Текст книги "Восстание Спартака (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 14

Капуанцы не вернулись ни на следующий день, ни через неделю. Точнее, не вернулись остатки собранного против нас отряда. Но сами капуанцы в течение недели приходили регулярно: после нашей победы над полутысячным отрядом приток беглых рабов на Везувий заметно усилился. Я это наблюдал ежедневно: в лагере замечал всё больше новых лиц, а понёсший потери отряд Виромара за неделю увеличился за счёт новичков вдвое. Увеличились и другие подразделения. Голоса у костров по вечерам стали многочисленнее, в лагере становилось всё теснее. Народу на ежедневных тренировках прибавилось – Спартак всё реже отдавал нам приказания лично. Случилось то, что он и предсказывал: теперь уже командиры нижнего звена и ветераны обучали новобранцев.

На тренировках мы отрабатывали всё то же самое: сборы, марши, перестроения, атаки и оборону в составе строя. После боёв и похоронных мероприятий неделя монотонной муштры показалась едва ли не отдыхом и развлечением. Ветераны потешались над новичками и бравировали своими навыками. Новички завистливо поглядывали на оружие ветеранов и учились владеть собственным (полученным пока «в счёт будущих заслуг») – благо оружейная отряда после прошлого визита капуанцев заметно пополнилась: мы не взяли их обоз, но оружием погибших и раненных бойцов прибарахлились с запасом. Проблема нынешних тренировок прежде всего была в том, что во время их стаптывалась и протиралась обувь – я чинил сандалии едва ли не ежедневно.

Сегодня перед ужином я занимался тем же самым: пришивал к правой сандалии лоскут кожи на пятку. Иглами и нитками капуанцы нас снабдили неплохо. Сапожные навыки пришли сами собой – за неделю-то ежедневных упражнений. Подшитый вчера ремешок держался крепко. Но на пятке ещё в обед появилась прореха. Я наложил на неё кусок кожи и рукоятью ножа проталкивал сквозь кожу иглу. В паре шагов от меня примерно тем же самым занимался Требий (свежий шрам на щеке придавал его лицу зловещее выражение). Бренн сегодня вечером развлекался: тренировал новичков – передавал им навыки гладиаторского мастерства (выдавал их за солдатскую науку). Больше всего советов Бренна доставались рыжему Руфу – его движения со стороны выглядели неуклюжими.

– … Я ещё раз показываю, – говорил Бренн, – щит впереди, меч позади него. Меч не торчит наружу. Кисть держите около тела, чтобы выбросить руку вперёд при ударе. Только не долбишь мечом по щиту. Как я вам показывал? Работаем щитом! Щит – не только защита. Щитом ты готовишь и нападение. Вот так, смотри. Щит в щит. Прижимаешь и отводишь в сторону. Не только свой. Его щит тоже. Ты щитом не бодаешься – ты работаешь. Готовишь место для удара. Только быстро. Надавил, рывок. И вот он перед тобой. Коли. Резко, всем телом. Бах! Пока он не опомнился. Не жалейте сил. Попадёшь – пока его оттащат назад, пока сменят в строю, успеешь отдохнуть. А потом снова: щит в щит. Пока он не приноровился. Навались! В сторону. Его руку прикрывай, не свою. В живот!..

Бренн выбросил перед собой руку с воображаемым мечом: в живот Руфуса – рыжий отшатнулся, побледнел (точно получил рану). Требий хмыкнул, покачал головой и сплюнул справа от себя на землю. Я опустил взгляд на сандалий и прицелился в него иглой.

– Не делай сильный выпад, – продолжил Бренн. – Сокращай дистанцию щитом и ногами. Потом уже – меч. На ногах стоишь крепко. Покачнёшься – получишь клинок в бок или в руку и всё: отвоевался. Коли из-за щита. Вот так. Сверху – раз. Справа – два. Снизу. Чуть сдвинул ему щит. Он ударить не может, если правша. Пусть не видит момент удара. Тогда наверняка попадёшь. Тут сложно угадать. Если гадать. Пусть гадает – не видит. Коли. Рубить в строю неудобно. Если только вот так, от локтя. Но тебе и так пока не надо. Потом научишься, если доживёшь. Поэтому работай щитом, прячь руку и коли. Р-р-раз! И сразу за щит. Его удары ловишь щитом. Никакого баловства в бою: вот этих вот парирований мечом. Щит – укол. Только так. Поживёте тогда… если повезёт.

* * *

Через две недели после победы над капуанцами случились вполне ожидаемые мною перемены. Начались они перед утренней тренировкой отрядов, куда сегодня явился Эномай. Он прошёлся перед строем, будто на торжественном смотре. Озвучил уже всем понятную информацию: отряд Спартака увеличивается ежедневно, как и наши отряды. После победы над капуанцами приток пополнения в наши ряды стал регулярным – уже сейчас количество новичков превысило количество явившихся на Везувий гладиаторов из людуса Батиата. Пришла пора для реорганизации всего войска и наших отрядов в частности. Эномай заявил, что командная цепочка нашего войска увеличится на одно звено. Сказал, что с сегодняшнего дня командиры отрядов будут получать команды уже не непосредственно от него: эти команды до них донесёт другой командир, получивший их от Эномая.

Я заметил, как Бренн выразительно посмотрел на Виромара, словно уже приготовил поздравления с повышением. Но поздравления не понадобились: на повышение пошёл командир другого отряда – Катуген. Катуген вышел к Эномаю, повернулся лицом к строю. Бойцы его отряда радостно загудели. Представители нашего отряда к поздравительному гулу не присоединились. Эномай сообщил, что теперь его подразделения получат двух новых командиров (два других отряда на нынешнем построении не присутствовали). Сами отряды тоже сменят численность: вновь вернутся к первоначальному числу бойцов – разделятся примерно пополам. Два явившихся на сегодняшнюю тренировку отряда превратятся в четыре: каждый со своим командиром, подчинённым непосредственно Катугену. Командная цепочка для меня приобрела следующий вид: Спартак – Эномай – Катуген – Виромар.

Эномай пожелал нам успехов и поспешил на построение двух других отрядов – чтобы порадовать и их назначением нового командира. Катуген остался напротив строя (из примерно четырёх десятков человек) в одиночестве. Он пробежался по нашим лицам своим обычным хмурым взглядом исподлобья и дважды взмахнул рукой – будто разрубил каждый из стоявших перед ним отрядов на две половины. Затем четыре раза ткнул в каждую из частей строя пальцем, назвал имена командиров. Я невольно улыбнулся: мой командир остался прежним – Виромар. Катуген скомандовал построение в маршевые колонны – четыре: но числу новых отрядов. Я взглянул на лица ставших рядом со мной бойцов. В новом отряде осталось четыре бывших гладиатора (я, Виромар, Требий и Бренн) – прочие бойцы отряда присоединились к войску Спартака позже, когда мы уже хозяйничали на Везувии.

Вместе с новым командиром, нашим отрядам сегодня достался и новый тренировочный полигон, расположенный в сотне метров от той площадки, где мы отрабатывали строевые манёвры вчера. Траву там ещё не вытоптали ежедневными хождениями. Чем мы сегодня и занялись. Прошлый полигон не остался безлюдным – с его стороны доносились голоса бойцов других отрядов, так же поделённых сегодня, как и наш. Солнце сегодня припекало необычно жарко – в начале июля бывала нестерпимая жара и в Москве, что уж говорить об Италии. Я смахнул со лба капли пота, взглянул на маячившую передо мной спину Руфуса (рыжий тоже остался в нашем отряде). Невольно вспомнил о симптомах теплового удара, которые нам в Афгане перечислил инструктор. Прислушался к своим ощущениям: частый пульс, слабость, головокружение и головная боль уже в наличии. Что там он называл ещё?

* * *

Утреннее перестроение отрядов получило продолжение в обед. Сразу после обеда отпочковавшееся от нашего отряда подразделение снялось с места и перебралось под деревья чуть выше по склону. Они остались к нам ближе, чем другие отряды; но уже не с нами. Бренн поводил их недовольным взглядом и заявил, что они могли «свалить» и до обеда. Он завернул оставшиеся после общей трапезы лепёшки в льняное полотно, спрятал их за кувшином с водой. Я окинул взглядом освободившееся пространство: там откуда исчезли лежаки из ветвей и травы. Прикинул: как скоро его снова займут новички? Не сомневался, что сегодня к вечеру к нам явятся очередные беглые рабы. Может, этих и не отправят к нам в отряд. Тогда завтрашних, или тех, кто явится послезавтра – так уж точно: к нам.

По спине пробежали мурашки – я невольно повёл плечами. Тут же смахнул со лба капли пота. Суставы сегодня ломило, точно я вернулся в своё прежнее тело: таких «ломки» в мои прошлые шестьдесят лет случались при каждой перемене погоды. Я взглянул на недоеденную лепёшку (по-прежнему держал её в руке), оторвал от неё кусок и буквально заставил себя его проглотить. Поднял глаза к небу – не заметил там ни облака. Солнце припекало; и сегодня, похоже, особенно активно. Что там ещё бывает? Магнитные бури и вспышки на солнце? Мурашки пробежали и по рукам. Я вручил недоеденную лепёшку Руфу – тот удивлённо вскинул рыжеватые брови, но не отказался. Поблагодарил меня: кивнул. Я приложил ладонь ко любу. Температура? Этого ещё не хватало.

Бренн отряхнул золу с ладоней и заявил:

– Я всё-таки считаю, что Эномай не прав. Ничего не имею против Катугена. Но повысить нужно было Виромара. Я так считаю. Что с того, что у Катугена больше выходов на арену? Кого сейчас эта арена вообще волнует?

Виромар хмыкнул и возразил:

– Катуген – хороший командир. С капуанцами он себя хорошо проявил. Эномай это отметил.

– Так мы тоже в стороне не стояли! – сказал Бренн.

Я сглотнул загустевшую слюну и сказал:

– Скоро и Виромара повысят. Сейчас к нам многие попрут. Такие же охотники за удачей, как наш Руфус. Мы тут не голодаем, трофеи делим честно. Не удивлюсь, если через месяц наш отряд снова разделят.

Я усмехнулся, поёжился.

– Станешь командиром, Бренн. И Требий – тоже.

Бренн вскинул руки.

– Нет, уж, – сказал он. – Какой из меня командир? Не дождётесь. Лучше Требий пусть командует. Такими вот бестолковыми, как наш Руф. А я уж просто в строю постою. Мне ваша командирская головная боль без надобности.

* * *

Вечером мы поужинали в тесном кругу – будто в первые дни пребывания на Везувии. Солнце над нами сжалилось: спустилось к горизонту. Но головная боль у меня не прошла. Да и озноб не исчез: мурашки пробегали по телу дружными табунами. Руки и ноги стали тяжёлыми и будто ватными. Я слушал, как обсуждали сегодняшние тренировки Бренн и Требий, как вставлял свои замечания в их беседу Виромар, и изредка (чуть заикаясь от волнения) подавал голос Руфус. Ещё не затихли в ветвях птицы – они настороженно перекрикивались. Потрескивали угли в костре – из очага веяло жаром, от которого будто бы становилось труднее дышать. Я прилёг (мурашки снова пробежали по спине и рукам), натянул на себя подаренный Спартаком плащ.

На мгновение мне почудилось, что я снова очутился там, в Карелии – вместе с женой и сыном. Там тоже вечером было прохладно: Онега – это вам не Чёрное море и уж тем более, не Средиземное. Даже летом (в самые тёплые и солнечные дни) берег там к ночи остывал стремительно. Ветер исчезал редко: дул то в одну сторону, то в другую – гонял мурашки по коже, как сейчас. Жужжание насекомых, постоянный шелест листьев и шуршание в траве. Я вспомнил, как пугало то шуршание Ирину: она боялась мышей. Появление в зоне видимости крохотных пищащих комочков шерсти с тонкими длинными хвостами было для неё сродни наступлению конца света. Тогда, в палатке, она часто прислушивалась – мы с сыном над ней подшучивали…

* * *

– … Не спи, Серёга. Не закрывай глаза.

Я увидел склонившееся надо мной лицо Сашки Белова – молодое, загорелое, почти без морщин.

– Всё будет хорошо, Серёга, – сказал Белов. – Жгут наложил. Кровь остановили. Потерпи немного.

«Какую кровь?» – попытался спросить я.

Но лишь простонал: язык будто окаменел во рту, не пошевелился. Сашка растянул губы в улыбке – будто бы через силу. В его глазах – тревога. Припорошенные пылью щёки, прилипшие ко лбу мокрые от пота волосы. За Сашкиной спиной – сложенная из камней стена. Над ней – белёсое от солнца небо и кусок выжженного горного склона. Афганистан. В воздухе висела пыль. Она медленно опускалась на дорогу, на мою форму, на Сашкины руки. Пахло порохом, горячим камнем и кровью. Я приподнял голову, опустил взгляд. Левая штанина ниже колена была разорвана. Ткань потемнела от крови. Нога странно изогнулась, будто без кости. Но была на месте – от колена до самого испачканного кровью ботинка. Я сразу приметил именно это: нога не исчезла.

– Потерпи, Серёга, – сказал Белов. – Я сделал укол. Сейчас полегчает. Скоро будет больничка. Там тебя подлатают.

* * *

Я моргнул – Сашкино лицо сменилось на лицо Бренна.

Бренн приподнял меня, поднёс к моим губам чашу с водой.

– Пей, – сказал он. – Пей, Серг. Давай же.

Я снова увидел свою ногу – голую: никакой раны. Почувствовал прохладу воды на губах. Увидел ветви дубов и окрашенное в оттенки красного цвета небо за ними: рассвет или закат?

Вода потекла по подбородку, по шее. Снова мурашки на спине.

– Серг…

* * *

Запах карболки и спирта, белый потолок с трещиной у самой стены. Свет из окна и металлическая спинка койки. Люди в белых халатах – двое. Знакомые лица: я их уже видел раньше – без сомнения. И эти голоса тоже слышал.

Врачи?

– Ногу сохраним, – сказал тот, что постарше.

– Ещё станцуете на своей свадьбе, товарищ сержант, – сказал молодой.

Я приподнял голову. Ноги (обе) прикрыты тонкой простынёй. Одна заметно толще, но не короче.

– Станцуете, станцуете, – заверил доктор. – Если умеете, конечно.

– А не умеете, так научитесь, – добавил второй.

Они улыбнулись – вымученно и будто бы неохотно, как улыбался там, на дороге Сашка Белов.

* * *

Меда не улыбалась – смотрела на меня серьёзно.

Карболкой и спиртом не пахло – лишь запах уксуса.

– Приподними его, – скомандовала Меда.

Сашка Белов… нет, Бренн взял меня за плечи и приблизил моё лицо к голове Меды. Запах уксуса усилился. К нему добавился слабый аромат мёда и пряностей.

Яркое солнце, синее небо – не белый потолок.

Везувий.

– Пей, Сергиос, – приказала Меда. – Выпей до дна.

Я приоткрыл рот, почувствовал на языке сладковатый привкус. Сделал глоток, затем ещё один – на этот раз жадно, словно страдал от жажды. Меда приподняла чашу и вылила мне в рот последние капли.

– Хорошо, Сергиос. Теперь поспи.

Она провела по моему лбу влажной тканью – запах уксуса шибанул в ноздри.

Я пошевелил языком…

Веки опустились – лицо Меды и небо исчезли.

* * *

– Папа сказал, что это твоя любимая книга, дед.

Я взял из рук внука книгу, открыл её на начале первой главы и прочёл: «За четыре дня до ноябрьских ид (10 ноября) в 675 году римской эры, в период консульства Публия Сервилия Ватия Исаврийского и Аппия Клавдия Пульхра, едва только стало светать, на улицах Рима начал собираться народ, прибывавший из всех частей города. Все шли к Большому цирку…»

* * *

Я открыл глаза – увидел над собой знакомый навес. Сбоку от него заметил яркое небо: ни единого облака. Запах уксуса, пота и костра. Потом и уксусом пахло от меня. Запах прогоревших углей доносил до моего лица ветерок. Я моргнул – убрал с глаз влажную пелену. Услышал пение иволги и трель… соловья. Но не обнаружил звуки человеческих голосов. Я приподнял голову (не без труда), огляделся. Никакой палаты госпиталя, никакого Афганистана – знакомый вид на вершину Везувия. С другой стороны – почти безлюдный лагерь бойцов Спартака. Почти – потому что в пяти шагах от себя я увидел спину Бренна (не Сашка Белов). Я приоткрыл рот, но вместо вопроса выдавил из себя лишь кашель. Бренн обернулся – наши взгляды встретились. Бренн подорвался и в три прыжка очутился рядом со мной.

– Серг, ты как? – сказал он. – Пить хочешь?

Я снова не справился с голосовой озвучкой ответа – кивнул.

– Сейчас!

Бренн рванул в сторону и уже через пару секунд вернулся ко мне с чашей. Поднёс её к моим губам, расплёскивая себе на руку воду. Я попытался встать – тело послушалось, но неохотно. Бренн придержал меня за спину, напоил. Сухость во рту и в горле исчезла, желудок будто бы вышел из спячки: принял порцию воды и жалобно заурчал. Бренн пошарил взглядом по моему лежаку, поднял с него кусок пропахшего уксусом полотна и протёр мне лоб. Я невольно усомнился – видел ли во сне Сашку Белова. Потому что там Сашка ухаживал за мной, раненым, вот так же. Или я Бренна принял за Белова? Всё же они похожи… тут не поспоришь. А Меда и госпиталь? Приснились? Я опустил взгляд на пропахшее уксусом полотно. Бренн принял мой взгляд за просьбу – снова смахнул полотном с моего лба пот.

Бренн улыбнулся и сообщил:

– Меда так и сказала. Если на третий день очнёшься, то жить будешь. Ты очнулся.

Бренн несильно похлопал меня по плечу.

Я кивнул, посмотрел на свои ноги. Вздохнул и подумал: «Очнулся. Да ещё и с обеими ногами. Только снова на Везувии».

* * *

Бренн раздобыл для меня миску ячменной похлёбки. На вопрос «откуда?» он лишь махнул рукой. Пообещал, что принесёт ещё, если только я захочу. Я ел похлёбку ложкой, неспешно. Прислушивался к урчанию желудка и к рассказам Бренна. Бренн сообщил, что я пролежал в беспамятстве почти трое суток. «Лихорадка» – озвучил он диагноз Меды. Сказал, что я изредка открывал глаза, но никого не узнавал, разговаривал на незнакомом языке (Меда сказала, что не на греческом). Что я выкрикивал, Бренн не понял. Хотя заподозрил, что я называл чьи-то имена. В ответ на вопрос «какие имена?» он пожал плечами – не понял и не запомнил. Пояснил, что Виромар оставлял рядом со мной дежурных: по очереди, на время каждой тренировки. Сейчас около меня дежурил Бренн.

Я огляделся – заметил случившееся в расположении нашего отряда за время моего беспамятства перемены: места, которые покинули бойцы отделившегося подразделения, больше не пустовали (точнее, пустовали не все). Бренн проследил за направлением моего взгляда и сообщил: у нас в отряде появились новички. Причём, новички, которых я (возможно) знаю: вчера под утро на Везувий явилась группа гладиаторов – беглых, из «нашего» людуса (из людуса Батиата), почти пятьдесят человек. Каким образом сбежали эти бойцы, Бренн мне не рассказал. Потому что быстро перескочил на следующие новости: в Капуе поговаривали, что по наши души скоро пришлют войска из Рима – это известие принесли те самые беглые гладиаторы (пока как слух, без конкретики).

Бренн забрал у меня из рук пустую миску. А я напряг память: что там было в романе у Джованьоли? Воспоминания нашлись: «Глабр. Шесть когорт. Три тысячи человек. У Спартака было около тысячи двухсот бойцов». Я уточнил у Бренна сколько явилось в лагерь новичков – за то время, пока я пребывал в беспамятстве. Ответ «много» я тут же расшифровал: вместе с полусотней гладиаторов войско Спартака увеличилось не больше, чем на сотню человек. А это в сумме даже не тысяча. Сколько нас сейчас? Меньше трёхсот бойцов? Джованьоли явно приукрасил события. Или до появления Глабра отряд Спартака сильно увеличится? Или из Рима придут не три тысячи легионеров? От хлынувших в мозг вопросов разболелась голова. Я прикрыл глаза, сжал ладонями виски.

– Серг, ты чего? – сказал Бренн. – Подожди. Сейчас я приведу Меду.

Бренн сорвался с места до того, как я успел возразить. Я придержал слово «не надо». Оно не имело смысла: Бренн уже рванул через лагерь в расположение медиков. Я вздохнул и скривил губы, когда снова уловил источаемые моим телом ароматы. Тут же подумал, что пахну не так плохо, как капуанцы, которых мы на следующий день после боя похоронили в ложбине. «Глабр. Шесть когорт. Три тысячи человек», – снова всплыла мысль. Джованьоли в своём романе многое переврал. Я невольно подумал, что шесть когорт легионеров я бы с превеликим удовольствием записал в «художественный вымысел автора». Три тысячи против трёхсот человек – это даже не сотня спартаковцев против пятисот капуанцев, как в прошлый раз. Надеюсь, Джованьоли, что ты всё же… приукрасил события.

Я точно помнил, что в реальной истории у Спартака поначалу случались только победы, как и в книге. Он дошёл до северных границ Италии… насколько я помнил по урокам истории. Повернул в обратном направлении – только тогда огрёб проблемы. Потом погиб, потом остатки его войска развесили на крестах. Я посмотрел на спешивших ко мне Бренна и Меду. «…Мою несчастную жену, погибшую в неволе под плетью надсмотрщика», – так в романе упоминал свою жену Спартак. Там Меда погибла до начала восстания. Здесь – она спешила ко мне с сумкой в руках. Соврал ты, товарищ Джованьоли. А Бренн? Что случилось с ним? Понятно, что в книге о нём не упомянули. Но всё же: погиб в бою, или умер на кресте? А Виромар, а Требий, а Руфус и остальные бойцы нашего торяда?

Меда присела рядом со мной на корточки.

– Сергиос, ты очнулся, – произнесла она по-гречески. – Ты заставил нас поволноваться.

В её голосе мне почудился упрёк.

– Как ты себя чувствуешь, Сергиос? – спросила Меда. – Поговори со мной.

Я через силу улыбнулся – улыбка далась нелегко.

Ответил:

– Живой. Только… слабость. Руки и ноги, как… набитые пухом.

Меда покачала головой. Она прижала тёплую ладонь к моему лбу. Затем прикоснулась кончиками пальцев к моей груди чуть ниже левой ключицы. Взяла меня за запястье, посмотрела мне в глаза.

– Это ничего, – сказала Меда. – Сергиос, слабость пройдёт. Не быстро: дня за два. Важно, что ты меня узнаёшь. И уже не говоришь на непонятном языке. Чья это была речь? Я никогда такую не слышала. Открой рот, покажи язык.

Я выполнил её просьбу.

Меда кивнула, поинтересовалась, что и где у меня сейчас болело.

Ответил ей, что боли нет.

– Это хорошо, Сергиос. Лихорадка отступила. Тебе нужно много пить. Лучше: воду с вином или с мёдом. Я попрошу, чтобы тебе принесли то и другое. Выглядишь ты бледным, но опасность уже позади. Скоро поправишься.

Меда снова одарила меня улыбкой и повторила:

– Так что это был за язык, на котором ты говорил во сне? Язык твоей матери? Ты говорил, что она была не гречанкой.

Я пожал плечами.

– Наверное, по-русски.

– Говорил с мамой? – спросила Меда. – Она тебе приснилась? Через неё с тобой разговаривали ваши духи? Что ты видел, Сергиос? О чём они тебя предупреждали? Ты кричал, был сильно взволнован. Что они сказали?

– Я…

Я замолчал на пару секунд. В голове снова мелькнула мысль: «Глабр. Шесть когорт. Три тысячи человек».

– Скоро сюда придут солдаты, – произнёс я на греческом. – К Везувию. Из Рима. Три тысячи человек.

Меда нахмурилась.

– Ты это видел? – спросила она. – Во сне?

– Я… мне об этом сказали.

– Твоя мама?

Я пожал плечами.

Меда пристально посмотрела мне в глаза.

– Солдаты, – повторила она. – Что случилось… потом?

– Потом…

Кольнуло в правый висок – я замолчал, скривил губы.

Вздохнул и произнёс:

– Не помню.

Меда улыбнулась, погладила меня по голове.

– Не волнуйся, Сергиос, – сказала она. – Возможно, духи тут ни при чём. Возможно, это был просто кошмар. Не думай сейчас об этом. Тебе нужен отдых. Тебе нужно много пить. И много спать. Выздоравливай, Сергиос.