Текст книги "Восстание Спартака (СИ)"

Автор книги: Андрей Федин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 19

Я бросил взгляд через плечо. За нами по главной улице тянулась мешанина из тел, брошенных щитов и оружия. Между палатками ещё мелькали люди: наши гнали римлян в темноту, римляне выскакивали из одного прохода и тут же исчезали в другом. Костры догорали, света становилось меньше, и дальше нескольких десятков шагов всё снова распадалось на движущиеся тени. Впереди и слева кричали «Спартак!», справа грохотали щиты, за палатками ругались по-латыни. Бой ещё шёл. Только он не стоял перед нами стеной, а расползся по всему римскому лагерю отдельными схватками, погонями и бегством.

– Не стоим, – сказал Виромар.

Он посмотрел на меня – недовольно. Я кивнул, пробежался взглядом по лицам бойцов отряда. Перешагнул через мёртвого римлянина (он явно выбежал из палатки, но далеко не ушёл – замер в тёмной уже частично впитавшейся в землю крови). Заметил на лице Бренна кровавые точки (чужая кровь), увидел кровь и на тунике Требия (шагать ему она не мешала). Кровь была на каждом шагавшем сейчас в строю бойце отряда (на моей тунике её тоже было предостаточно). Запашок крови и экскрементов пропитал воздух (ещё мне почудилось, что я уловил душок гарума – будто в столовой людуса или на улицах Путеол).

Я приподнял брови.

Толкнул Бренна локтем и спросил:

– Где рыжий? Руфус где? Только что ведь был позади меня.

Бренн посмотрел мне за спину и ответил:

– Ранили его. Рыжего. Там остался, около палатки.

Он дёрнул головой.

Я озадаченно хмыкнул. Рыжий пока не появлялся в первом ряду нашего строя. Кто его порезал и когда? Я посмотрел на уже пройденную нами часть улицы. Света там было всё меньше. Тела, кровь, брошенное оружие, палатки и почти чёрное небо.

– Приготовились! – взревел Виромар.

Мы двинулись по главной улице к новой цели. Снова скопление римлян – на этот раз они дрогнули ещё до начала схватки. Трое убитых с их стороны: моё трофейное копьё собрало дань чужих жизней. Сколько сегодня должен каждый из нас убить римлян для полной и безоговорочной победы? По десять человек? Я задумался, но не вспомнил точное число «своих». Будто удары в бильярде: ещё один, следующий, готово. Крики от боли, стоны – всё это будто бы в стороне, словно не имело сейчас никакого значения. Пару раз мне померещился запах пороха. Справа от меня разок мелькнул Сашка Белов… тут же взглянувший на меня глазами Бренна.

– Не бежим! – скомандовал Виромар.

Но они снова побежали: римские солдаты. Мы прошли по главной улице от начала и до конца. Повернули назад – идти назад было труднее: завалов на улице прибавилось (в том числе, устроенных нами). Грохот оружия ещё звучал, со всех сторон ещё умирали люди: чаще римляне, но погибали и спартаковцы. Люди в туниках ещё мелькали. Щиты в их руках я замечал всё реже. Бежали не по главной улице – вдоль палаток, в направлении «задних» ворот – так их обозвал Виромар (противоположных тем, через которые мы ворвались в лагерь). Мы в ту сторону лишь смотрели. Но наш маршрут был иным: по главной улице, от одной группы римлян до другой.

На дороге я заметил пробитый пилумом щит – мой скутум: много раз рассматривал его ручку, узнал её и сейчас. Снова ощутил неудобство чужой пармы, уже принявшей на себя три или четыре римских укола. Заметил, как рванул вперёд Бренн – он буквально выпрыгнул из строя и устремился к ближайшей палатке. На окрик Виромара он не среагировал. Боец второго ряда закрыл оставленную Бренном дыру (больше по привычке, нежели по необходимости). Бренн перешагнул тела римлян, подбежал к палатке, сбросил с руки щит и рухнул на колени – перед лежавшим на боку телом. Секунду спустя я опустился на колени рядом с ним.

Сейчас, в ночном полумраке волосы Руфуса выглядели почти каштановыми. Рыжий лежал на боку, прижавшись щекой к земле. Будто сидел у палатки, а затем вдруг уснул и повалился на бок. Вот только не закрыл глаза – напротив: раскрыл их широко, точно от обиды и удивления. Смотрел на лежавший около него на земле пилум – выронил его из рук, точно не удержал во сне. Кровь у его ног я заметил уже после того, как взглянул на пилум. Много крови. Руфус ушёл быстро – настолько быстро, что только и успел: удивиться. Будто никак не ожидал, что отстанет от нашего отряда – навсегда. И уже не станет пиратом или бойцом Митридата.

Бренн схватил рыжего за плечи, приподнял и встряхнул – будто тряпичную куклу.

– Руф, ты чего? – сказал он.

Пару секунд будто бы дожидался ответа. Положил рыжего на землю – аккуратно. Судорожно вдохнул.

Я закрыл Руфусу глаза.

Прикоснулся к плечу Бренна и сказал:

– Всё.

Бренн кивнул, подобрал щит.

Мы вернулись в строй.

Дальше мы не воевали – работали. Римляне всё не заканчивались, хоть и массово бежали к воротам лагеря. То и дело появлялись командиры, которые пытались сплотить вокруг себя испуганных солдат. Мы их либо убивали, либо обращали в бегство. С каждым разом у нас это получалось всё быстрее и проще: то ли римляне окончательно пали духом, то ли мы уже «набили руку». В лагере ещё кричали и дрались. Но прежние эмоции схлынули, сменившись усталостью и равнодушием (равнодушием к чужим смертям). Били, кололи, гнали. Уже не кричали – экономили силы. И снова: от правых ворот – до левых. Мимо всё ещё лежавшего у палатки Руфа.

Крики звучали всё реже. Но звучали. Люди умирали – и сообщали нам об этом. Только не кричали имя Спартака и не праздновали победу. Хотя победа стала реальностью: стаями сновали по лагерю спартаковские отряды, рисские солдаты с оружием в руках (живые) нам встречались всё реже. Шесть когорт римлян – почти три тысячи человек почти полностью поделились на мертвых и беглецов. Бойцы Спартака в это будто бы ещё не верили. Всё рыскали по палаткам в поисках врага. Иногда находили его – об этом мы узнавали по раздававшимся (уже нечасто) воплям. Но у нас на пути защитники лагеря не вставали – мы снова «вхолостую» прошлись по улице.

На этот раз мы не дошли до ворот с полсотни шагов, остановились.

Требий сплюнул под ноги и сказал:

– Кажись, всё.

Мы проводили взглядами очередных беглецов: римляне (четверо) рванули за ворота налегке, прихватив из лагеря лишь туники и собственные жизни. Я невольно отметил, что небо за воротами посветлело. А вот костры около лагерных укреплений почти прогорели. Я опёрся, точно о посох, о древко копья; шумно выдохнул. Только сейчас осмотрел себя на предмет ранений. Ушиб на левом плече, содранная мозоль на пальце, воспалившиеся от пыли и недосыпания глаза, усталость. Отметил, что пострадала туника. Она местами потемнела от крови. Будто поставила себе целью стать к утру алым знаменем восставших рабов.

– Точно, победили, – сказал Требий.

Бренн кивнул, устало посмотрел на Виромара и спросил:

– Что дальше?

* * *

Мысль «что дальше» пришла на ум и нашим командирам, но ответ на неё они донесли до бойцов не сразу. Триста спартаковцев почти растворились в рассчитанном на шесть когорт римском лагере. Часть бойцов ещё отыскивали прятавшихся по палаткам римлян (а заодно и обследовали сами палатки на предмет поживы). Другие всё же ринулись в погоню за беглецами. Третьи успокаивали вырвавшихся из загонов животных (мимо нас дважды пробегали напуганные ночным боем мулы). Четвёртые в спешном порядке заменяли своё вооружение и амуницию на трофейные (примерно этим же поначалу занялись и мы). Относительный порядок в лагере восстановился только с рассветом. Нас нашёл посыльный от Катугена и передал сообщение: наш отряд станет стражей «правых» ворот.

Правыми воротами оказались те, которые смотрели на Везувий и на петлявшую по его склону дорогу. Виромар расставил нас на посты у ворот – мы с Бренном очутились внутри лагеря, где ещё дымил оставленный римскими караульными костёр. Я рассматривал новенький скутум, который подобрал взамен тому, пробитому пилумом. Бренн поплёвывал на пучки травы и стирал кровь с трофейной кольчуги. В лагере ещё кричали сменившие хозяев животные, изредка вопили плохо спрятавшиеся римские солдаты, звучал смех спартаковцев (опьяневших от ночного боя, пролитой крови и выпитого трофейного вина). Солнце поднималось над горизонтом и будто бы нерешительно заглядывало за укрепления лагеря (теперь уже не римского). Над нашими головами суетились и орали стаи серых ворон.

– А ведь это из-за меня умер Руф, – произнёс Бренн.

Он не поднял лицо – по-прежнему смотрел на кольчугу. Вздохнул.

Я поправил оплётку на рукояти щита, пригладил её ладонью.

– Тот пилум летел в меня, – сказал Бренн. – Что мне стоило подставить щит? Как ты, Серг, или как Требий. А я уклонился. Вот и получилось… как получилось. Руф его даже не видел. Наверное. Потому и не закрылся.

Бренн всё же дёрнул головой: посмотрел на меня.

Я пожал плечами, сказал:

– В бою погибают. Это факт. Руфуса жалко. Но у него был щит. Почему не закрылся?

Я прислонил свой (теперь уже – свой) скутум к деревянному столбику.

Бренн покачал головой.

– Так это же Руф, – сказал он. – Сам знаешь: он…

Бренн не договорил, махнул рукой.

– На войне погибают, – повторил я. – А у нас сейчас идёт война. Ведь так? Руфус знал, что может погибнуть в бою. Мы все могли погибнуть. И можем погибнуть в следующем. Взял в руки оружие – будь готов к тому, что тебя убьют.

– Это понятно, – произнёс Бренн. – Только… Ладно.

Он махнул рукой и снова плюнул на траву, потёр пучком кольчугу. У самых ворот засмеялся Требий. Мы с Бренном одновременно стрельнули в ту сторону взглядами, сощурились от яркого солнечного света.

Бренн снова повернулся ко мне и сказал:

– Серг, а ведь ты прав. Это уже война. Мы не только защищаемся, но и нападаем.

Он усмехнулся.

– Кто бы мог подумать, – произнёс Бренн, – что мы таким малым числом разобьём шесть когорт римлян. Там, в Галлии, в такое бы не поверили. Хотя мы, там, тоже лупасили римлян. Но чтобы вот так… ещё и с такими малыми потерями.

Бренн указал рукой в сторону укреплений, продолжил:

– Серг, ты представляешь, о чем будут говорить в Кампании? Да что там в Кампании – во всей Италии. Мы теперь будем, как те герои из рассказов стариков. А римские мамаши нами будут пугать детей. Знаешь, Серг, а мне понравилось убивать римлян. Это было несложно. Уверен: мои предки порадовались за меня. И моя покойная жена. Каждый убитый римлянин здесь…

Бренн показал пальцем на палатки лагеря.

– … Это на одного римского солдата меньше там, в Галлии. Он уже не пойдёт в наши деревни. Мы с тобой сегодня ночью здорово их покромсали. И покромсаем ещё. Я… знаешь, что подумал, Серг? Я не хочу идти в Галлию прямо сейчас. Я бы прошёлся по Италии. Вместе со Спартаком. Полил бы её римской кровью. Как они полили кровью моих сородичей Галлию.

Бренн развёл руками.

– А что? – сказал он. – Ведь прекрасная мысль. Драться мы умеем, ты сам видел. Оружия у нас теперь полно: вон сколько мы его сегодня захватили. Бойцов тоже скоро станет намного больше. После такого… да к нам теперь побегут рабы не только из Кампании. Со всей Италии! Мы скоро станем огромной силой. Разбили эти шесть когорт – разобьём и настоящий легион.

Бренн выпрямился, хрустнул суставами.

Посмотрел на меня сверху вниз и спросил:

– Что скажешь, Серг? Наведём шороху у римлян дома?

Я поднял на него взгляд и ответил:

– Так выбора-то у нас уже и нет. На арену нас теперь не пустят – только на кресты. Поэтому – наведём. Только ты подумай вот о чём. Эти шесть когорт были взяты с миру по нитке. Слаженности у них никакой: не ветераны, сам знаешь. А мы вместе почти полтора месяца. К тому же, всё это время мы отрабатывали работу малых отрядов – для боёв на склоне… или в тесном лагере.

– Что с того?

– А то, что дальше мы будем сражаться иначе, – ответил я. – Так, как привыкли сражаться легионеры. Этот лагерь мы на Везувий не поднимем. А значит, на гору мы не вернёмся. Будем драться здесь, в поле. А тут дерутся когортами и центуриями – не крохотными отрядишками. Так что мы пока ещё неучи: тренировки большими отрядами даже не начинали.

Бренн пожал плечами.

– Начнём, – сказал он. – Скоро у нас тут собственный легион соберётся. Со всеми центуриями и когортами. Спартак знает, что делать. Научил нас бить римлян так, научит и по-другому. Станешь, Серг, центурионом. И Требий тоже. А Виромар так и вообще: когортой командовать будет, вот увидишь. Будете в этих… в алых плащах ходить и команды нам раздавать.

– А ты кем станешь? Тоже центурионом?

Бренн махнул рукой.

– Да какой из меня командир? Ты смеёшься? Так и останусь простым бойцом. Ветераном только. На большее я не способен. Новичков гонять стану. Чтобы ваши команды быстрее выполняли. И римлян буду резать. С превеликим удовольствием. У них передо мной вечный должок. За жену. За сородичей моих. А теперь ещё и за Руфа. Вот пойдём по Италии… за всех спрошу.

«…Отвоевать у тиранов-угнетателей права для угнетенных, уничтожить рабство, освободить всё человечество…» – всплыла у меня в голове цитата из романа Джованьоли. В детстве она произвела на меня впечатление – запомнил наизусть. Сейчас она мне виделась уже в ином свете: тело помолодело, но сам я остался всё тем же престарелым циником.

– Будешь просто мстить римлянам? – спросил я. – Или освободишь всех рабов, накажешь угнетателей, освободишь человечество?

Бренн вскинул брови.

– С какой стати нам освобождать всех рабов? – сказал он.

Показал рукой на лагерь и заявил:

– Вот мы, вот оружие. Пусть приходят и дерутся вместе с нами. Кто им не даёт? Разве я не прав, Серг? Мы же пришли. Рабы пусть останутся рабами. А кто считает себя свободным – пусть сражается. Рабство – оно в сердце, Серг. А мы с тобой рабами никогда и не были. Мы были пленниками. Теперь освободились. Рабами не рождаются, Серг. Даже в семьях рабов. Разве не так?

Он отбросил пучок травы в сторону земляного вала.

– Спартак дал нам возможность вернуть свободу, – сказал Бренн. – Мы дадим такую возможность другим. Вот. Пленники освободятся. Рабы останутся рабами. Я не намерен за них сражаться. И никто другой не станет этого делать. Я так считаю. За свободу нужно бороться самому. Как это делаем мы с тобой. А кто не хочет – пусть будет чужой вещью с побеленными ногами. Только так.

У нас над головами вновь заорали вороны.

Бренн прижал руку к груди.

– Свободный человек, Серг, свободен вот здесь. Даже с верёвками на руках, даже если тебя считали рабом всегда… как нашего Руфа. Он вспомнил, что его предки – свободные воины. И выбрал свою судьбу. Да, он умер. Но умер свободным, разве не так? А мог бы сейчас убирать в поле урожай, чужой. Да, ему не повезло: погиб. Зато теперь его предки встретились не с рабом – с воином.

Бренн тряхнул кольчугой. То же самое проделала и его тень, распластавшаяся у моих ног. Я опустил на неё взгляд: спрятал от Бренна усмешку – вспомнил, что примерно так же (лозунгами) говорил и Саня Белов (тогда, в Афгане, когда ещё был молод).

Я поднял глаза и поинтересовался:

– Лучше быть мёртвым львом, чем живым шакалом?

Бренн вскинул брови.

– Как ты сказал? – переспросил он.

Я повторил.

Бренн кивнул.

– Точно, – сказал он. – Лучше. Не поспоришь. Но ещё лучше: быть живым львом. Поэтому львам нужно быть умнее и не спешить умирать. Львы должны сражаться: за себя и за свою стаю – не за шакалов. И мы будем сражаться; ведь так, Серг? Мы научимся драться когортами и центуриями. Даже легионом. Спартак нас научит. Но драться я буду не за рабов – вместе с другими свободными львами. Вместе со Спартаком. Вместе с тобой, Серг. Вместе с Требием и Виромаром. Вместе со всеми нашими.

Бренн свёл над переносицей белёсые брови и добавил:

– Шакалы тоже умирают. Разве не так, Серг? Только они и после смерти останутся шакалами. Да и кто сказал, что шакал проживёт дольше льва? Мы все умрём. Все. Раньше, или позже – это не так уж важно. Важно, как мы после этого посмотрим в лицо предкам: как забитые плетями рабы, или как настоящие воины, как… наш Руфус. Если я не умру от старости дома, в окружении внуков, то лучше уж я сгину на поле боя, с кровью римлян на руках. Вот как я думаю, Серг. Разве ты со мной не согласен?

* * *

Я посмотрел на Везувий. Внизу гора ещё лежала в серой утренней тени, а верх уже поймал первые лучи солнца. Свет медленно спускался по склону, цеплялся за выступы скал, высвечивал деревья и полосы кустарника. Снизу Везувий казался огромным: склон начинался почти перед моими глазами и уходил вверх так круто, что приходилось задирать голову. Там, наверху, всё ещё темнели лес и скалы, а над ними уже голубело чистое утреннее небо. Я попытался найти взглядом дорогу, но отсюда (от ворот лагеря) она вверху ничем не выделялась: повсюду тот же склон, те же заросли и серые стены из камня.

Но внизу я дорогу увидел. По ней уже спускались с Везувия те, кто оставался на ночь в лагере. Спускались не одни, а в сопровождении вооружённых бойцов – ещё затемно тех отправили, чтобы разогнать задержавшихся вверху на дороге римских дозорных (которые не сразу узнали о бегстве шести когорт). Люди шли нагруженные вещами – я пока не слышал приказ о переселении в лагерь, но либо другим его уже озвучили, либо эти другие такой приказ сами себе придумали. Я подумал о том, что не мешало бы тоже забрать с горы пожитки: плащ, копьё, мою парму и накопленные за полтора месяца свободы необходимые в быту мелочи.

Над склоном кружили вороны – над тем местом, где ещё вчера находился пост римских солдат. Они посматривали с высоты на бредущих по склону людей, поторапливали тех карканьем, спешили приступить к пиршеству. Убитых римлян выносили из лагеря не через наши ворота – через «левые». Сам я этого не видел – об этом сообщили отправлявшиеся на гору бойцы. Другие бойцы рассказали о том, что поблизости с лагерем римские отряды не накапливались. С Везувия пространство вокруг просматривалось всё лучше: первый дозор там уже сменился (на рассвете), хотя наши сменщики пока не появились.

Я точно помнил, что в романе Джованьоли битва проходила иначе. Глабр там разделил силы на два отряда. Один из этих отрядов разбил Эномай, он же захватил и римский лагерь. Там, в книге, Глабр сбежал. Что с ним случилось в реальности, я пока не выяснил. Ночью я видел многих убегавших римских солдат. Многие из них бежали безоружными. Поэтому я не очень-то опасался их скорого возвращения. Хотя даже мне пока не верилось, что рассеянные по полям вокруг римского лагеря когорты исчезли окончательно: уж очень фантастично это звучало – неправдоподобно. Поэтому я по-прежнему прислушивался: не дрались ли у других ворот.

Меду я заметил, когда она в сопровождении пятерых бойцов появилась из-за поворота дороги. Она будто шла в сопровождении телохранителей, чего раньше я не замечал. Словно статус лекарей в нашем отряде неожиданно вырос… или же поднялся статус жены Спартака. Меда шагала поспешно, выглядела недовольной (словно сердилась на то, что ей не сразу сообщили об окончании боя). Новый статус (жены полководца-победителя) на её наряде пока не сказался: одеждой она не выделялась из группы шагавших рядом с ней людей. Сумку с лекарствами она несла в руках – ту самую, которую взяла с собой и тогда: на мой дебютный мунус.

Меда заметила меня издали, улыбнулась и махнула рукой. Подошла ближе, осмотрела меня и Бренна с ног до головы – задержала взгляд на пятнах крови (таких на наших туниках было предостаточно). Взглянула мне в глаза.

– Сергиос, я рада, что ты жив, – сказала она.

Прикоснулась к моему плечу и сообщила:

– Духи народа твоей матери не ошиблись: римляне действительно пришли. Я рассказывала об их предсказании мужу. Он поначалу не поверил. Он и моим предсказаниям верит не всегда. Верит только в себя и в своё оружие.

Меда улыбнулась.

– Как он, Сергиос, ты видел его?

Глаза Меды блеснули – в них отразился свет солнца, заглядывавшего за укрепления лагеря.

– Жив, – ответил я. – И даже не ранен, как мне сказали.

Меда кивнула и заявила:

– Это хорошо. Будь здоров, Сергиос. Пусть и у тебя будет всё хорошо.

Она снова тронула меня за плечо и поспешила вглубь лагеря. Я посмотрел ей вслед и подумал о том, что о её будущем не имел ни малейшего представления. Спартак погибнет в бою (это я помнил по урокам истории и по роману Джованьоли). Не павшие в битвах бойцы армии Спартака умрут на крестах, расставленных вдоль Аппиевой дороги: шесть тысяч крестов между Римом и Капуей (будет ли там и крест Сергиуса Боспорца?) А вот что случилось с Медой? На уроках в школе и в институте о её судьбе ничего не говорили (насколько я помнил), а в романе жена Спартака умерла ещё до начала восстания.

Ты ошибся, Джованьоли?

Или у нас тут совсем иная история?