Текст книги "Я – Товарищ Сталин 14 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Они дошли до конца луга, повернули обратно. Рут спросила о работе – он ответил общими словами: фотография, заказы, ничего постоянного. Она кивнула, не стала расспрашивать глубже. Она работала теперь в маленькой конторе на Court Street, вела бухгалтерию для адвоката. Муж её, Сол, работал в сфере страхования, часто ездил по штату.

– А как Сол? – спросил Джейкоб.

– Нормально. Всё в разъездах. Иногда скучаю по тем временам, когда мы все собирались по субботам у кого-нибудь дома.

Они остановились у скамейки. Она села, он рядом.

– Знаешь, – сказала она, – я иногда думаю о тех вечерах. Музыка, разговоры до полуночи, кто-то приносил вино из Канады. Сейчас всё тише.

– Мир стал быстрее, – ответил он. – Люди меньше сидят на месте.

Они помолчали. Ветер шевелил сухие листья на дорожке.

– Пойдём куда-нибудь посидеть? – предложил он. – Есть кафе на Flatbush, недалеко. Там есть неплохой кофе, домашний пирог. Ничего особенного, но уютно.

Она посмотрела на часы.

– С удовольствием. Только мне нужно переодеться. Это пальто – для парка, а в кафе хочется выглядеть получше. Давай в семь вечера? Я буду у сестры, на углу Plaza и Sixth Avenue. Знаешь тот дом с зелёными ставнями?

– Знаю. В семь.

Она улыбнулась.

– Тогда до вечера, Джейкоб.

Он проводил её взглядом до поворота дорожки. Она шла легко, не оглядываясь.

Вернулся домой к часу. Съел бутерброд с сыром, почитал газету до конца. Потом прилёг, но сон не шёл – он просто лежал. В шесть встал, надел свежую рубашку, тёмно-синий галстук, тот же серый костюм, но теперь с жилетом. Пальто оставил дома – вечер обещал быть тёплым.

В шесть сорок пять вышел. Прошёл пешком до Plaza Street – двадцать минут неспешным шагом. По дороге купил в цветочном ларьке маленькую веточку мимозы.

Рут ждала у подъезда. Тёмно-синее платье до колена, жакет из твида, шляпка с вуалью, туфли на невысоком каблуке. На плечах лёгкое пальто цвета слоновой кости.

– Красиво, – сказал он, протягивая мимозу.

– Спасибо. Давно мне никто не дарил цветы.

Они пошли на Flatbush Avenue. Кафе «Linden’s» было небольшим, с деревянными панелями, круглыми столиками и лампами под абажурами из цветного стекла. Внутри пахло свежим хлебом и кофе. Они сели у окна.

Заказали кофе, яблочный пирог и сэндвич с ветчиной для него.

Разговор шёл спокойно. Она рассказала о дочери – ей было девять лет, она учится играть на пианино, но больше любит рисовать. О сыне – ему семь, обожает бейсбол, ходит на матчи Dodgers. Он слушал, кивал.

Рассказал о своей квартире, о пластинках Брамса, Бетховена.

– Помнишь, как мы танцевали под радио у тебя дома? – спросила она. – Ты всегда наступал мне на ноги.

– Я и сейчас наступлю, если начну танцевать.

Она засмеялась.

Они просидели до девяти сорока. Кафе постепенно пустело, официант начал протирать столы. Джейкоб заплатил, они вышли.

Вечер был мягким. Улицы освещались фонарями, витрины магазинов манили прохожих. Они пошли к Plaza Street медленно. По дороге она взяла его под руку – легко, без слов.

У подъезда она остановилась.

– Спасибо за вечер, Джейкоб. Давно не было так спокойно.

– Мне тоже понравилось. Может, повторим?

– Может.

Она поднялась на цыпочки, поцеловала его в щёку. Потом вошла в дом.

Он постоял минуту, глядя на закрывшуюся дверь. Потом повернулся и пошёл домой.

Добрался до Church Avenue в десять пятьдесят. Включил свет, открыл бутылку пива «Ruppert’s», налил в кружку. Сел в кресло, вытянул ноги.

Поставил пластинку – Бетховен, Шестая симфония, «Пасторальная». Он сидел, слушал музыку и постепенно засыпал. Когда пластинка закончилась, он нашёл в себе силы встать, убрать пластинку в конверт, выключить патефон. Погасил свет, прошёл в спальню и заснул крепким сном.

Глава 6

Март 1938 года. Ночь пришла в Пешавар. Облака закрыли луну, и только отдельные керосиновые фонари у входов в чайханы и у ворот больших домов давали слабые жёлтые пятна на земле. Абдур Рахим вышел из дома в половине первого ночи. Он заранее приготовил всё необходимое: тёмную курту из грубой домотканой шерсти, шаровары цвета старой глины, чархи с мягкой подошвой, которые почти не издавали звука при ходьбе. На голове была простая чёрная тюбетейка, низко надвинутая. В правом кармане лежал кожаный кошель с несколькими аннами и рупиями, в левом – складной нож с костяной рукоятью.

Он прошёл через двор, стараясь не задеть ногой глиняный кувшин, который Рам Лал всегда ставил у порога для утренней воды. Чёрный ход открывался в узкий проулок между двумя высокими глинобитными стенами. Абдур Рахим постоял несколько секунд, прислушиваясь. Только далёкий лай собак где-то у реки и редкий скрип колёс где-то на главной улице – обычные ночные звуки старого города. Он пошёл вперёд. Два квартала шёл пешком до условленного места. Проходил мимо знакомых поворотов: вот угол, где всегда стоит пустая корзина от торговца финиками, вот низкая арка, ведущая к внутреннему двору семьи Мехмуд-хана, вот стена, на которой дети мелом рисуют кривых всадников.

У старого склада на краю Кисса-Хвани его уже ждали. Арба стояла в тени высокой стены, запряжённая двумя крупными волами. Возле волов стояли трое мужчин. Абдул Карим, самый старший из них, высокий, с бородой до груди, в серой чалме, завязанной плотно, без лишних складок. Гулям Мустафа – коренастый, тяжёлый, с руками, привыкшими к тяжёлым мешкам, в потёртом жилете поверх курты. И Хафизуллах – самый молодой, двадцать два года. Абдур Рахим выбрал его в последний момент, потому что парень был сыном двоюродного брата жены Абдула Карима и потому что он умел молчать, когда требовалось.

– Всё на месте? – спросил Абдур Рахим тихо, подходя вплотную.

Абдул Карим кивнул один раз.

– Пшеница сверху, ящики под ними. Обвязали заново, верёвки свежие, но не белые – коричневые, как старая пенька. Сверху солома и два старых одеяла. С виду всё выглядит как обычная доставка в Лахор.

Абдур Рахим подошёл к арбе, провёл рукой по мешкам. Ткань грубая, местами заштопанная. Он нажал в нескольких местах – под верхним слоем чувствовалась твёрдая древесина. Ящики были тяжёлыми, гораздо тяжелее, чем обычные мешки с зерном такого же размера. Он знал, что внутри: винтовки Lee-Enfield, разобранные на части, несколько десятков магазинов, патроны в пачках по пятьдесят штук, несколько гранат Миллса, завёрнутые в промасленную бумагу. «Мука», как они называли это в записках. Четыре ящика – это примерно сто двадцать винтовок и всё, что к ним полагается. Достаточно, чтобы вооружить небольшой отряд. Или посеять панику.

– Проверяли, не скрипит ли арба? – спросил он.

Гулям Мустафа ответил:

– Смазали оси днём. Проехали сто ярдов туда-сюда – тихо. Волы спокойные, не мычат.

Абдур Рахим кивнул.

– Тогда идём. Первый пункт – кладовая за мечетью. Потом сарай на Форт-роуд. Потом за реку. Обратно порознь. Вместе не возвращаемся.

Они тронулись. Абдур Рахим шёл впереди на расстоянии двадцати шагов. За ним – арба, волы ступали медленно, копыта мягко стучали по утоптанному грунту. Абдул Карим и Гулям Мустафа шли по бокам, держа поводья. Хафизуллах замыкал шествие, оглядываясь каждые десять-пятнадцать шагов.

Первый отрезок пути был самый знакомый. От Кисса-Хвани до мечети Махабат Хан – десять минут спокойной ходьбы. Они миновали закрытые лавки, мимо которых днём текла толпа: вот ряд медных кувшинов, вот стопки ярких тканей, теперь сложенных и перевязанных, вот корзины с сушёным инжиром и абрикосами. Всё сейчас спало. Только из одной чайханы доносился слабый свет и приглушённый разговор двух голосов – ночные сторожа или просто бессонные старики.

Абдур Рахим свернул в проулок слева от мечети. Здесь дорога становилась уже. Он замедлил шаг, прислушиваясь. Где-то справа тихо скрипнула калитка. Он замер. Все остановились. Прошло десять секунд. Калитка больше не скрипела. Может, ветер. Может, кошка. Он махнул рукой – двигаться дальше.

Кладовая находилась за мечетью, в маленьком дворе, куда выходили задние двери нескольких домов. Дверь была деревянная, обитая жестью, с тяжёлым висячим замком. Рам Лал оставил её приоткрытой – щель была в два пальца. Абдур Рахим толкнул дверь плечом. Внутри темнота и запах сухого зерна. Он зажёг маленький фонарь с красным стеклом – свет почти не выходил наружу.

Они внесли два ящика. Каждый поднимали вчетвером – они слишком тяжёлые для одного или двоих. Положили в дальний угол, где всегда стояли пустые мешки из-под муки. Сверху навалили ещё двадцать мешков – настоящих, с пшеницей. Абдур Рахим проверил: если войти днём и посмотреть, то ничего не видно. Только куча мешков, как и всегда. Он потрогал стену за ящиками – холодный кирпич, никаких следов сырости. Здесь сухо. Хорошо.

Они вышли. Дверь закрыли. Абдур Рахим оглядел двор. Никого. Только слабый свет луны, пробившийся сквозь облака, упал на глиняную стену напротив.

Дальше – Форт-роуд. Дорога туда занимала почти двадцать минут. Они шли молча. Абдур Рахим то и дело останавливался, прислушивался. Один раз ему показалось, что далеко позади кто-то идёт – ритмичные шаги, слишком ровные для случайного прохожего. Он поднял руку. Все замерли. Шаги продолжались ещё несколько секунд, потом стихли – видимо, человек свернул в сторону. Абдур Рахим подождал минуту. Тишина. Двинулись дальше.

Сарай родственника стоял в конце длинного двора, за домом, где жили трое его племянников с семьями. Дверь сарая была приоткрыта – родственник знал, что ночью придут, но не знал зачем. Внутри был запах сена, старого дерева, немного дегтя. Абдур Рахим зажёг один красный фонарь. Два ящика внесли, поставили в угол за груду досок и пустых бочек. Сверху положили старые циновки, несколько мешков с соломой, рваные одеяла. Абдур Рахим прошёлся по сараю, проверяя, не будет видно ли что-то снаружи через щели в стенах. Нет. Всё хорошо.

Они вышли. Арба теперь была легче, но всё равно тяжёлой – мешки с зерном оставались для вида. Абдур Рахим посмотрел на небо. Облака начали расходиться – луна показалась наполовину. Плохо. Света больше, чем хотелось бы.

Последний отрезок был через Кабул-реку. Мост старый, деревянный, с высокими перилами. Доски скрипели под колёсами арбы. Абдур Рахим шёл рядом с волами, держа одну руку на поводьях. Внизу текла вода – чёрная, спокойная, иногда отражала огонёк фонаря на том берегу. На середине моста он остановился. Прислушался. Только плеск воды и далёкий лай собак. Никого.

На той стороне начинался старый квартал, где были узкие улочки, дома из глины и камня и много заброшенных помещений. Они свернули в третий проулок слева. Там стоял дом без окон, который когда-то принадлежал торговцу коврами, потом торговец разорился, и дом теперь пустовал. Подвал имел отдельный вход – железная дверь, врытая в землю под углом. Абдур Рахим подошёл, постучал три раза.

Дверь открылась почти сразу. Вышел мужчина в тёмной одежде, лицо закрыто концом чалмы. Он не сказал ни слова. Только кивнул и отступил в сторону. Они внесли два последних ящика. В подвале было сыро, пахло землёй и плесенью, но не сильно. Ниша в стене – как раз то место, о котором говорил Икбал Хан. Ящики поставили туда, заложили старыми досками, потом закидали тряпьём и кусками штукатурки. Сверху положили несколько пустых мешков.

Мужчина закрыл дверь. Абдур Рахим и его люди вышли. Арба теперь была почти пустой – только мешки с зерном для отвода глаз. Они вернулись через мост тем же путём. Абдур Рахим шёл последним. Он несколько раз останавливался, прислушивался. Никто не следовал за ними. По крайней мере, он не слышал.

У Кисса-Хвани они разошлись. Абдул Карим повёл волов в стойло на окраине. Гулям Мустафа ушёл в сторону своего дома за рекой. Хафизуллах пошёл пешком к себе в квартал. Абдур Рахим остался один. Он прошёл ещё два квартала, потом свернул в знакомый проулок. Только тогда, убедившись, что вокруг никого, он вошёл в свой двор через чёрный ход.

Рам Лал спал – или притворялся спящим. Абдур Рахим прошёл в кабинет, зажёг маленькую лампу. Открыл блокнот. Рука чуть дрожала. Он написал аккуратно, мелкими буквами: «Март. Четыре ящика приняты и размещены.»

Закрыл блокнот. Убрал в ящик стола, под старые счета и квитанции. Потом долго сидел без движения, глядя на календарь на стене. Он погасил лампу. В комнате стало темно. Только слабый свет луны пробивался сквозь щель в ставне. Абдур Рахим сидел ещё минут десять. Потом пошёл спать. До утра оставалось меньше четырёх часов.

Но он знал: сон будет коротким. А тревога – долгой.

* * *

На следующий день Абдур Рахим вышел из дома около полудня. Солнце уже поднялось высоко. Он надел ту же серую шерстяную курту и жилет, что были на нём ночью, проверил кошель – несколько рупий и анн, ничего лишнего – и вышел на улицу через главный двор.

У поворота к мечети, как всегда в это время, стояла рикша. Это был знакомый парень, который возил его часто по городу: худой, жилистый, с постоянной привычкой жевать бетель, отчего уголки губ всегда были чуть красноватыми. Рикша увидел Абдур Рахима, выпрямился, вытер пот со лба краем полотенца, перекинутого через плечо.

– Куда сегодня поедем, сахиб?

– На северную окраину. За старую железнодорожную ветку, к кирпичному заводу, который давно не работает.

Парень кивнул, не задавая вопросов – он давно привык, что Абдур Рахим редко объясняет направления подробнее. Абдур Рахим сел на узкое сиденье, рикша взялся за ручки и побежал. Колёса тихо скрипели по утоптанной земле.

Сначала путь лежал через центр. Они проехали мимо ряда лавок с медной посудой: торговцы разложили на прилавках кувшины, подносы, чайники – всё было начищено до зеркального блеска. Рядом начинался квартал ювелиров. В открытых витринах лежали тяжёлые браслеты, тонкие цепочки, перстни с мелкими камнями. Из глубины мастерских доносился размеренный стук молоточков – ювелиры работали над новыми изделиями. Люди двигались неспешно: женщины в ярких шальварах несли на головах корзины с овощами и фруктами, мужчины останавливались у чайхан, чтобы выпить стакан чая. Дети носились по переулкам с деревянными обручами, катя их длинными палками; пыль поднималась маленькими облачками и тут же оседала.

Абдур Рахим смотрел по сторонам. Всё шло своим привычным чередом. У входа в почтовое отделение стояли два британских солдата в форме цвета хаки. Один опирался на винтовку, второй курил сигарету и что-то говорил местному почтальону в красной фуражке. Взгляд солдата скользнул по рикше – ещё один прохожий в сером, ничего примечательного. Абдур Рахим отвернулся первым.

Дальше улица стала шире. Здесь начинались склады и мелкие мастерские. Проехали мимо кожевенной лавки – оттуда тянуло тяжёлым запахом дублёной кожи. Рядом на ковре торговец разложил стопки овчин и козьих шкур. Рикша ловко обогнул телегу, нагруженную сеном: осёл упрямо стоял посреди дороги, возница только махнул рукой и крикнул что-то шутливое. Абдур Рахим чуть улыбнулся уголком рта.

За большим базаром движение заметно поредело. Улицы стали тише, дома – ниже, проще, часто просто глинобитные стены с маленькими двориками. Здесь жили в основном рабочие с заводов, носильщики, мелкие ремесленники. Абдур Рахим заметил старуху, сидевшую на пороге своего дома: она чистила рис от мусора в большом медном тазу, медленно перебирая зёрна пальцами. Рядом трое мальчишек лепили из глины маленькую крепость с башнями – один из них поднял голову, увидел рикшу и помахал рукой. Рикша улыбнулся в ответ, показал язык. Дети засмеялись.

Дорога начала подниматься вверх. Рикша замедлил бег. Абдур Рахим достал из кармана монету, протянул вперёд.

– Держи. И подожди меня у завода. Часа полтора, может два.

– Как прикажете, сахиб.

Кирпичный завод показался впереди – длинное приземистое здание с высокой бездействующей трубой. Вокруг лежали груды битого красного кирпича, ржавые рельсы уходили в никуда, несколько сараев стояли с открытыми дверями, внутри виднелись старые формы и сломанные тележки. Абдур Рахим попросил остановиться у задней стены, подальше от дороги. Расплатился, добавил четыре анны сверху и отпустил рикшу до условленного времени.

Он прошёл вдоль стены, завернул за угол. Под старым навесом, где когда-то хранили уголь, стоял Икбал Хан. На нём был длинный плащ серо-коричневого цвета, аккуратно завязанная белая чалма. Рядом на земле сидел мальчик лет двенадцати и чистил глиняную трубку тонкой щепкой. Увидев Абдур Рахима, Икбал Хан кивнул мальчику – тот молча встал и ушёл в сторону пустыря, не оглядываясь.

– Салам алейкум.

– Ва алейкум ассалам. Садись в тень, здесь прохладнее.

Они устроились на двух старых деревянных ящиках. Икбал Хан достал из сумки небольшой термос и два стакана. Налил чай – горячий, густой, с молоком и кардамоном. Абдур Рахим взял стакан обеими ладонями, подержал, чувствуя тепло через тонкое стекло.

– Ночь прошла без происшествий, – начал он тихо. – Все ящики размещены по местам. В кладовой за мечетью, в сарае на Форт-роуд и в старом доме за рекой. Никто не подходил близко, никто ничего не спрашивал. Люди разошлись ещё до первых петухов. Арбу увели в стойло на окраине.

Икбал Хан кивнул, глядя куда-то в сторону, на груды кирпича, поросшие сухой травой.

– Хорошо. Первая часть выполнена чисто. Теперь остаётся ждать. Те, кому предназначен груз, сами придут и заберут. Не раньше чем через семь—десять дней. Может, двенадцать. Тебе больше не придётся касаться этих ящиков. Ни проверять, ни перекладывать.

Абдур Рахим отпил чай. Напиток был сладким, чуть обжигал язык и горло.

– А если кто-то заметит? Если патруль пройдёт слишком близко к сараю? Или если родственник вдруг решит заглянуть внутрь?

Икбал Хан повернулся к нему лицом.

– Не думай об этом. Это уже не твоя забота. Ты сделал то, что от тебя требовалось. Дальше работает другая группа. Они не знают твоего имени, ты не знаешь их лиц. Даже если кого-то возьмут – а я уверен, что никто не попадётся, – след не приведёт к тебе. Живи как жил раньше. Ходи на базар, проверяй поставки сухофруктов и орехов, сиди в своей чайхане по вечерам, разговаривай с теми же людьми. Ничего не меняй в привычках.

Абдур Рахим посмотрел на стакан в руке, на тонкую плёнку молока на поверхности.

– Британцы не дремлют. У них осведомители в каждом квартале. За две-три рупии человек расскажет всё, что видел ночью. Вчера у почты стояли солдаты. Смотрели на прохожих.

– Смотрят, но видят только то, что ожидают увидеть, – ответил Икбал Хан спокойно. – Им интересны митинги, листовки, люди, которые собираются группами и говорят громко. А несколько ящиков, спрятанных под мешками с зерном, – это не то, что вызывает подозрения. Комиссия из Дели приедет только ближе к концу месяца. До тех пор патрули останутся обычными – два-три человека на главных улицах, иногда конный разъезд.

Абдур Рахим кивнул.

– А если посты вдруг усилят? На мосту через реку, на выездах из города?

– Мы узнаем об этом раньше, чем они сами отдадут приказ. У нас люди на вокзале, у городских ворот, среди носильщиков и даже среди тех, кто продаёт чай солдатам. Если что-то изменится – сигнал придёт за день, максимум за два. Пока его нет – значит, всё идёт по плану.

Они сидели молча минут десять. Чай в стаканах постепенно остывал. Абдур Рахим допил свой до дна, поставил стакан на ящик.

– Ещё одно, – добавил Икбал Хан. – Ни в коем случае не подходи к тем местам. Ни днём, ни ночью. Не проверяй, не осматривай. Не спрашивай ничего у тех, кто помогал вчера. Чем меньше движений вокруг ящиков – тем меньше риска.

– Я понял.

Икбал Хан собрал термос и стаканы, аккуратно уложил в сумку.

– Тогда до следующей встречи. Она будет не скоро. Может, через месяц. Может, через полтора. Если понадобится, записку получишь обычным способом.

Они пожали руки. Икбал Хан ушёл первым: прошёл через пролом в заборе и скрылся в стороне сухого поля, где росли редкие кусты тамариска. Абдур Рахим остался под навесом ещё минут двенадцать. Сидел, смотрел на пыльную дорогу, на далёкие силуэты домов. Потом встал и медленно пошёл к месту, где ждала рикша.

Парень сидел на земле у стены завода, жевал бетель и рисовал что-то палочкой на пыли. Увидев Абдур Рахима, быстро встал, отряхнул штаны.

– Готовы домой, сахиб?

– Готов. Только поедем не прямо. Через старый мост, потом по Форт-роуд. И не спеши. Хочу посмотреть на город.

Рикша кивнул и побежал. Дорога назад тянулась медленно. Солнце палило сильнее, пыль поднималась из-под колёс и оседала на одежде. Абдур Рахим сидел и смотрел на проплывающие картины.

Сначала они миновали старое мусульманское кладбище. Несколько женщин в чадрах сидели у могил и тихо читали суры. Камни надгробий потемнели от времени, некоторые покосились. Потом потянулись фруктовые сады – абрикосовые деревья уже покрылись маленькими зелёными плодами, под ними лежала тень. Мальчишки гоняли тряпичный мяч по пустырю, кричали друг другу, спорили о счёте. Один раз рикша обогнал телегу с дровами – возница дремал, сидя на краю, лошадь шла сама, привычно ступая по знакомой дороге.

На Форт-роуд стало многолюднее. Здесь двигались британские грузовики с солдатами, конные патрули, повозки с товаром. Абдур Рахим заметил группу из шести солдат – они шли в сторону казарм, винтовки через плечо. Один нёс корзину с хлебом, другой что-то рассказывал товарищу и смеялся, показывая белые зубы.

Рикша свернул к базару. Послеполуденная торговля была в разгаре. Торговцы выкрикивали цены на спелые манго и гранаты, покупатели спорили из-за каждой пайсы, торговались громко, но без злобы. Абдур Рахим попросил остановиться у знакомой чайханы на углу.

– Подожди здесь. Я ненадолго.

Он зашёл внутрь, выбрал место в дальнем углу, заказал чай. Сидел, пил медленно, глядя на улицу через открытую дверь. Люди проходили мимо: кто-то нёс корзины с рыбой, кто-то вёл за руку ребёнка, кто-то просто шёл по своим делам.

Допив чай, он вышел. Рикша ждал, уже перестав жевать бетель и вытерев рот.

– Теперь прямо домой.

Они поехали дальше. Дорога вела через знакомые кварталы. Абдур Рахим смотрел на дома: на крышах женщины развешивали бельё, оно колыхалось на ветру; старики сидели у порога, перебирали чётки, смотрели на прохожих. Мальчик лет десяти гнал впереди себя двух коз, постукивая по ним тонкой палкой. Всё оставалось прежним. Только внутри Абдур Рахима теперь было знание о ящиках, спрятанных в разных уголках города под слоями зерна и тряпья.

Когда рикша остановился у его дома, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Абдур Рахим расплатился, добавил целую рупию сверху – парень улыбнулся широко, поклонился.

Рам Лал открыл дверь, молча посторонился.

– Чаю подать, сахиб?

– Позже. Сначала отдохну.

Абдур Рахим прошёл в кабинет. Сел за стол. Достал блокнот из ящика. На чистой странице написал аккуратными мелкими буквами:

«Встреча с И. Х. Груз подтверждён. Ждать 7–12 дней.»

Закрыл блокнот. Положил обратно.

Потом вышел во двор. Сел на деревянную скамью под большим инжирным деревом. Смотрел, как день заканчивается. Небо медленно темнело. Где-то в городе начали зажигать первые керосиновые лампы – жёлтые пятна света появлялись в окнах. Март продолжался. Дни шли один за другим, похожие друг на друга. А где-то в городе, под мешками с пшеницей, ждали своего часа ящики.

Абдур Рахим сидел долго. Вечерний ветер принёс запах дыма от очагов. Он знал: впереди ещё много таких вечеров. И каждый из них будет казаться обычным. Только он один будет помнить, что под обыденностью спрятано нечто, способное многое изменить.