Текст книги "Я – Товарищ Сталин 14 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Я принесла онигири и немного фруктов. Если хотите, можем присесть здесь.

Они нашли свободное место под большим деревом – не слишком близко к главной тропинке, чтобы не мешать другим. Кэндзи расстелил свой платок, Мицуко разложила еду: два онигири с умэбоси, несколько мандаринов, маленькую бутылку зелёного чая в термосе. Они ели медленно, глядя на воду и на людей вокруг.

– В прошлом году я была здесь с коллегами из библиотеки, – сказала Мицуко. – Мы сидели до вечера, пока не зажгли фонари. Было красиво, но шумно.

– А я давно не приходил. Последний раз сидел тут лет пять назад. Тогда ещё писал репортажи о ханами для газеты.

– И что вы писали?

– О том, как люди забывают о заботах хотя бы на день. О том, что в такие дни, сидя под вишнями, все равны – и чиновник, и рабочий.

Она кивнула.

– Красиво сказано. Жаль, что теперь такие заметки выходят реже.

Кэндзи улыбнулся чуть грустно.

– Да. Теперь больше о производстве и о призывах.

Они доели онигири, выпили чай. Лепестки продолжали падать – один приземлился прямо на рукав кимоно Мицуко. Она аккуратно смахнула его.

После еды они пошли дальше. Прошли мимо пруда, потом к зоопарку – оттуда доносились звуки животных. Мицуко остановилась у клетки с обезьянами.

– Смотрите, как они играют. Совсем как дети.

Кэндзи рассмеялся.

– Да. И так же быстро ссорятся.

Они обошли зоопарк по краю, не заходя внутрь – там было слишком много народу. Потом вернулись к главной аллее и направились в сторону храма Тосёгу. По пути говорили о книгах: Мицуко недавно читала новый роман, Кэндзи рассказал о старой статье, которую нашёл в архиве – о путешествии по Японии в эпоху Мэйдзи.

Время приближалось к двум часам дня. Солнце грело приятно, но не жарко. Кэндзи посмотрел на Мицуко.

– Не хотите ли мороженого? Здесь недалеко есть небольшая забегаловка. Они делают хорошее ванильное и с красной фасолью адзуки.

– С удовольствием.

Они свернули в боковую аллею. Забегаловка находилась у выхода из парка – маленькое деревянное строение с вывеской, на которой красовалась надпись «Мороженое и прохладительные напитки». Внутри стояли несколько столиков, на прилавке – большая стеклянная витрина с металлическими контейнерами. За прилавком работала женщина средних лет в белом фартуке.

Они сели за столик у окна. Кэндзи заказал два мороженых: одно простое ванильное в вафельном стаканчике, второе – с пастой адзуки и кусочками фруктов.

Мороженое принесли быстро. Ванильное – кремовое, холодное, с лёгким ароматом молока. С адзуки – сладкое, с мягкой текстурой бобов.

Они ели ложечками, медленно, наслаждаясь вкусом.

– Вкусно, – сказала Мицуко. – Давно не ела мороженое на улице.

Кэндзи отложил ложку и посмотрел на неё прямо.

– Мицуко-сан… я подумал. Мы встретились совсем недавно, но мне кажется, что время проходит слишком быстро. Работа занимает почти всё время, и жить некогда. Прихожу домой поздно, думаю только о завтрашнем номере. А когда вижу вас – понимаю, что хочется встречаться чаще. Просто гулять, говорить, сидеть где-нибудь вот так. Без спешки.

Она опустила взгляд на мороженое, потом подняла глаза. На лице появилась радостная улыбка – открытая, тёплая.

– Я тоже так думаю, Ямада-сан. Мне нравится быть с вами. И я согласна. Давайте встречаться чаще. Когда у вас будет время.

– Тогда договорились. Я постараюсь освободить хотя бы один вечер в неделю. Или выходной.

– Хорошо. И я позвоню, если что-то изменится в моём расписании.

Они доели мороженое, Кэндзи расплатился. Солнце уже клонилось к западу, но день всё ещё был светлым. Они прошли обратно через парк – теперь толпа немного поредела, многие семьи собирали вещи и уходили домой.

Кэндзи проводил Мицуко до остановки трамвая – линия проходила недалеко от главных ворот, в сторону её района. Трамваи ходили часто, особенно в выходные, когда людей было больше обычного.

Они стояли у столба с расписанием. Мицуко повернулась к нему.

– Спасибо за сегодняшний день. Было очень хорошо. Я давно так не отдыхала.

– И вам спасибо. Это был один из лучших дней за последнее время.

Трамвай подошёл – красный, с открытыми окнами. Мицуко поднялась по ступенькам, обернулась.

– До свидания, Ямада-сан. Я скоро позвоню.

– До свидания. Берегите себя.

Двери закрылись, трамвай тронулся. Мицуко помахала рукой.

Кэндзи постоял ещё минуту, глядя вслед. Потом повернул обратно – к станции. Он шёл медленно, чувствуя приятную лёгкость. День прошёл спокойно, без спешки, без мыслей о газете. Только цветы, разговоры, мороженое и тихая радость от того, что теперь есть человек, с которым хочется встречаться снова и снова.

Вечер мягко опускался на Токио. Лепестки вишен всё ещё падали, создавая красивый ковёр. Но Кэндзи знал: весна закончится, и красота уйдёт, а то, что началось сегодня, может продолжиться дольше.

Глава 12

В начале апреля 1938 года Нью-Йорк уже ощущал дыхание настоящей весны, хотя вечерами с Гудзона всё ещё тянуло холодной сыростью. Ресторан «21 Club» на Западной 52-й улице оставался одним из тех мест, где время, казалось, текло медленнее обычного: приглушённый свет бронзовых ламп с зелёными абажурами, тяжёлые портьеры цвета бутылочного стекла, запах выдержанного бурбона, кубинских сигар и мяса на открытом гриле. Здесь не бывало случайных посетителей. Каждый столик имел свою историю и своих постоянных гостей.

Бернард Барух поднялся на второй этаж в отдельный кабинет, который для него всегда держали свободным. Комната была небольшой, но продуманной до мелочей: стены обшиты тёмным дубом, два глубоких кожаных кресла с высокой спинкой, круглый стол на одной массивной ноге, бронзовая люстра с матовыми плафонами, отбрасывающая мягкие тени. На столе уже стояла бутылка «Château Lafite Rothschild» 1928 года – открытая заранее, чтобы вино успело раскрыться. Рядом были два бокала для красного, графин с водой и две чистые салфетки. Барух сел лицом к двери, положил руки на подлокотники и посмотрел на настенные часы над камином. Без восьми минут девять.

Ровно в девять дверь открылась.

Вошёл Джеймс Фергюсон Макгрегор. Сорок семь лет, худощавый, подтянутый, с аккуратной стрижкой, в которой уже проступала седина на висках. Узкое лицо, острые скулы, серо-зелёные глаза с лёгкой постоянной насмешкой в уголках. Нос слегка крючковатый – наследство шотландских предков. На нём был тёмно-серый костюм почти угольного оттенка с едва заметной красной нитью в ткани, бордовый галстук в мелкий горошек, булавка с крошечным агатом. На левом мизинце – перстень с гербом клана Макгрегор: скромный, но узнаваемый для тех, кто разбирался в геральдике.

Макгрегор закрыл дверь, коротко кивнул Баруху и сел напротив. Официант, предупреждённый заранее, принёс ещё один графин с ледяной водой и тут же исчез, не сказав ни слова.

– Добрый вечер, Бернард.

– Джеймс. Ты по-прежнему точен до минуты.

Барух налил вина в оба бокала. Они чокнулись – без тоста.

Макгрегор сделал небольшой глоток, подержал вино во рту несколько секунд, потом проглотил.

– Почти не изменился с прошлого раза. Всё тот же богатый, глубокий вкус. Хороший год.

– Двадцать восьмой редко разочаровывает, – ответил Барух. – Переходи к делу. Германия. Что происходит на самом деле?

Макгрегор поставил бокал, откинулся в кресле и сложил пальцы.

– Геринг сейчас – единственное лицо, которое реально держит всё в своих руках. Он распределяет валюту, сырьё, контракты, решает, кому дать разрешение на импорт, а кому отказать. Четырёхлетний план работает на полную мощность именно потому, что его слово – последнее. Но он не вечен.

Барух кивнул.

– Как его самочувствие?

– Плохо и ухудшается. Весит под сто шестьдесят килограммов. Ест огромными порциями – жареное мясо, соусы, десерты, всё подряд. Глотает таблетки горстями: первитин, чтобы не спать, морфин и эвкодал, чтобы заглушить боль в суставах и груди. Сердце работает с перебоями, печень сильно увеличена, давление скачет. Его личный врач, фон Хассельбах, уже несколько раз предупреждал ближайшее окружение: если он не сбавит темп – двух лет не протянет. Реалистичный срок – год, максимум полтора. Иногда кажется, что и меньше.

Барух отпил из своего бокала.

– Значит, окно возможностей очень узкое.

– Узкое и быстро сжимается. Пока Геринг жив – система держится на его личном авторитете и страхе перед ним. Люди исполняют приказы мгновенно, потому что знают: малейшее промедление – и завтра тебя снимают со списка поставок, а послезавтра тебя просто нет в игре. Но как только его не станет – вся конструкция начнёт разваливаться. Министерства потянут в разные стороны, промышленники начнут искать собственные пути выживания, армия будет требовать приоритетного финансирования. Иностранный капитал сможет войти гораздо легче и быстрее, чем сейчас.

Барух поставил бокал на стол.

– Именно поэтому я хочу, чтобы американский капитал стоял первым в очереди. Не британский, не французский, не швейцарский. Наш. Контроль над ключевыми отраслями: химическая промышленность, сталь, энергетика, синтетическое топливо. Не прямое владение – это вызовет слишком много шума. Контроль через долги, через лицензии, через пакеты акций, которые будут выглядеть как немецкие.

Макгрегор улыбнулся уголком рта.

– Работа уже идёт. Через Роттердам, Цюрих, Люксембург, Амстердам и Гаагу. Несколько холдингов, зарегистрированных как местные, скупают доли в IG Farben, Vereinigte Stahlwerke, Siemens & Halske, Rheinmetall, AEG. Пока пакеты небольшие – от трёх до четырёх с половиной процентов. Но они стабильно растут. Когда Геринг уйдёт – мы за четыре-шесть месяцев доведём их до пятнадцати-двадцати процентов. Потом можно будет говорить о блокирующем пакете и о праве вето.

– Кто твои люди внутри этих компаний?

– В IG Farben – директор по сырью и поставкам, голландец по фамилии ван дер Меер. Формально работает на них уже восемь лет, имеет отличную репутацию. В Krupp – финансовый директор эссенского филиала, американец по рождению, но с немецким паспортом с 1929 года. В Rheinmetall – два старших инженера, которые консультируют по лицензиям на артиллерию и броню. В Siemens – один из руководителей отдела энергетики и распределительных сетей. Все они получают инструкции только через меня. Деньги проходят через подставные счета в Chase National Bank и National City Bank. Никаких прямых переводов.

Барух кивнул.

– Сколько нужно на следующий этап?

– Семьсот пятьдесят тысяч долларов в ближайшие три месяца. Этого хватит, чтобы довести пакеты в химической и сталелитейной отраслях до восьми-десяти процентов. После этого можно будет начинать диктовать условия по долгосрочным кредитам и эксклюзивным поставкам технологий.

– Получишь завтра утром. Деньги будут в банке. Кодовое слово – «Highland Mist».

Макгрегор сделал короткую пометку в маленькой кожаной записной книжке.

– Принято.

Официант принёс горячее: два рибая, прожарка с кровью, картофель по-лионски с хрустящей корочкой, спаржа на гриле с лёгким дымком. Они ели медленно, без спешки. Барух всегда предпочитал переходить к самым важным деталям уже за столом.

– Чехословакия, – сказал он, отрезая очередной кусок. – Что там сейчас?

– Судеты на грани. Местные немцы получают деньги и чёткие указания из Берлина, несмотря на слова, что немцы якобы прекратили поддержку. Прага держит армию в повышенной готовности, но у них катастрофически не хватает современных танков и авиации, способной противостоять люфтваффе. Если Геринг решит надавить – Судеты отойдут без серьёзного сопротивления. А это значит, что заводы Škoda в Пльзене и Брно переходят под немецкий контроль. Там производят лучшие полевые пушки в Европе, отличную сталь, уже идут опытные работы над средним танком. Мы можем войти туда прямо сейчас, пока чехи ещё формально хозяева.

– Каким путём?

– Через бельгийскую машиностроительную компанию, у которой уже есть действующая лицензия на поставку станков и прессов. Мы резко увеличим объём контрактов – якобы для расширения производства. Взамен получим опционы на покупку акций дочерних предприятий и филиалов. Когда немцы придут – наши опционы автоматически превратятся в доли в новой структуре.

– Сделай это приоритетом номер один. Не откладывай.

– Уже в работе. Мой человек в Праге ведёт переговоры непосредственно с правлением Škoda. Ещё двое в Брно следят за перемещением оборудования и за списками новых контрактов. Всё под контролем.

Барух отложил нож и вилку, вытер губы салфеткой.

– Австрия?

– Аншлюс неизбежен и близок. Шушниг пытается выиграть время – объявил референдум, но у него нет ни армии, ни международной поддержки, чтобы реально сопротивляться. Немцы, если захотят, войдут в Австрию без единого выстрела. В Вене уже всё подготовлено. Банки Ротшильдов, Creditanstalt, несколько крупных металлургических и машиностроительных компаний – всё это станет лёгкой добычей. Мы можем купить часть их портфелей и активов до того, как начнётся конфискация – через швейцарские трастовые компании. Цена будет очень низкой: владельцы будут в панике и продадут всё за любые деньги.

– Действуй максимально быстро. Хочу, чтобы наши люди были внутри ключевых австрийских банков и промышленных холдингов до того, как туда войдёт Геринг.

Макгрегор кивнул.

– Уже запущено. Ещё один важный момент – Румыния, Плоешти. Нефть. Геринг подписал несколько крупных договоров с их правительством и местными нефтяными магнатами. Но те же магнаты готовы параллельно продавать и нам – через цепочку подставных фирм в Голландии и Швейцарии. Если мы войдём сейчас – сможем взять под контроль до тридцати процентов поставок сырья для производства синтетического топлива в рейх. Когда Геринг уйдёт – это станет нашим самым мощным рычагом.

Барух улыбнулся.

– Отлично. Очень хорошо продумано.

Они заказали кофе и десерт: крем-брюле с хрустящей карамельной корочкой для Баруха и «Lagavulin» 16-летней выдержки для Макгрегора.

– Ты давно в этой игре, Джеймс, – сказал Барух, медленно помешивая кофе маленькой серебряной ложкой. – Почему ты продолжаешь оставаться в ней?

Макгрегор отпил виски, поставил стакан.

– Потому что я не идеолог и никогда им не был. Мне всё равно, какой флаг висит над Берлином или над Веной. Мне важно только одно: чтобы капитал работал эффективно. А капитал работает лучше всего там, где есть хоть какой-то порядок и предсказуемость. Сейчас порядок заканчивается. Скоро начнётся хаос. В хаосе выигрывает не самый громкий и не самый богатый, а тот, кто зашёл раньше всех и остался в тени.

Барух посмотрел на него внимательно.

– Не боишься, что тебя рано или поздно вычислят?

– Меня вычисляют каждый день. Вопрос только в том, кто первым решит нажать на курок. Пока я остаюсь полезен всем сторонам – я в относительной безопасности. Когда перестану быть полезным – просто уеду. У меня есть дом на Карибах, несколько счетов в Цюрихе и запасной паспорт Доминики. Но пока я здесь. И пока я здесь – я работаю.

Барух допил кофе.

– Тогда продолжаем. Каждые две недели я жду подробный отчёт. Через тот же канал, что и всегда. Если возникнет хоть малейшая угроза – сигнал «Black Watch».

– Принято.

Они встали почти одновременно. Барух протянул руку.

– Удачи, Джеймс. И будь осторожен.

Макгрегор пожал руку.

– Удача – для тех, кто её ждёт. Я предпочитаю просчитывать шаги заранее.

Он вышел первым. Барух остался один. За окном Манхэттен сиял тысячами огней, машины сигналили на перекрёстках, город жил своей обычной бурной жизнью, ещё не подозревая, насколько глубоко и незаметно ему придётся войти в европейскую игру в ближайшие годы.

Барух посмотрел на пустой бокал Макгрегора. Время было самой дорогой валютой, которую можно было купить. И он собирался купить его как можно больше – пока цена ещё оставалась приемлемой.

* * *

Апрель 1938 года. Берлин, Рейхсканцелярия. Кабинет Геринга.

Весенний свет пробивался сквозь тяжёлые бархатные портьеры неровными полосами, ложась на полированный паркет длинными золотыми дорожками. Запах старого бурбона смешивался с сигарным дымом и лёгкой кислинкой пролитого пива.

Геринг сидел вполоборота к столу, откинувшись в кресле так, что спинка скрипела под его весом. Китель был расстёгнут до самого низа, белая рубашка расстёгнута на две пуговицы, воротник слегка помят. На столе перед ним стояла бутылка «Old Grand-Dad» – уже на треть выпитая – и высокий стакан с толстым дном, в котором покачивались остатки янтарной жидкости и одинокий кусочек льда, почти растаявший. Рядом лежала раскрытая коробка гаванских сигар: одна уже дымилась в массивной пепельнице, другая – обрезанная, но ещё не зажжённая – ждала своей очереди.

Он допил бурбон одним медленным глотком, смакуя, как сладковатая горечь перетекает в горле в тёплую волну. Поставил стакан с тихим стуком. Посмотрел на телефон – чёрный, тяжёлый, с длинным витым шнуром, который лежал на столе змеёй. Улыбнулся краешком рта.

Протянул руку, поднял трубку.

– Особая линия. Лондон. Немедленно.

Секунда тишины, щелчок коммутатора, далёкий гул проводов, потом ещё один щелчок – и голос. Английский, ровный, с лёгкой хрипотцой, как будто человек на том конце только что курил или пил что-то покрепче чая.

– Это я, – сказал Геринг без предисловий. – Добрый день, дорогой мой. Всё по-прежнему в тумане над Темзой?

Короткий смешок на том конце.

Геринг откинулся глубже, положил свободную руку на живот.

– Слушайте внимательно, потому что повторять не буду. Чай уже в пути. Весь чай, который вы заказывали. До последней щепотки. Скоро ваши люди получат его в таком количестве, что хватит напиться всем – от Калькутты до самых дальних чайных плантаций Ассама. Будет большой, шумный, горячий праздник. С перцем, с дымом, с криками. Никто не останется сухим.

Он засмеялся – громко, от души.

– Да-да, именно так. Крепкий, обжигающий, индийский. С привкусом пороха и керосина. Я же обещал, что не подведу.

Голос на том конце что-то произнёс – быстро, тихо, почти шёпотом. Геринг кивнул.

– А теперь самое главное, мой друг. От вас я жду выполнения обязательств. Полного. Без «но», без «потом», без «давайте ещё немного подождём». Когда чай закипает – лучше не соваться под крышку. Вы же не хотите, чтобы вас обварило первым?

Снова смешок – уже нервный, приглушённый.

Геринг улыбнулся шире, показав зубы.

– О, вы всё такой же осторожный. Это хорошо. Осторожность – великая добродетель… когда она не переходит в трусость. Всё будет сделано в срок. С вашей стороны – тоже. Я верю. До скорого чаепития. И приятного аппетита.

Он положил трубку медленно, почти ласково. Несколько секунд смотрел на чёрный аппарат, потом покачал головой.

– Бедные англичане. Всё ещё думают, что могут торговаться.

Нажал бронзовую кнопку звонка.

Дверь открылась почти мгновенно. Седой слуга – всегда в безупречном тёмно-сером сюртуке – замер на пороге.

– Пиво. «Патценштайнер». Две литровые кружки. Очень холодное. И… – Геринг задумался на секунду, – принеси ещё ту баварскую колбасу, что вчера была. С тмином. И горчицу. Ту, жгучую. И хлеб. Ржаной. Не квасной, а настоящий, плотный.

– Будет исполнено, господин рейхсканцлер.

Слуга поклонился и исчез.

Геринг снова взял трубку, набрал короткий внутренний номер.

– Генрих?

– Да, господин рейхсканцлер.

– Ланге сегодня должен появиться?

– Нет, господин. Вы не назначали встречу. В журнале приёма его нет. Полковника Ланге в здании не видели с позавчерашнего дня.

Геринг хмыкнул.

– Ладно. Тогда слушай внимательно. До шести вечера никого не пускайте. Ни одного человека. Меня нет, мне надо поработать и успеть всё доделать. Понятно?

– Абсолютно, господин рейхсканцлер.

– Молодец. И не пускай ко мне эту новую секретаршу с её кофе. От неё уже тошнит.

– Слушаюсь.

Геринг положил трубку.

Откинулся в кресле, закрыл глаза. За окном Берлин жил своей жизнью. Но здесь, в кабинете, было тихо.

Он открыл глаза, потянулся к бутылке бурбона, налил себе ещё на два пальца. Поднёс стакан к свету, посмотрел, как жидкость играет на гранях.

– Май уже дышит в затылок, – сказал он в пустоту. – А чай уже заваривается.

Слуга вернулся с подносом. На нём стояли две запотевшие кружки, в которых пена стояла высокой шапкой. Тарелка с горячей колбасой – ещё шипящей, с тёмной корочкой. Горшочек жгучей горчицы, тёмно-жёлтой, почти коричневой. Корзиночка с толстыми ломтями ржаного хлеба. Всё было аккуратно расставлено.

Слуга поклонился и вышел, тихо закрыв дверь.

Геринг взял кружку, сделал большой глоток. Холод, горечь, лёгкая сладость солода. Приятно после бурбона. Поставил кружку, взял вилку, наколол кусок колбасы, обмакнул в горчицу так щедро, что капли упали на сукно стола. Откусил. Прожевал медленно, с удовольствием.

Потом взял телефон ещё раз – но теперь уже другой аппарат, стоявший в стороне, под зелёным абажуром. Набрал длинный номер.

– Это я. Да. Всё по плану. Лондон уже получил подтверждение… Нет, он не отступит. Слишком поздно. Передай в Будапешт и в Бухарест – пусть готовят вторую партию. И радиостанции – чтобы работали без остановки с первого мая. Круглосуточно. На хинди, бенгальском, урду, тамильском. И на английском тоже – для тех, кто понимает. Пусть знают, что империя горит… Да. Его пока не трогай. Он сделает своё в своё время… Нет, никаких отчётов Ему. Только мне. Лично… Хорошо. Действуй.

Он положил трубку, откинулся назад.

Взял вторую кружку пива, отпил почти половину. Пена осталась на верхней губе – он вытер её тыльной стороной ладони.

За окном начинались сумерки. Небо над Берлином становилось серо-голубым, с розовыми прожилками на западе. Геринг смотрел в окно долго, задумчиво.

Потом встал. Подошёл к большому глобусу в углу кабинета – старинному, с потемневшей бронзой и пожелтевшей бумагой. Провёл пальцем по Индии – медленно, от Калькутты через Бенгалию к Дели, потом вниз, к Бомбею и Мадрасу. Остановился на Пенджабе. Улыбнулся.

– Гори, мой маленький костёр, – сказал он тихо. – Гори ярко. Пусть Лондон почувствует каждый ожог.

Вернулся к столу. Налил себе ещё бурбона – теперь уже в чистый стакан, без льда. Поднял его к свету.

– За май, – произнёс он.

Он взял новую сигару, обрезал кончик серебряным ножом, зажёг спичку. Долго прикуривал, выпуская густые кольца дыма к потолку. И улыбался. Потому что всё шло именно так, как он задумал.