Спартак в романе (и в реальной истории) так и не решился. Вот только в Галлии или в Боспорском царстве лично меня никто не ждал. Мои родные места недостижимо далеко: их отделяло от меня не расстояние, а время.

Я уже достаточно пожил в новой реальности, чтобы понять: Римская республика сейчас – не худшее место на земле. Да и судьбу конкретного человека в настоящее время решало не место, а его статус в местном обществе. Для римлян я теперь был мятежником. Для прочих мест: просто чужаком. Пара чудесных дней на кресте, или годы жизни в чужих краях – выбор мне пока казался очевидным, хотя и неоптимальным. Это у Бренна там, в Галлии, была родина и родня. Моя родня пока не родилась. Леса в районе будущей Москвы вряд ли порадуют меня акведуками или римской медициной. Хотя… рыбалка там, наверное, неплохая.

Я слушал, как Бренн рассказывал о своей деревне, и вспоминал своё московское детство – в городе, который был не меньше нынешнего Рима. О римском гражданстве уже не думал, об Аппиевой дороге старался не думать. Чётко помнил, что историки и Джованьоли пророчили Спартаку череду побед и продвижение на север Италии (хоть в этом они были солидарны). Перебирал в голове варианты: промежуточный патрон, пенициллин, командирская башенка – даже моё знание устройства автомата Калашникова и память о местах залегания железной и прочих руд не гарантировало Спартаку победу над римскими легионами.

На закате разговоры в нашей части лагеря свернули в нормальное и привычное русло: обсуждали оружие и женщин. Вчерашние рабы уже почувствовали себя свободными; рассуждали о будущем, которое им теперь виделось состоящим их череды сражений с римлянами и полученных в этих сражениях трофеев. Представляли, что они непременно принесут добычу из Италии в родные края и обратят её в дома, плодородные земли и любовь прекрасных женщин. О крестах сейчас никто не говорил. Как никто уже не помышлял и о гладиаторской карьере – байки о боях на арене и о зрительских восторгах сегодня вечером не звучали.

Уже почти стемнело, когда нашего командира позвали в Эномаю.

Вернулся он примерно через полчаса и сообщил:

– Завтра утром пойдём вниз. За провизией. Спартак сказал. Так что не засиживайтесь. Выходим ещё затемно.

* * *

Темнота быстро усыпила вымотавшихся за день бойцов. Прошлой ночью многим поспать не удалось вовсе: дорога, ожидание погони. Теперь бывшие гладиаторы почувствовали облегчение (я это заметил в глазах бойцов из моего отряда). Враг разгромлен, никаких стен и замков, ночная прохлада и яркие звёзды в небе над головой. После вечерних бесед в мыслях вертелись приятные воспоминания из прошлого – в том числе и у меня. Я вспоминал, как в молодости ночевал вместе с женой и маленьким сыном в палатке (в Карелии на берегу Онежского озера). Потом увидел это и во сне. Ирина тогда купалась в темноте – с берега походила на русалку. Сегодня во сне я плавал в озере рядом с ней. Мы замерли под луной по центру озера, целовались.

Я открыл глаза – увидел склонившегося надо мной Виромара.

– Молодой, – сказал он. – Вставай. Пора.

* * *

Чёрная дорога-колея уходила под крутым наклоном вниз между деревьями. Под ногами шуршала сухая пыль, прибитая ночной сыростью. С ветвей падали редкие холодные капли росы. По обе стороны дороги темнели стволы и густой кустарник, а ниже, в просветах между стволами, угадывались бледные полосы полей. Мы шли вереницей – двадцать два человека, все с мечами или короткими копьями, при щитах (только пармы). Первым шагал Виромар. Именно его вожди восстания назначили главным для нашего сборного отряда фуражиров (командир второго отряда временно исполнял роль рядового бойца). Я шагал примерно в центре растянувшейся по дороге колонны. Виромара сейчас не видел. Прямо передо мной маячила широкая спина Требия. Я слышал треск насекомых в траве, шорох шагов… и как Требий то и дело сплёвывал себе под ноги.

Дорога спустилась с поросшего деревьями и кустарником склона, и повела нас между обработанными участками. Справа тянулись ряды тополей, обвитых виноградной лозой, слева в рассветной дымке зеленело поле. В стороне Капуи виднелись полосы пашни, разделённые невысокими каменными стенами. Солнце поднималось над равниной неохотно и неспешно. Тени от тополей лежали на земле длинными тёмными полосами. Поле, ещё одно поле. Виромар свернул с дороги на узкую тропу между виноградниками – будто знал, куда шёл. Тропа вывела нас к невысокому вытянутому холму. Мы поднялись на него и оказались у старой сухой каменной стенки, за которой начиналась давно не обработанная виноградная терраса. Внизу, шагах в двухстах, я увидел дорогу. Та огибала основание холма, шла между полями, потом поворачивала за холм и пропадала из виду. Здесь Виромар скомандовал остановку.

Виромар увёл нас от края террасы в ложбину между двумя заросшими травой, кустарником и одичавшим виноградом участками холма. Здесь мы полностью потеряли дорогу из виду – а дорога потеряла нас (точнее, здесь нас точно бы не увидели шагавшие по дороге люди). Виромар скомандовал не шуметь и не высовываться. Сам в компании командира второго отряда вернулся к каменной кладке – взвалил на себя функцию дозорного. Я в дозорные не рвался, перспектива любоваться на утреннее небо и греться на солнце меня вполне устроила. Я сел в сухую траву рядом с Требием, положил возле ног парму и прислонился спиной к тёплой земле откоса. Прочие бойцы отряда приняли похожие позы. Требий сунул в рот травинку… и тут же снова сплюнул: беззвучно. Я невольно пожалел о том, что с нами не пошёл Бренн: он бы сейчас наверняка угостил меня либо сушёным фруктом, либо коркой хлеба.

Рассветная дымка над равниной растаяла, на листьях винограда заблестели росинки. Позади нас поднимался Везувий. Отсюда он выглядел широкой зелёной горой. Нашу стоянку на склоне я отсюда не различал, да не особенно представлял, где именно она находилась. Невольно отметил, что поросший лесом Везувий мало чем походил на каменистые горы Афганистана – те, где случился тот памятный бой (в итоге лишивший меня ноги). Вчерашний бой резко отличался от перестрелок с душманами. Вчера мы бились лицом к лицу. На ум мне пришло слово «честно». Я поразмыслил и решил, что сравнивать вчерашнее сражение с «честной дуэлью» всё же неуместно. Я редко видел лица тех, в кого попадали там, в афганских горах, мои пули. Вчера же я рассмотрел каждую морщинку на лицах вражеских бойцов – тех, в чьи тела клевал мой клинок. Сегодня мне они не приснились – как и песок арены.

Я вытянул шею и посмотрел вниз. Внизу до самого горизонта тянулись поля и виноградники. Зелёные участки полей чередовались с уже подсохшими, желтоватыми. Между ними чуть петляли дороги, каменные ограды и ряды деревьев. Кое-где среди полей белели дома с красноватыми черепичными крышами. В той стороне, где находилась Нола, у самого горизонта белело большое пятно (постройки?). Капую отсюда я не увидел – даже полосу стен. Над полями носились ласточки: пролетали низко над зеленью, резко взмывали вверх и снова падали к земле. В кустах и лозах перекликались невидимые птицы. Солнце поднималось всё выше, трава вокруг начала подсыхать, ожили насекомые. Затрещали кузнечики, над лозами появились бабочки, а вокруг наших голов закрутила мошкара. Я отмахнулся от неё ладонью; Требий хлопнул себя по шее и тихо выругался, сплюнул себе под ноги травинку.

Виромар ещё на горе перед спуском конкретизировал нашу задачу. Наша цель – накормить отряд. Весь отряд: больше восьмидесяти человек. Одинокие полупустые повозки он велел игнорировать. Мешок пшеницы или пара кувшинов оливкового масла нам погоды не сделают, но заставят народ в округе насторожиться: весть о нашем мародёрстве быстро разлетится по окрестностям. Поэтому мы ждали «стоящую» добычу, которая отодвинула бы голод для засевших на горе людей хотя бы на пару дней. Что именно значило его определение «стоящая», Виромар не уточнил. Мы его не расспрашивали, поскольку он лично оправился на оценку добычи, проходившей по дороге мимо нашей засады. За минувшие полгода я уже пообвыкся с тем, что не отвечаю за всех и за всё вокруг: это не мой участок и не мои подчинённые. В этом была даже некая прелесть, подзабытая ещё со студенческих времён.

В ложбине мы просидели больше часа. Солнце уже припекало, Бренна с его необъяснимыми запасами продовольствия недоставало всё больше. Вода чуть выправляла ситуацию. Но всё же была плохой заменой завтраку. Несколько раз мне чудилось, что в стороне дороги поскрипывали колёса телег. Не только мне – я видел, что другие бойцы тоже открывали глаза и прислушивались. Но Виромар вслед за этими звуками не появлялся – я делал вывод, что под холмом проходила «нестоящая» повозка. Ласточки вконец охамели (или уже представили нас частью рельефа): ловили насекомых в метре над нашими макушками. О завтраке думал не только я – живот сидевшего рядом со мной Требия тоже мечтательно постанывал. Я невольно вспомнил, что римские императоры ели паштеты из соловьиных языков. А вот ели ли римляне ласточек – такую информацию в памяти не отыскал.

Виромар спустился в ложбину неожиданно, без предупреждения в виде скрипа колёс. Он тут же присел и пробежался взглядом по нашим лицам. Мы поняли его настрой без слов: потянулись за щитами. Две повозки, сообщил Виромар. Едут со стороны Нолы. Что везут – непонятно. Но груза немного. Зато много охраны: Виромар насчитал двенадцать человек с оружием – это помимо других сопровождающих повозку людей (всего примерно двадцать человек). За утро мимо нас прошли только пара почти пустых повозок – еды там не хватило бы даже на завтрак нашему отряду. Но этот вооружённый отряд явно шёл не с пустыми мешками. Виромар снова посмотрел на наши лица и сообщил, что добыча в повозках наверняка есть, и наверняка ценная – порожняком бы телеги с таким количеством охраны точно не погнали. Он решительно тряхнул головой, коснулся рукояти меча и вынес вердикт: будем брать.

Виромар раздал указания. Восьмерых бойцов он отправил вперёд – вниз по ложбине и дальше, за поворот дороги (туда, где она огибала холм и пропадала из виду). Поставил им задачу: пропустить обоз мимо себя и выйти на дорогу за его спиной. Ещё шестерых увёл командир второго отряда – этим предстояло спуститься ниже нас и перекрыть дорогу на пути обоза. Остальные (я в том числе) оставались на склоне.

– По моей команде, – сказал Виромар. – Не раньше. Встаёте из засады по одному, не кучей.

Он оглядел нас и добавил:

– И рожи сделайте пострашнее. Злые. Будто вас неделю не кормили, и вы уже решили, кого сожрёте.

Справа от меня хмыкнули. Виромар не улыбнулся.

– Я серьёзно говорю, – заявил он. – Их там двадцать человек, дюжина с оружием. Мы их уделаем, конечно. Но кого-то из вас я после этого на гору понесу. Ранеными или мёртвыми. А я ещё вчера натаскался тяжестей. Так что пойдёте сами. Поэтому скорчите рожи. Пусть посмотрят на вас и решат, что жизнь им дороже, чем чужие вещички.

Виромар снова окинул нас взглядом, развернулся и ушёл вниз по ложбине: к камням, за которыми просидел всё утро. Я поднялся, отряхнул с туники сухую траву и надел на руку парму. Требий сплюнул, повернулся в мою сторону и скривил рожу. Я невольно закашлял: подавился слюной. Потом усмехнулся и одобрительно кивнул – признал, что Требий выполнил приказ командира: рожу состроил жутковатую (похоже, в этом ему помог урчавший от голода живот).

Обоз мы услышали раньше, чем увидели его. Скрип колёс, голоса, цокот копыт и топот ног. Звуки шли справа, из-за холма, и приближались неспешно: на подъёме телеги едва двигались. Я сощурился – по траве промчалась тень чайки. Слева от меня заурчал живот Требия. Мой живот ответил на эту жалобу: вопросительно квакнул. Я оставил его вопрос без ответа. Заметил, как Виромар поднял руку. Мы прошли вниз, к краю террасы; залегли за старой каменной кладкой.

Обоз будто нехотя выполз из-за поворота. Две телеги, крытые тёмной тканью, запряжённые мулами. Впереди и по бокам шли люди – я насчитал двенадцать человек с оружием и ещё восьмерых без оружия. Часть бойцов были в плащах поверх туник, у двоих были шлемы. Мечи, щиты, копья – пилумы я не увидел. Шли они вразвалку: держались около телеги. По сторонам посматривали, но больше от скуки, нежели в поисках возможной опасности. Не легионеры – скорее, нанятая охрана.

Рядом с первой телегой шагал человек в чистой почти белоснежной тунике, без оружия. Он единственный не смотрел по сторонам, зато то и дело поглядывал на телегу. Обоз вошёл на участок дороги между холмом и полем – на колею перед ним вышли шестеро наших бойцов. Они шагнули на дорогу спокойно, без криков. Будто бы расслабленно опустили оружие, загородили обозу дальнейший путь. Обоз остановился. Мулы недовольно дёрнули ушами, возмущённо фыркнули.

Охранники обоза схватились за оружие. Обозначился командир: скомандовал построение. Бойцы обоза выстроились плечо к плечу – попарно, по обе стороны от телег. Панику я в их взглядах не заметил. Уверенности бывалых воинов в их движениях не почувствовал: многовато суеты. Фигуры воинов сопровождения напряглись. Бойцы явно сообразили, кого повстречали. Только пока не впечатлились количеством беглых гладиаторов, но заподозрили подвох: посматривали на придорожные заросли.

Посматривали не зря. Потому что на дорогу за их спинами вышли ещё восемь человек, вооружённых не хуже, чем охранники обоза. На беглых рабов они походили лишь небритыми физиономиями. Испуганными и нерешительными не казались. Выглядели не жертвами, а хищниками: вооружёнными хищниками с озлобленными физиономиями (тоже получили команду гримасничать). Строй охраны рассыпался – охранники завертели головами, но оружие не опустили.

Их командир сориентировался, снова выкрикнул команды. Его подчинённые завершили подсчёты врагов, приободрились. Разбились на два отряда: изготовились к бою на два фронта. Мулы повертели головами, точно определяли своё место в строю, фыркнули (грозные лица бывших гладиаторов их явно не впечатлили). Человек в белоснежной тунике спрятался за спины воинов, вцепился в борт телеги. За оружием он не потянулся. Выглядел скорее встревоженным, чем испуганным.

Виромар ещё немного выждал (будто мысленно сосчитал до десяти), поднялся во весь рост, расправил плечи. Мы тоже поднялись – по одному, как он и велел. Я выпрямился четвёртым, вслед за Требием. Поднял парму к плечу и встал у края террасы, шагах в тридцати над дорогой. Скорчил грозную мину. Представил, как мы сейчас смотрелись с дороги: восемь фигур с оружием в руках, лицами похожие на разъярённых от гнева и голода безумцев. Но тихих безумцев: на охранников мы смотрели молча.

Я сразу прикинул, что боя строя на строй не будет. Охранники не выстроили стену из щитов – не регулярная армия, и даже не слаженный отряд. Это сразу же понизило их шансы на победу. Хотя… шансов на победу у них не было вовсе (так мне показалось) – их окружили профессиональные бойцы (чья жизнь ещё недавно состояла из череды тренировок с оружием), а не сбежавшие с плантаций рабы. Охранники это осознали. Пусть и не сразу. Виромар дал им на это время.

Виромар спустился к кромке склона и заговорил:

– Кто окажет сопротивление – умрёт. Кто проявит сообразительность – уйдёт живым. Ваши жизни нам без надобности. Только ваше оружие и ваш груз. Положите оружие на телеги. Тогда мы вас отпустим. Живыми. Клянусь.

Охранники внизу переглянулись. Посмотрели на командира. Но первым заговорил не командир. Первым голос подал человек в белоснежной тунике. Обратился он не к нам – к охранникам. Латынь его была быстрая и правильная, я разобрал не всё, но главное понял: он требовал защищать телеги и перевозимый в них груз. Он говорил про «хозяина», про то, что с охранников «спросят», и ещё про некие записи. Он ткнул рукой в сторону второй телеги. И даже рассерженно притопнул ногой.

Ему ответил плечистый человек в шлеме – тот самый, кого я посчитал командиром охраны. Говорил он тихо, его слов я не слышал. Но заметил, как в такт его словам кивали охранники – то один, то другой. Командир оглянулся назад, на восьмерых вооружённых гладиаторов, стоявших на дороге; затем показал подбородком вверх, на нас. Пара охранников тоже подняли глаза и взглянули мне в лицо. Я грозно скривил губы; почувствовал, как рана на нижней губе треснула, и с губы скатилась капля крови.

Смотревшие на меня бойцы вздрогнули и опустили взгляды. Они и сдались первыми. Шагнули к обозу и положили на него оружие (аккуратно, как ценные вещи). Опустили головы, на других охранников не смотрели. Пока ещё вооружённые охранники взволнованно загудели – будто возмутились тем, что их отряд вдруг стал меньше. Или же обрадовались тому, что не стали первыми. Ещё один боец (худой парнишка) отнёс к телеге копьё и щит. Шагнул к уже безоружным коллегам – отделился от большей части коллектива.

Человек в белой тунике прикрикнул на него – в его голосе прозвучали истеричные нотки. Краем глаза я заметил, как нахмурился Требий – теперь уже всерьёз. Бывший копьеносец тряхнул головой и огрызнулся. Такую латынь я уже слышал – даже сам заучил пару таких слов, хоть и использовал их редко (не привык сквернословить). Обладатель белой туники едва не захлебнулся от возмущения. Даже выкрикнул команду, на которую никто из его охранников не среагировал.

Зато оружие в телеги бросили ещё четверо. Я слизнул с губы солёную каплю: кровь пролилась, но боя, похоже, не будет. Отметил, что Виромар удивил меня своим решением. При местных нравах было бы логичнее наброситься на врагов из засады, да перерезать им глотки – не вести переговоры. Подумал о том, решился бы я сам на подобный поступок, будучи командиром? Потому что по нынешним временам подобные действия командира могли и не понравиться подчинённым.

Мне они понравились: кровожадности я в себе не чувствовал (особенно после вчерашней сшибки стенка на стенку с капуанцами). Поредевший отряд охраны тоже не принял наши действия за проявления слабости. Бойцы с обречённым видом отнесли своё оружие на телеги. Последним это проделал их командир. Поверх щита он бросил и свой шлем, продемонстрировал нам блеск седины в слипшейся от пота тёмной шевелюре. Охранники отошли к краю дороги, стали плечом к плечу – снова единым отрядом.

Человек в чистой белой тунике всё ещё держался рукой за борт телеги. Громко грозил и «бунтовщикам», и «предателям». Но к оружию охранников не потянулся. Виромар скомандовал спуск. Мы сошли на дорогу – с оружием наизготовку. Теперь уже безоружные охранники встретили нас хмурыми настороженными взглядами. Стоявшие на дороге бойцы среагировали на жесты Виромара, подошли ближе. Оружие не убирали – без команды. Рассматривали безоружных противников, с любопытством посматривали на телеги.

– Что дальше? – спросил командир охранников.

Виромар взмахнул рукой – стоявшие на дороге со стороны Нолы бойцы расступились.

– Вы свободны, – сказал Виромар. – Уходите. Пленники нам не нужны. Мы рабами не торгуем.

Он посмотрел командиру охранников в лицо и добавил:

– Рабы могут остаться. Если не скучаете по хозяевам. Лёгкой жизни не обещаю, но гарантирую свободу.

Ушли почти все. Охранники из свободных пошли сразу, во главе с командиром: вниз по дороге в сторону Нолы. За ними потянулись и остальные: те, кто сидел в телегах и возницы. Ушёл и человек в белоснежной тунике. Он всё же убрал руку с деревянного борта; и даже сдержал ругательства (хотя эти ругательства будто бы сыпались из его взгляда). Его отпустили, хотя даже у меня чесалась нога поддать ему хорошенько для скорости. Бойцы проводили его хмурыми взглядами, но не ослушались приказа.

Остались двое: худой парнишка, который третьим положил копьё, и мужчина постарше, слегка сутулый, с рассечённой бровью. Они подошли к Виромару и назвали свои имена. Оба рабы. Причём парнишка – раб с рождения. Виромар кивнул и велел им ждать. Указал на телеги, поинтересовался, что там лежит. Я услышал фразу: «societas publicanorum» – в своём словаре такую не обнаружил. Лишь понял, что груз везли из долины Сарна в Капую. Виромар кивнул и махнул рукой. Бойцы полезли в телеги.

Сразу же нашлось то, за чем мы спустились с Везувия: лепёшки из муки, круги сыра, оливки, лук, мешочек с изюмом, несколько кувшинов с вином, оливковое масло, корм для мулов и вода. Я подошёл к телеге и взглянул на эти запасы. Выглядели они безумно привлекательно (мой живот немедленно запел им хвалебные оды). Но для восьмидесяти с лишним человек этой еды не хватит и на один завтрак. Наш отряд накормить – можно. Но тем, на горе, после нашей трапезы почти ничего не останется.

В другой телеге обнаружили два ларя: невысокие, из тёмного дерева, обитые железом. Тяжёлые – это я понял, когда сдвинувший один из ларей к краю телеги Требий озадаченно крякнул. Замок с ларя сбили найденным на обочине булыжником. Бойцы столпились у телеги, толкались плечами. Меня прижали к борту. Поэтому я заглянул в ларь одним из первых. Там лежали мешочки: небольшие, полотняные, пузатые, аккуратно уложенные рядами. Виромар развязал на одном горловину и высыпал на ладонь монеты.

Серебро. Монеты были разной сохранности: потёртые и новые вперемешку. При солнечном свете они выглядели совершенно буднично.

– Сколько тут? – спросил тихий голос у меня за спиной.

Виромар пожал плечами, сбил замок со второго ларя – те же мешочки; с серебром.

Требий взвесил один мешок в руке.

– Примерно шесть либр, – сказал он.

Опустил взгляд в ларь и сообщил:

– Тут таких десять штук.

– И во втором тоже десять, – сказал Виромар.

– Сто двадцать либр, – сказал я.

Тут же поискал в памяти вес одного римского серебряного динария – но подобной информации ожидаемо не обнаружил.

– Да тут!.. тысяч десять сестерциев! – сказали у меня за спиной.

– Скорее уж, десять тысяч динариев, – произнёс Требий.

Он снова потряс мешочком – звякнули монеты.

– Да ладно⁈ Десять тысяч динариев⁈ Не может быть!

Меня толкнули в спину, прижали к деревянному борту телеги. У правого и у левого уха заговорили одновременно. Я будто очутился у торговых прилавков на базаре.

Виромар забрал у Требия мешок, бросил его в ларь и захлопнул крышку.

Обернулся к бойцам и сообщил:

– Серебро – это прекрасно. Но нашу задачу динарии не решают. Жрать вы сегодня монеты будете?

В моё правое ухо хмыкнули.

– Очень даже решают, – сказал я.

Сразу задышалось свободнее: сзади и сбоку от меня отпрянули, точно от прокажённого.

Виромар нахмурился и спросил:

– Что ты имел в виду, молодой?

– Сергиус, – сказал я. – Меня зовут: Сергиус. А имел я в виду, то что и без того очевидно. За эти деньги мы купим еду. Для чего ещё они нам сейчас нужны? Карманы серебром ещё набьём, успеем: римляне нам его сами принесут вместе с оружием. А это серебро потратим на провизию. Это не гора золота, конечно. Но для нашего отряда и этого серебра надолго хватит.

Требий сплюнул на пол телеги.

Виромар нахмурился и спросил:

– Скажи мне, Сергиус, как нам пройти на ближайший рынок? Или торговцы приедут к нам на Везувий сами?

Он развёл руками. У меня за спиной хмыкнули.

Я кивнул, ответил:

– Приедут. Но не сейчас. Сейчас у нас торговцев уже полно.

Я тоже развёл руками.

– Вокруг полно вилл. Везде есть склады с провизией. И хозяева, которые за эту провизию переживают. Переживают потому, что не сегодня, так завтра мы к этим складам явимся. С голодухи. Они это понимают. Поэтому и будут сговорчивыми.

Я пожал плечами.

– Что ты имеешь в виду, молодой… Сергиус?

Виромар сощурился.

– Да это же очевидно, – сказал я. – Штурм этих вилл нам вполне по силам. У многих и укреплений никаких нет. Сжечь мы их тоже можем, в любое время. Если зададимся такой целью. И поля сожжем. Они ведь это понимают, разве не так?

– Ну, и что с того? – сказал Виромар.

Два десятка взглядов прожигали мне лицо, виски и затылок.

– Теперь у них есть выбор, – сказал я. – Только что появился. Они продают нам провизию за серебро… привозят сами, прямо на гору. Или к ним на поля придём мы. Уже не с деньгами, а с оружием и с огнём. Что они выберут?

Стоявший на повозке Требий хмыкнул.

Виромар приподнял брови и повторил:

– Действительно, что?

Он потёр небритый подбородок, посмотрел на ларь. Покачал головой и снова взглянул на меня.

– Сообразительный ты парень, мо… Сергиус, – сказал Виромар. – Вы, греки все такие: торговля у вас в крови. Огонь или серебро. Мысль интересная. Но… это не нам решать. К тому же… всё это нужно доставить в лагерь. Пока…

Виромар замолчал, бросил взгляд в направлении Нолы, куда ушили бывшие сопровождающие повозок.

Затем он обвёл взглядом собравшихся около телег бойцов и объявил:

– Возвращаемся в лагерь. Пусть Эномай решает.