Текст книги "Восстание Спартака (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Глава 2

Кастор прятался за щитом. Над верхним краем скутума оставался только шлем, снизу мелькали ноги. Кастор наступал уверенно, короткими шагами, не выпускал меня из виду. Между нами лежала широкая полоса почти белого песка, истоптанного предыдущими бойцами. Ближе к середине арены песок был плотнее, на нём темнели почти затёртые следы. За спиной Кастора виднелся выход на арену, а выше, над невысокой стеной, поднимались ряды зрителей. Оттуда на нас валился непрерывный гул голосов.

Мурмиллон будто нарочно ломал «правильный» ход боя: наступал. Неторопливо, точно таран или бронетранспортёр. Я сместился вправо и ткнул копьём в его левую голень. Кастор опустил щит и принял на него удар. Я сразу отдёрнул копьё и ушёл на шаг вправо. Кастор повернулся за мной, не открывая корпус. Я снова ударил – выше: туда, где над щитом появилось плечо. Кастор поднял скутум, и наконечник снова стукнул в древесину. На трибунах закричали громче, словно оба неудачных удара уже решили исход боя.

Я отступал, но не по прямой. Уходил то вправо, то влево, заставлял Кастора каждый раз поворачиваться следом за мной. Пока между нами оставалась длина копья, его меч мне не угрожал. Кастор это понимал не хуже меня. Он не отбивал копьё гладиусом и не бросался вперёд. Просто закрывался и ждал. При этом неустанно наступал. Каждый принятый на щит удар давал ему ещё полшага. Судья двигался в стороне от нас, стараясь не оказаться на линии копья. Снова удар – я чикнул наконечником о медную кромку.

Мы постепенно смещались от середины арены. Я понял это по положению стены справа: она становилась всё ближе. Шум трибун менялся, будто двигался вместе с нами. Когда я уходил к одной стороне арены, оттуда начинали кричать громче. Потом я менял направление, и этот вал оставался за спиной. В шлеме все звуки сливались в низкий тяжёлый гул, поверх которого иногда прорывался особенно громкий крик и стук крови у меня в висках. Я снова нацелился Кастору в ногу. Он опустил щит.

На этот раз я не завершил удар. Резко поднял наконечник и ткнул им поверх края скутума. Кастор вскинул щит. Острие скользнуло по дереву и звякнуло о шлем. Толпа взревела так, будто я уже пробил сопернику голову. Кастор остановился. Между нами снова были метры белого песка. За плечом Кастора я увидел зрителей нижних рядов – там уже вскочили с мест, размахивали руками. Лица я почти не различал, только видел открытые рты. Кастор стоял неподвижно; прикрылся щитом.

Рисунок боя изменился. Вернулся в правильное русло. Большой щит вернулся в оборону. Как ему и полагалось. Жало копья плясало вокруг него, словно заглядывало за крепостные стены. Кастор поднял скутум и снова сделал шаг. Я ткнул его в плечо. Он принял удар на щит и рванул вперёд. Неожиданно. Словно выпрыгнул из засады. Сбил скутумом древко копья. Рванул вперёд – пространство между нами исчезло. Я попытался уйти влево. Поздно. Мелькнуло жало клинка Кастора. Гладиус вспорол мне бок.

Кожу под рёбрами словно ошпарили кипятком. Я выставил копьё, восстановил дистанцию. Почувствовал, как по боку потекли тёплые струйки. Кастор спрятался за щитом. Будто оценивал из засады вероятность победы. Я посмотрел вниз. Туника на боку потемнела от крови. Трибуны взвыли от восторга, словно после гола любимой команды. Я резко шагнул влево, повернул корпус: проверил, как отзовётся рана. Резкой боли не почувствовал – уж точно не такую, как тогда в Афгане.

Я ткнул наконечником копья в верхний край щита и сразу ушёл вправо. Кастор принял удар на скутум и шагнул следом. Я выставил копьё перед собой. Ещё один укол – теперь в плечо. Он снова поднял щит и пошёл вперёд, не дал мне разорвать расстояние. При каждом шаге он тяжело выдыхал сквозь зубы. Я слышал это даже сквозь рёв трибун.

Я отступил на полшага, увёл наконечник в сторону, ударил сверху. Кастор прикрылся и двинулся за копьём. Край скутума толкнул древко в сторону. Я крякнул от усилия, но удержал копьё и отдёрнул его к себе. Вот теперь я ждал этого момента. Я ещё раз показал укол в плечо. Кастор поднял скутум и шагнул ко мне. Я дёрнул копьё назад и сразу опустил наконечник ниже.

Под щитом открылась левая нога. Я ударил. Кастор опустил скутум… попытался, но не успел. Наконечник копья вошёл в тело выше поножи. Удар отозвался в ладони резким жёстким толчком. Кастор вскрикнул. Я рванул копьё на себя. Наконечник вышел из раны, Кастор захрипел и рухнул на колено. Щит ударился о песок, затем и вовсе на него лёг – будто оазис посреди желтовато-белой пустыни.

Толпа взвыла. Я отступил в сторону и снова направил копьё на Кастора. Сердце в груди бешено колотилось, дыхание сбилось. Я шумно втянул воздух, заставил себя посмотреть не на кровь, а на меч соперника. Кастор всё ещё сжимал рукоять. Он попытался подняться, зло рыкнул сквозь стиснутые зубы и оттолкнулся от песка. Раненая нога подломилась.

Кастор качнулся и снова рухнул на колено. Из-под шлема донеслось хриплое ругательство (не на латыни). Я сместился левее, чтобы щит не закрыл его целиком. Кастор развернулся вслед за мной и вскинул меч. Я ткнул вперёд копьём: угрожающе, нарочно не коснулся руки Кастора. И тут же перевёл наконечник ниже – на уровень его живота.

Кастор понял. Он опустил меч, прикрыл свободной рукой раненую ногу. Окончательно потерял равновесие. Колено вошло в песок. Он дёрнулся, пытаясь встать, и снова захрипел от боли. Я шагнул вперёд. Нацелил наконечник ему в грудь: на сердце. Кастор замер. Я тоже тяжело дышал. Во рту пересохло. Руки держали копьё крепко, но пульс бился даже в кончиках пальцев.

Трибуны ревели. Кастор несколько мгновений смотрел мне в глаза, держал клинок острием вверх. Я видел, как вздымается его грудь, слышал хрипы его дыхания и скрежет зубов. Потом его рука с мечом опустилась. Кастор отвёл её в сторону и вытянул указательный палец вверх. Пощады. Сорвался с места судья. Он встал между нами, палкой отвёл моё копьё в сторону.

Я отступил на шаг и выдохнул. Только сейчас я поднял взгляд над шлемом Кастора. Трибуны ревели. С ближних рядов мне что-то кричали, другие свистели, услышал я и имя Кастора. Я слушал звуки собственного дыхания, смешавшиеся с этим гулом. Судья повернулся к устроителю игр. Я замер напротив него, успокаивал сердце и дыхание.

Кастор всё ещё стоял на одном колене. Выронил меч. Без щита. Он хрипло втягивал воздух сквозь зубы. Кровь стекала по его голени и капала на песок. Как и у меня тогда, в Афгане. Я невольно взглянул на рану. Чудовищной она не выглядела. Уж точно не так, как моя – тогда, у дороги в горах. Врачи бы такую ногу сохранили – там, в далёком теперь будущем.

Судья отступил от нас и повернулся к ложе устроителя. Я опустил копьё. Кастор больше не пытался подняться. Он держал над головой руку с оттопыренным пальцем и смотрел на песок, словно рёв толпы прижимал его взгляд к арене. Устроитель встал с кресла. Несколько мгновений смотрел вниз, на арену, потом вытянул руку над барьером и развернул ладонь.

Судья кивнул.

– Missus! – объявил глашатай.

«Отпущен», – перевёл я про себя (ещё не избавился от привычки переводить латынь на русский).

От дальнего прохода к нам уже спешили двое служителей. Они подхватили Кастора под руки и помогли ему встать. Он попробовал опереться на раненую ногу, но тут же качнулся и повис у них на плечах. Ко входу в подтрибунное помещение его почти несли. Раненую ногу Кастор держал на весу. Кровь капала на песок, оставляя за ним на арене цепочку тёмных пятен.

Ко мне тоже подошёл служитель. На его лице застыла неискренняя улыбка. Он протянул мне пальмовую ветвь (такие я сегодня уже видел в руках других бойцов из нашего людуса). Я переложил копьё в левую руку, на которой висел щит. Взял ветвь. Свежий срез на ней был ещё влажным, от него пахло морской солью. Я повернулся к своему проходу под трибуны.

Трибуны не успокаивались, но теперь шумели уже по-разному. Слева и выше от меня хлопали и выкрикивали моё имя. Справа, у самого барьера нижнего ряда, свистели. Там стояли человек двадцать, тесно, плечом к плечу. Один перегнулся через барьер и проорал мне вслед, тыча пальцем. Говорил он быстро, половину слов я не разобрал, но два слова услышал точно: «деньги» и «Кастор».

Я остановился. Вспомнил вчерашний разговор с Бренном. Бренн мне объяснял: толпа не любила, когда проигрывали фавориты (на этих поражения многие теряли деньги – на неудачных ставках). На этот бой тоже ставили. И большинство поставили, похоже, не на меня. Новичок против гладиатора с тремя победами – выбор очевидный. Теперь эти ребята считали потерянные деньги.

В меня полетели предметы: тряпки, кожура – со стороны недовольной публики. Я поднял правую руку с пальмовой веткой над головой и показал недовольной части трибун средний палец. На пару секунд они заткнулись. Будто офигели от моей наглости. Но потом снова взвыли – громче прежнего. На верхних рядах засмеялись (похоже, ставки делали и на мою победу).

Судья крикнул мне вслед. Я не разобрал слов: их заглушил шлем и голоса трибун. Но слышал, как верхние ряды выкрикивали моё имя: «Сергиус!» Я мысленно повторил: «Сергиус Боспорец. Воин Митридата. Гопломах Батиата». Представил, как поржал бы над моим новым статусом Сашка Белов. Взмахнул пальмовой веткой – будто подал сигнал: голоса на трибунах стали громче.

* * *

С белого песка арены я шагнул в тень подтрибунного тоннеля и на несколько секунд почти ослеп. Под трибунами было прохладно и сыро. Пахло пылью и гнильцой. Гул арены добирался сюда приглушённым, проникая сквозь толстые стены. Оружейник ждал возле скамьи. Я протянул ему копьё. Он поднёс наконечник к факелу, осмотрел, вытер тряпкой и поставил древко к стене.

Я расстегнул ремешок под подбородком и снял шлем. Сдал его оружейнику. Убрал со лба влажные волосы. С наслаждением почесал давно зудевший затылок. Скривил кубы от болевого укола – напомнила о себе рана на боку. Я опустил на неё взгляд и подумал о том, что тунику не отстирать: следы крови на ней останутся подобно медали в честь моей сегодняшней победы.

– Сергиос, сядь, – сказала Меда.

Она подошла бесшумно. В одной руке держала свёрнутую ткань, в другой – небольшой глиняный кувшин. Я опустился на скамью. Оружейник снял с моего предплечья щит, расстегнул поножи и стянул их с голеней, затем размотал обмотки. Короткий клинок с пояса он забрал последним. Всё снаряжение разложил на прикрытом тканью полу, сделал пометку на восковой дощечке.

Меда подняла край моей туники.

– Подержи, – попросила она.

Я прижал ткань к груди. Повернул рану к свету – блеснули свежие капли крови. Меда смочила сложенный кусок полотна пахучей жидкостью из кувшина и прижала к ране. Бок обожгло. Я резко выдохнул сквозь зубы. Меда подняла на меня глаза (большие, тёмно-карие – в них отражалось чуть дрожавшее на сквозняке пламя факела).

– Уксус, – сказала она. – Потерпи.

Улыбнулась и сообщила:

– Сергиос, я сделала, как ты говорил. Ткань чистая. Руки вымыла.

Она говорила по-гречески. На этом языке я разговаривал только с ней. Знание языка мне достало вместе с новым телом и его моторными навыками. Но узнал я об этом только при встрече с Медой – до этого по пути к Капуе я слышал лишь незнакомую речь пленников и латынь охраны. Открытие случилось уже по прибытии в людус: когда меня осматривала лекарка.

Поначалу я даже не понял, что говорю на греческом. Меда тогда задала мне вопрос, я ответил – и лишь потом сообразил, что понял каждое её слово (что к тому времени стало непривычным). Слова на греческом приходили сами, как русские. С латынью мне так не повезло – похоже, бывший владелец тела ею не владел. Приходилось заучивать. Помогали Меда и Бренн.

Меда и стала первым человеком здесь, в далёком прошлом, с кем я смог нормально поговорить. От неё же я узнал почти всё, что в людусе знали о прежнем хозяине моего тела. На торгах меня назвали боспорским греком, воевавшим за Митридата (и угодившим в плен к римлянам). Так меня представляли покупателям. Не Сергей Ковалёв – «Сергиус Боспорец. Воин Митридата».

Понемногу я выяснил у той же Меды, что значит «боспорец». Боспорское царство находилось сейчас на территории известных мне Крыма и западной части Краснодарского края. Краснодарец – пусть не москвич (каковым я себя считал в прошлой жизни), но и не чужак. Точно не чистокровный грек: в этом я убедился, когда впервые увидел своё нынешнее отражение.

На вид мне сейчас было лет двадцать. Рост около ста восьмидесяти сантиметров (это я определил весьма условно). Жилистый, широкоплечий. Тёмно-каштановые почти чёрные волосы, карие глаза, смуглая кожа. Прямой нос и острые скулы. Лицо молодое, но уже не мальчишеское. На боку и на груди несколько рубцов – мой предшественник явно не отлёживался на печи.

Меда убрала ткань и осмотрела разрез. Провела пальцем по коже рядом с ним, не касаясь самой раны. Я снова посмотрел ей в глаза. Невольно вспомнил её рассказ о том, как она, с рождения бывшая свободной фракиянкой, угодила в рабство к римлянам. Свою историю Меда рассказала мне ещё в первый месяц нашего знакомства, когда была моей единственной собеседницей.

Муж Меды долгое время служил во вспомогательных римских войсках, командовал большим отрядом. Затем рассорился с римлянами: отказался воевать с соотечественниками. Решил, что римляне нарушили соглашение, посчитал договор о службе расторгнутым. Но его бывшие командиры рассудили иначе: объявили его предателем, дезертиром и разбойником.

Меда угодила в плен к римлянам вместе с мужем. Что было после этого, я примерно представлял: сам прошёл через невольничий рынок. Побеленные пятки, верёвка у пояса. Муж Меды очутился в Капуе, в людусе гладиаторов (прекрасный кандидат для увеселения публики – бывший военный, опытный воин). Меде повезло: ей посчастливилось остаться рядом с ним.

– Мышцу не задело, – сказала Меда. – Зашивать не буду. Подними руку, Сергиос.

Я выполнил её распоряжение. Меда обернула вокруг моего тела длинную полосу ткани и завязала её сбоку. Я опустил руку и осторожно выпрямился.

– Не мочи рану, – распорядилась Меда. – Завтра снова её осмотрю. Пока там не завелись эти твои… «микробы».

* * *

После меня на арену амфитеатра выходили другие пары. Я сидел в это время на скамье у стены и слушал трибуны. По одному только шуму иногда можно было понять, что происходило снаружи: долгий гул, внезапная тишина, а следом – взрыв криков. Наших объявляли ещё пять раз. Меда за это время дважды открывала свою сумку и уходила к вернувшимся с арены бойцам.

Когда всё закончилось, тренер собрал нас у выхода. Оружейник уложил снаряжение в повозку и сверил его количество со своими же пометками на восковой дощечке. Мул стоял там же, где мы оставили его утром, лениво отмахивался хвостом от мух. Назад мы пошли прежним порядком: повозка впереди, один охранник рядом с возницей, второй шагал за нами. Пальмовую ветвь я нёс в руке.

Солнце уже опустилось к крышам домов. Тени лежали у нас под ногами поперёк дороги. За нашими спинами из выходов амфитеатра валил шумный народ. От амфитеатра дорога шла между гробницами. Не кладбище – настоящая улица: фасады, ступени, скамьи у входа, имена, выбитые такими крупными буквами, чтобы их можно было прочесть с дороги.

Впереди появилась городская стена. Дорога вошла в городские ворота. За ними улица сразу сузилась и потемнела. Дома стояли в два и три этажа, верхние этажи нависали над нижними. Внизу света почти не осталось. Он лежал только на верхних этажах, карнизах и черепице узкими яркими полосками. Мы шли в прохладной синеватой тени. Кричали торговцы, перекликались выглядывавши из окон горожане, скрипели колёса, постукивали о камень копыта.

Шагавшая рядом со мной Меда сказала:

– Сергиос, ты говорил, что микробы живут даже на чистой руке.

Слово «микробы» она произнесла на русском, пусть и с ударением на первую гласную. Хотя это слово и состояло из двух греческих корней – я заметил это только здесь, в этой новой жизни. Тему микробов я поднял при обработке моей первой в этой жизни раны, которую лекарка хотела протереть грязной материей (мне только заражения крови не хватало).

– Есть, – ответил я. – На чистой коже в том числе. Они повсюду.

Меда показала мне свою ладонь.

– Тогда почему я не болею каждый день? – спросила она. – Ты мне так этого и не объяснил. Почему эти духи меня боятся?

Я улыбнулся, ответил:

– Объяснял. Но тебя мои объяснения явно не устраивают. Повторю. Мне не сложно. Дело в том, Меда, что пока кожа целая, микробам внутрь не попасть. Точнее, попадут. Но только в малом количестве. С таким числом твой организм легко справится. Если только не ослаблен после болезни. А рана для них, как открытая дверь. Туда они ломанутся в огромном количестве. Чей-то организм с ними справится. А чей-то не осилит такое число и падёт, как город при штурме.

Я взмахнул пальмовой ветвью.

Меда приподняла брови.

– Значит, тело с ними воюет? – сказала она.

Я снова улыбнулся: подобные вопросы она мне уже задавала не однажды – словно проверяла, помню ли я свои прежние рассказы или придумаю новые объяснения.

– Воюет. Пока хватает сил.

Слева улицу перекрыла широкая тень. Я поднял голову. Театр – действующий, не древние руины. Он стоял длинной каменной стеной, состоявшей из двух ярусов арок. Верхний ярус стены ещё освещало солнце, а нижний уже потемнел. Мы прошли вдоль театра. Справа улица осталась освещённой, слева от нас по улице тянулась сплошная прохладная тень.

– А кипяток? – спросила Меда. – Эти… микробы почему его боятся?

– Кипяток их убивает, – ответил я. – Не всех, разумеется, но многих. Поэтому воду для промывки раны лучше вскипятить, потом остудить. Тряпку тоже лучше прокипятить и высушить.

Меда хитро сощурилась.

– Микробы не видно, – сказала она. – Получается, что они всё же духи?

Я снова поднял руку, сказал:

– Не начинай снова. Про духов я ничего не знаю. Не приписывай мне шаманские способности. Микробы можно увидеть. Я тебе уже говорил. Нужно только специальное устройство: микроскоп. Там, у нас… китайцы такое давно придумали. Только не спрашивай снова, как микроскоп работает. Я тебе не Архимед. Ничего нового ты от меня не услышишь.

Меда рассмеялась.

– Не буду, – пообещала она. – Сегодня.

* * *

Повозка въехала во двор людуса и свернула к оружейной. Мы вошли следом. Возница поторапливал мула. Солнце уже скрылось за западной стеной, и половина двора лежала в тени. Я окинул двор взглядом. Деревянные мечи стояли в стойке под навесом. У ворот, как обычно, дежурили двое охранников. Возле оружейной – ещё двое (хотя раньше там дежурил только один).

У кухни было непривычно тихо, словно после ужина прошло много часов. Обычно в это время там шумели бойцы, толкались в дверях, ругались и спорили из-за очереди. Сейчас из кухни как обычно пахло кашей и горелым маслом, но очереди к котлу через дверной проём я не заметил. Пятеро ветеранов стояли перед входом, тихо переговаривались и посматривали во двор.

Ещё троих гладиаторов я заметил у стены, шагах в десяти от ворот. Один неспешно перетягивал ремень сандалии. Двое других будто бы нехотя беседовали и время от времени поглядывали на пересекавшую двор повозку. Группа бойцов построилась у стены – будто встречали вернувшуюся с мунуса процессию. Я отметил: на пальмовую ветвь в моей руке посмотрел только Бренн.

– … Сергиос, хорошо бы проверить…

Меда прервалась на полуслове, остановилась. Замер и мул, наткнувшись на будто бы случайно оказавшегося у него на пути бойца. Шагавший рядом с повозкой охранник прикрикнул на гладиатора – грозно, с оттенком пренебрежения в голосе. Я повернулся к примолкшей Меде, проследил за направлением её взгляда. Через двор к нам шёл муж Меды.

Шёл быстро, обходя стоявших у него на пути гладиаторов по широкой дуге. Смотрел на лицо своей жены. Крепкий, жилистый, шире меня в плечах. На вид: лет тридцать пять, максимум сорок. Тёмные волосы коротко острижены. Глаза глубоко посаженные, тёмные. Я невольно вспомнил, что у Джованьоли он был белокурым, длинноволосым и голубоглазым. Ошибся классик.

Муж Меды провёл взглядом по моему лицу – на мгновение наши взгляды встретились. Посмотрел он и на свою жену. Но к Меде не подошёл – перевёл взгляд на повозку. Мул недовольно всхрапнул. Возница привстал. Охранник снова прикрикнул на замешкавшегося у самой морды мула бойца. Тот примирительно вскинул руки, изобразил испуг.

Стоявшие у стены гладиаторы хохотнули. Веселья я в их смехе не уловил – скорее, нервозные нотки. Муж Меды не дошёл до нас два шага. Свернул к стоявшему около мула охраннику. Сунул руку под тунику…

В его правой руке тускло блеснул металл клинка. Меда отшатнулась. Её муж схватил охранника за плечо и дёрнул на себя. Охранник потянулся к мечу. Поздно. Спартак ударил его ножом в шею, под челюсть.