Текст книги "Я – Товарищ Сталин 14 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 21

Нью-Йорк. Апрель 1938 года.

Нью-Йорк уже окончательно перешёл на весенний лад. Утренние туманы над Ист-Ривер рассеивались к полудню, оставляя после себя влажный воздух. На тротуарах Пятой авеню и Бродвея появились первые открытые зонтики от солнца, продавцы газет выкрикивали заголовки о европейских делах, но большинство прохожих всё ещё предпочитало листать спортивные страницы или колонки о голливудских премьерах. Джеймс Фергюсон Макгрегор, наоборот, не любил слишком шумные улицы: самые важные разговоры велись в самых тихих уголках.

Сегодня он выбрал ресторан «Da Vincenzo» – узкое двухэтажное здание на Западной 48-й улице, между Шестой и Седьмой авеню. Снаружи заведение выглядело скромно: облупившаяся зелёная вывеска, небольшая витрина с бутылками кьянти и оливкового масла, занавеска из бусин на входе. Внутри – низкий потолок с деревянными балками, стены, покрытые потемневшей от времени штукатуркой, маленькие столики, накрытые клетчатыми скатертями, и запах, который невозможно было спутать ни с чем: свежий базилик, медленно томящийся чеснок, оливковое масло первого отжима и лёгкий дым от открытого очага в глубине зала. Семья владельцев, приехавшая из-под Неаполя ещё до введения сухого закона, держала место уже двадцать лет.

Макгрегор пришёл за четверть часа до назначенного времени. Он прошёл мимо стойки, кивнул старшему официанту – седому мужчине с аккуратными усами, который знал его в лицо уже третий год, – и направился в самый дальний угол первого этажа. Там, за тяжёлой бордовой портьерой, стоял столик на двоих, отгороженный от остального зала. Макгрегор сел спиной к стене, лицом к входу. Заказал эспрессо и бутылку холодной минеральной воды. Официант принёс всё без единого слова и исчез.

Ровно в семь часов вечера вошёл Энрико Луккези. Пятидесятидвухлетний мужчина, плотный, широкоплечий, с тёмными густыми волосами, зачёсанными назад без единой выбившейся пряди. Короткая бородка, аккуратно подстриженная, придавала ему вид одновременно солидный и немного старомодный. На нём был костюм из плотного английского твида цвета горького шоколада, жилет с мелкими золотыми пуговицами, галстук бордовый в едва заметную диагональную полоску. На мизинце левой руки – перстень с рубином, который при каждом движении ловил свет и бросал красные блики на скатерть. Луккези владел тремя текстильными фабриками в Нью-Джерси и одной в Пенсильвании, контролировал импорт шёлка-сырца из Комо и шерсти из Тосканы. Но настоящая его ценность заключалась в другом: в сети контактов, которая протянулась через Атлантику и осталась почти нетронутой даже после смены власти в Италии.

Он подошёл к столику уверенно, не оглядываясь. Пожал руку Макгрегору – крепко, коротко, без улыбки. Сел напротив. Официант принёс второй эспрессо и ещё одну бутылку воды, затем растворился в полумраке.

– Джеймс.

– Энрико. Спасибо, что нашёл время.

Луккези сделал глоток кофе и поставил чашку на блюдце.

– Когда ты просишь встретиться именно здесь и именно так, я понимаю, что речь пойдёт о чём-то большем, чем просто бизнес. Говори.

Макгрегор кивнул. Он достал из внутреннего кармана портсигар, предложил сигарету. Луккези отказался – достал свою пачку турецких, закурил. Макгрегор последовал его примеру, выпустил дым в сторону.

– Дуче. Что на самом деле происходит в Италии за фасадом?

Луккези откинулся на спинку стула, скрестил руки.

– Фасад по-прежнему ослепителен. Парады, речи с балкона, новые триумфальные арки, провозглашение империи. Народ выходит на площади тысячами, кричит, машет флагами. Газеты печатают фотографии, где все улыбаются. Но это только оболочка. Под ней – глубокое, тихое недовольство, которое растёт с каждым месяцем.

Он сделал паузу, отпил воды.

– У него врагов больше, чем когда-либо. И не только среди старых противников. Те, кто шёл с ним с первых дней, теперь чувствуют себя обманутыми. Их отодвинули, их заслуги забыли, вся власть сосредоточилась в одном кабинете. Военные круги раздражены до предела: армия недоукомплектована, техника устарела, а деньги уходят на монументальные стройки и показательные манёвры. Промышленники севера – Милан, Турин, Бергамо – открыто ворчат в узком кругу: налоги растут, сырья не хватает, экспорт почти остановился из-за санкций после африканской войны. Даже внутри партии есть люди, которым не нравится нынешний курс. Для многих Италия всегда была ведущей, а теперь оказалась в положении ведомой. Это задевает гордость.

Луккези понизил голос ещё сильнее, хотя вокруг не было никого ближе десяти метров.

– В самом Риме тоже неспокойно. Ближайшее окружение видит перемены. Он стал более подозрительным, реже прислушивается к советам, чаще решает всё сам. Здоровье уже не то: постоянные головные боли, язва, бессонница. Чтобы держаться, он принимает стимуляторы и снотворное в больших дозах. Многие уже шепчутся, что хватка слабеет. И если в подходящий момент появится возможность… изменить ситуацию – это можно сделать без лишнего шума. Автомобильная авария на горной дороге. Внезапный сердечный приступ. Что-то с едой или с лекарствами. В Италии к подобным вещам привыкли. Никто не станет копать слишком глубоко.

Макгрегор затушил сигарету в пепельнице.

– Ты говоришь о том, чтобы его физически не стало.

Луккези посмотрел прямо в глаза.

– Да. У меня есть люди. Проверенные. Те, кто когда-то верил, а теперь разочаровался в нём полностью. Офицеры, которых обошли при распределении должностей. Люди из старых отрядов, которые считают, что всё пошло не туда. Даже один человек из медицинского круга – не идеолог, а прагматик, который думает о завтрашнем дне. Хорошая сумма, новые документы, билет в Аргентину или Бразилию – и они готовы. Сделают всё без следов. Без лишних разговоров.

Макгрегор кивнул, обдумывая каждое слово.

– Это именно то, что потребуется. Но не сегодня.

Луккези прищурился.

– Не сегодня?

– Пока нет. Он ещё нужен. Несколько важных вещей зависят от того, что он остаётся у власти. Первое: Италия пока держится вне большой войны. Если его убрать слишком рано – начнётся борьба внутри. Разные группы потянут в разные стороны, и тогда другая держава получит возможность войти напрямую. Это нам невыгодно. Второе: через посредников он всё ещё обеспечивает поставки нужных ресурсов. Пока он на месте – канал работает. Третье: его нынешняя линия поведения раздражает многих в Лондоне и Париже. Это создаёт дополнительные трещины в европейской картине. Мы используем их. Когда придёт момент – мы сами воспользуемся накопившимся раздражением.

Луккези улыбнулся.

– Ты всегда видишь на три хода вперёд. Хорошо. Люди могут ждать. Но для них главное – деньги. Чтобы семьи были в безопасности. Чтобы после всего можно было исчезнуть без долгов и без преследования.

Макгрегор открыл записную книжку в кожаном переплёте, написал цифру, повернул страницу к собеседнику.

– Первый перевод – пятьдесят тысяч долларов. Через Цюрих, Банк Готтардо. Код – «Vesuvio». Как только будет подтверждение полной готовности – сообщи. Тогда добавим сто пятьдесят. После завершения – ещё двести.

Луккези посмотрел на цифру, кивнул.

– Достаточно, чтобы всех заинтересовать. Аванс пойдёт сразу – это важно для мотивации. Остальное – по факту. Но помни: если мы двинемся – назад дороги не будет. В Риме начнут искать виновных.

– Я в курсе. Поэтому и говорю – держи всё на паузе. Следи за его состоянием здоровья. Если оно резко ухудшится само – это будет идеальный сценарий. Мы просто поможем процессу. Если нет – ждём моего сигнала. Код – «Etna».

Луккези убрал записную книжку во внутренний карман.

– Принято. Связь через тот же почтовый ящик в Бруклине. Каждые десять дней – короткий отчёт: что говорят, кто набирает вес, кто теряет влияние.

Официант принёс закуски: тонко нарезанное прошутто, маринованные артишоки, чёрные оливки, свежий хлеб с хрустящей корочкой и маленькую миску оливкового масла с перцем. Они ели медленно, поддерживая видимость обычного ужина в итальянском ресторане.

Луккези допил кофе, заказал ещё один.

– Ты работаешь сразу по нескольким позициям. Берлин, Вена, Прага… теперь Рим. Не боишься, что какая-нибудь нить оборвётся?

Макгрегор улыбнулся – едва заметно, только уголком губ.

– Я не тяну верёвки. Я вкладываю капитал. Время – самый дорогой актив. Пока другие дерутся за флаги, границы и идеологии, мы покупаем позиции. Когда пыль осядет – мы уже будем на коне.

Они перешли к основному блюду. Луккези взял тальятелле с рагу из дикого кролика, Макгрегор – простую пасту с оливковым маслом, чесноком и пармезаном. Ели неспешно. Разговор плавно перешёл к практическим вопросам: какие текстильные фабрики в Ломбардии и Венето могут скоро подешеветь из-за новых ограничений, как лучше структурировать покупку пакетов акций через голландские и швейцарские холдинги, какие поставки шёлка-сырца ещё можно провести до полного ужесточения валютного контроля.

– Если законы станут строже, – заметил Луккези, накручивая пасту на вилку, – многие семьи захотят выйти из бизнеса быстро. Цены упадут до минимума. Мы можем войти по самой низкой стоимости.

– Составь список компаний. Приоритет – Комо, Бергамо, Варезе. Финансирование организую в течение недели.

К половине десятого зал опустел почти полностью. Остались только двое постоянных посетителей за стойкой да официант, который протирал бокалы. Луккези допил последний глоток кьянти – они взяли бутылку десятилетней выдержки.

– Тогда до связи, Джеймс. Будь внимателен. Даже в Нью-Йорке иногда появляются лишние уши.

Макгрегор встал первым.

– Всегда внимателен. Удачи, Энрико. Держи руку на пульсе.

Они пожали руки. Луккези вышел через служебный ход, ведущий в узкий переулок. Макгрегор остался на минуту, допил кофе. Он думал о том, как тонка грань между порядком и беспорядком. Пока Дуче нужен. Но окно возможностей сжимается – так же быстро, как в Берлине, Вене и Праге.

Он расплатился наличными, оставил щедрые чаевые, вышел на улицу. Такси уже ждало у тротуара. Макгрегор сел на заднее сиденье, назвал адрес отеля на Парк-авеню. Машина тронулась плавно, увозя его сквозь огни Манхэттена. Впереди ждали новые цифры, новые имена, новые расчёты.

* * *

Рим. Апрель 1938 года.

Муссолини находился в своём кабинете уже с семи утра. Он предпочитал начинать день рано – пока город ещё не проснулся полностью, пока телефон молчит, а курьеры не принесли свежую пачку телеграмм. Сегодня на нём была та же чёрная рубашка, но пуговицы на манжетах расстёгнуты, рукава закатаны выше локтей. На столе привычный беспорядок: карты, раскрытые папки, несколько исписанных листов, синий карандаш, который он крутил в пальцах, когда думал. Глобус стоял чуть сдвинутым в сторону.

Он читал последнюю сводку из Анкары – короткий текст, отпечатанный на машинке, с пометками красным карандашом. Рядом лежала фотография: размытый снимок грузовика у перевала, ящики с немецкой маркировкой, частично скрытые брезентом. Муссолини отложил лист, потёр висок. Голова была ясной, но в животе уже несколько дней ощущалась постоянная тяжесть – не острая боль, а именно тяжесть, как будто внутри положили горячий камень.

Дверь открылась. Галеаццо Чиано вошёл в кабинет. На нём был лёгкий серый костюм, почти летний, белая рубашка, галстук цвета тёмной вишни. В руках – тонкая папка из мягкой кожи.

– Доброе утро, дуче.

Муссолини поднял взгляд.

– Доброе, Галеаццо. Садись.

Чиано опустился в кресло напротив, положил папку на край стола, но не спешил её открывать. Вместо этого внимательно посмотрел на Муссолини.

– Как ты себя чувствуешь сегодня?

Муссолини коротко улыбнулся.

– Замечательно. Спал пять с половиной часов. Проснулся без головной боли. Всё нормально, жить буду.

Чиано перевёл взгляд ниже. На столе, чуть в стороне от карт и бумаг, стояла знакомая бутылка граппы – без этикетки, с тяжёлой гранёной пробкой. Рядом – широкий стакан, на дне которого ещё оставалось немного прозрачной жидкости.

– У тебя же язва, – сказал Чиано спокойно, без осуждения. – В марте ты три дня почти ничего не ел. Врачи предупреждали, что пить алкоголь сейчас – это как играть с огнём.

Муссолини пожал плечами.

– Сейчас всё замечательно. Боль ушла. Аппетит вернулся. Вчера вечером даже съел целую порцию оссобуко. Давай к делу.

Чиано кивнул – не стал спорить. Открыл папку, вынул несколько листов и одну фотографию – чёткий снимок склада с ящиками, на которых виднелись немецкие клейма.

– Британцы ответили. Ответ пришёл через парижский канал. Текст короткий, но ясный. Они благодарны. Очень благодарны. Пишут дословно: «Сведения, полученные от ваших источников, позволили предотвратить серьёзное нарушение стабильности в северо-западной Индии». Провели обыски. Нашли четыре ящика с частями миномётов калибра 81 мм, двадцать семь винтовок Маузер в заводской смазке, несколько тысяч патронов. Всё было упаковано под видом запасных частей для сельскохозяйственных тракторов. Арестовали троих: афганского купца, бывшего сипая и одного персидского посредника, который вёз деньги.

Муссолини кивнул, глядя на фотографию.

– Иден лично подписал благодарность?

– Да. Его инициалы внизу. Ещё добавлено: «Мы теперь с большей ясностью видим попытки отдельных лиц в Берлине вести самостоятельную политику в обход официальной линии». Они уже направили запрос в Анкару и Тегеран с требованием усилить контроль за караванами. Иден дал указание своим людям в Симле и Дели проверить все недавние поставки «сельхозтехники» за последние четыре месяца.

Муссолини провёл пальцем по карте вдоль линии от Трабзона до Кандагара.

– Насторожены, но дверь не закрывают. Это уже успех.

– Именно. Они осторожны. Не доверяют до конца, но и не отказываются от контакта. Вчера вечером пришло ещё одно сообщение – уже через французов в Стамбуле. Просят, если у нас появится что-то по Персидскому заливу, по поставкам в Саудовскую Аравию или по новым маршрутам через Белуджистан, – передать немедленно. Взамен обещают «рассмотреть возможность смягчения позиции по итальянским интересам в Северной Африке» на майской сессии Лиги Наций.

Муссолини хмыкнул.

– Они всегда «рассматривают». Но хотя бы не говорят «нет» сразу. Хорошо. Будем держать их на крючке. Как только получим следующую порцию – подкинем и им, и американцам. Через разные каналы. Пусть каждый думает, что он получает эксклюзив.

Чиано улыбнулся – едва заметно.

– Раскладываем яйца в разные корзины.

– Именно так. Одна корзина может упасть. Или её могут разбить нарочно. А когда их несколько – всегда останется пара целых.

Чиано перевернул страницу.

– Ещё деталь. Наши люди в Анкаре перехватили разговор двух немецких коммерсантов. Геринг в бешенстве. На совещании в Берлине он орал, что маршрут «слили предатели». Ищут утечку внутри своего аппарата – в Абвере, в Министерстве экономики. На нас они пока не вышли.

– Пусть роются, – Муссолини откинулся в кресле. – Чем дольше они ищут у себя под кроватью, тем меньше смотрят в нашу сторону.

Чиано кивнул.

– Следующий караван они отложили. Говорят – на три, может, на четыре недели. Маршрут, скорее всего, изменят. Мы уже поставили наблюдателей на новые точки.

Муссолини взял фотографию склада, посмотрел на неё ещё раз, потом отложил.

– Хорошо. Держи меня в курсе ежедневно. Если Иден или кто-то из его ближайших людей захочет личной встречи – соглашайся. Место любое: Цюрих, Женева, Монако, даже Венеция, если они захотят. Но только после того, как мы получим от них что-то твёрдое. Не обещания. Цифры. Подписи. Конкретные сроки.

– Понял. Канал готов. Я уже предупредил нашего человека в Париже.

Чиано закрыл папку.

– Пока всё. Если ничего срочного не случится – до вечера.

Муссолини кивнул.

– Иди. Работай.

Чиано встал, коротко поклонился и вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Муссолини остался один. Он посидел неподвижно несколько секунд, глядя на глобус. Потом протянул руку к бутылке граппы. Пробка вышла легко. Он налил в стакан чуть больше половины. Поднял стакан, посмотрел на свет из окна. В граппе играли мелкие искры.

Выпил медленно, одним долгим глотком. Тепло прошло по горлу, разлилось по груди, опустилось ниже.

Поставил стакан. Налил ещё раз – теперь уже полный. Поднёс к губам.

И вдруг он почувствовал резкий укол в животе, словно кто-то вонзил тонкую иглу и резко повернул. Муссолини замер. Поставил стакан так быстро, что жидкость плеснулась на бумаги. Он согнулся, прижал ладонь к животу чуть ниже рёбер. Лицо исказилось. Боль пришла второй волной – глубже, острее, как будто внутри что-то лопнуло.

Он тихо выдохнул сквозь сжатые зубы. Правая рука потянулась к верхнему ящику. Открыл его рывком. Пальцы нащупали маленькую стеклянную баночку. Открыл крышку дрожащими пальцами, вытряхнул три таблетки на ладонь. Налил в чистый стакан воды, глоток вышел судорожным, часть пролилась на рубашку.

Откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. Дыхание было коротким, поверхностным. Боль медленно отступала – сначала стала тупой, потом превратилась в тяжёлую пульсацию, потом и она ослабла.

Муссолини открыл глаза. Посмотрел на бутылку. Потом на стакан, в котором осталось меньше трети. Протянул руку – но остановился. Пальцы замерли в нескольких сантиметрах от горлышка.

Он закрыл бутылку пробкой. Поставил её за стопку папок – так, чтобы она оказалась скрыта от прямого взгляда.

Встал. Прошёл к окну. Открыл обе створки. В комнату ворвался тёплый воздух – запах цветущих акаций, далёкий шум трамваев на Пьяцца Венеция, голоса мальчишек, гоняющих мяч в переулке. Он постоял так две минуты, дышал глубоко. Боль почти ушла. Осталась только знакомая тяжесть в животе.

Вернулся к столу. Сел. Взял чистый лист. Написал коротко, твёрдыми буквами:

«Апрель. Британцы благодарны. Немцы ищут внутри. Здоровье – контролировать. Граппу – убрать подальше из кабинета.»

Сложил лист вдвое. Убрал в тот же ящик, где лежала баночка с таблетками. Запер ключом.

Потом взял телеграмму из Лондона. Синий карандаш снова появился в руке. Он начал читать заново, делая пометки.

Глава 22

Апрель 1938 года. Кабул.

К середине месяца жара уже не отступала даже после заката, и по ночам воздух оставался тёплым, словно кто-то оставил открытой крышку тандыра. Утром базар просыпался рано, но к полудню движение замедлялось: люди искали тень под навесами, торговцы прикрывали товары влажными тряпками, чтобы фрукты не завяли.

Бертольд пришёл на базар около десяти утра. Он шёл между рядами неспешно, остановился у торговца гранатами, выбрал четыре самых крупных, тёмно-красных, с потрескавшейся кожурой. Пока торговец взвешивал их на старых медных весах, Бертольд заметил Хабибуллу. Тот стоял через два прилавка, у лотка с сушёными абрикосами, и делал вид, что внимательно выбирает. На нём была выцветшая синяя рубаха и серый пояс. Когда их взгляды встретились, Хабибулла чуть кивнул в сторону чайханы «У старого минарета».

Бертольд сначала прошёл ещё несколько рядов, купил горсть фисташек, потом свернул к южному выходу с базара, будто собирался уходить, а затем вернулся через боковой проход и только тогда направился к чайхане. Хабибулла уже сидел там, в дальнем углу, у низкого столика под закопчённой балкой. Перед ним стояла пиала и тарелка с лепёшкой, от которой он отломил совсем немного.

Бертольд сел напротив, поздоровался коротко, заказал себе чай и кусок халвы на блюдце. Хозяин принёс всё быстро, поставил и ушёл к другим посетителям.

– Ты сегодня рано, – начал Хабибулла, когда они остались одни за этим столом.

– Дела не ждут, – ответил Бертольд. – Так что ты хотел мне сказать?

Хабибулла отхлебнул чай, поставил пиалу на стол, посмотрел по сторонам. В чайхане было человек десять: трое погонщиков спали, прислонившись к стене, двое пожилых торговцев тихо переговаривались о ценах на ячмень, ещё несколько человек сидели поодиночке и ели молча.

– Есть один молодой, – сказал Хабибулла тихо. – Зовут Фарид. Лет двадцать пять, из квартала у старой крепости. Последние дни много говорит. Слишком много.

Бертольд взял кусок халвы, откусил, прожевал.

– Что именно говорит?

– Говорит, что скоро повезёт караван с оружием. Не просто болтает – называет сроки, говорит про винтовки, про патроны в деревянных ящиках. И ещё добавил, что у него самого дома лежит винтовка. Английская, старая, но в порядке. Показывал кому-то из знакомых, мол, проверял вчера, стреляет отлично.

Бертольд положил оставшийся кусок халвы обратно на блюдце.

– Никаких караванов пока не будет. Ни через неделю, ни через две. Без сигнала – ничего не двигается.

– Я понимаю, – Хабибулла кивнул. – Но он болтает так громко, что уже не только в чайханах слышно. Вчера вечером в квартале у реки его слушали четверо или пятеро. Один из них – парень, который иногда ходит с караванами из Логара. Если британцы поставят уши в тех местах, они услышат. А услышат – начнут копать.

Бертольд отпил чай. Напиток был горячим, с сильным привкусом кардамона.

– Пусть болтает. В Кабуле каждый второй говорит, что у него дома винтовка, а каждый третий – что скоро повезёт что-то важное. Британцы знают это. Они не станут хватать каждого, кто открыл рот. Им нужны имена, маршруты, точные даты, а не пустые слова молодого парня.

Хабибулла помолчал, глядя на пиалу.

– Я тоже так думал сначала. Но он называет вещи, которые лучше не называть. Говорит про Шер-Гали, про то, что старая тропа уже не годится, что нужна новая. Откуда он это знает? Он же не был в последнем караване. Его никто не брал.

Бертольд откинулся чуть назад, прислонился спиной к стене.

– Тогда тем более пусть говорит. Если он знает больше, чем должен, значит, кто-то ему рассказал. Или он подслушивает. В любом случае, если мы его сейчас заткнём, это привлечёт больше внимания, чем все его слова вместе взятые.

– Я не про то, чтобы заткнуть навсегда, – Хабибулла понизил голос ещё сильнее. – Но лучше, чтобы он замолчал хотя бы на время. Поговорить с ним.

Бертольд смотрел на него спокойно.

– А мне зачем ты это рассказываешь?

Хабибулла поднял взгляд.

– Просто чтобы ты был в курсе. Если вдруг начнётся движение вокруг него – допросы, обыски, – ты должен знать, от кого это пошло.

Бертольд кивнул.

– Делай, что считаешь нужным. Только без шума. Без следов.

– Ясно.

Они посидели ещё немного. Хабибулла допил чай, отодвинул пиалу. Бертольд доел халву, оставил несколько монет на столе.

– Когда снова увидимся? – спросил Хабибулла, поднимаясь.

– Когда будет что сказать по делу. Не раньше.

Хабибулла кивнул, вышел первым. Бертольд подождал минут десять, потом тоже поднялся и пошёл в другую сторону – через задний выход чайханы, в узкий переулок.

Он вернулся в дом Мирзы к полудню. Закрыл дверь, прошёл в заднюю комнату, достал из-под половицы блокнот. Записал коротко зашифрованное сообщение: «Ф., 25 лет, квартал у крепости. Говорит про караван с оружием, винтовку дома, упоминает Шер-Гали. Источник – Хабибулла. Пока наблюдать».

Закрыл блокнот, спрятал обратно. Потом лёг на циновку, закрыл глаза. Нужно было обдумать, насколько слова молодого парня могут быть полезны или опасны.

Если Фарид действительно знает детали, которых не должен знать, значит, утечка идёт не только через британского агента, о котором говорили на базаре. Значит, кто-то из своих уже открыл рот – и рассказал не тому человеку. Или Хабибулла сам решил проверить, как Бертольд отреагирует на такую новость. В любом случае, торопиться нельзя.

К вечеру Бертольд вышел снова. Он пошёл не на базар, а к реке, в нижний квартал, где стояли старые дома из сырцового кирпича. Там, среди узких улочек, он нашёл место, откуда был виден двор, о котором говорил Хабибулла. Дом Фарида стоял вторым от угла – невысокий, с плоской крышей, во дворе росло несколько чахлых гранатовых деревьев. Бертольд не подходил близко. Он присел на камень у стены соседнего дома, завернулся в платок так, чтобы лицо было почти закрыто, и стал ждать.

Через час из дома вышел молодой парень – высокий, худощавый, в светлой рубахе и чёрной шапочке. Он огляделся, потом пошёл в сторону базара быстрым шагом. Бертольд подождал, пока тот скроется за поворотом, и пошёл следом – на расстоянии.

Фарид пришёл в чайхану «У реки» – не ту, где обычно собирались контрабандисты, а маленькую, где сидели в основном местные жители квартала. Бертольд не вошёл внутрь. Он остановился через дорогу, у стены старой лавки, и стал смотреть через открытую дверь.

Фарид сел за стол к двум мужчинам лет тридцати. Они заказали чай и лепёшки. Разговор шёл громко – о ценах на муку, о том, что в этом году пшеница уродилась лучше, чем в прошлом. Потом Фарид перешёл на другое.

– Скоро всё изменится, – сказал он, понизив голос, но всё равно достаточно громко, чтобы слышали соседи. – Караван пойдёт. Если всё получится, можно будет купить землю, дом новый построить.

Один из мужчин засмеялся.

– Ты опять за своё? Винтовка твоя небось уже заржавела.

– Не заржавела, – ответил Фарид. – Я её вчера чистил. Стреляет как новая. А караван – это не сказки. Люди говорят.

Бертольд слушал ещё несколько минут. Ничего нового парень не сказал – те же слова про караван, про оружие, про сроки. Но говорил уверенно, будто знал больше, чем остальные.

Потом Фарид поднялся, попрощался и ушёл. Бертольд не пошёл за ним. Он вернулся домой другой дорогой, через старый мост. По пути он думал о том, что Хабибулла, возможно, прав – такой язык может привлечь внимание. Но пока это был просто шум. Шум, который можно использовать. Если британцы услышат про караван, они начнут готовить засаду в одном месте, а груз пойдёт совсем в другом. Пусть Фарид болтает. Пусть его слушают. Главное – чтобы он не знал настоящих маршрутов и настоящих имён.

На следующий день Бертольд пошёл на базар рано утром. Он купил немного специй, потом прошёл к ряду с тканями. Там, среди торговцев шёлком, он заметил Наджиба из Газни – того самого, о котором говорил мулла Абдуррахман. Наджиб стоял у прилавка, торговался за отрез хлопка. Бертольд подошёл ближе, сделал вид, что выбирает товар рядом.

Наджиб заметил его, кивнул коротко.

– Салам, Абдулла-джан.

– Ва алейкум, Наджиб-сахиб. Как дела? Как дорога?

– Дорога пыльная. А дела – как всегда.

Они поговорили о ценах на хлопок, о дожде, который так и не пришёл. Потом Бертольд спросил как бы между делом:

– Слышал, в квартале у крепости молодой парень много говорит. Фарид зовут. Ты его знаешь?

Наджиб пожал плечами.

– Слышал. Болтливый. Но вреда от него пока нет. Молодой, хочет казаться важным. Пусть говорит. Когда поймёт, что слова дорого стоят, сам замолчит.

Бертольд кивнул.

Они разошлись. Бертольд купил ещё немного орехов и вернулся домой. Весь день он провёл в размышлениях. Фарид мог быть просто хвастуном. Мог быть тем, кто случайно услышал обрывки разговоров. А мог быть и ниточкой к тому, кто действительно передаёт сведения британцам. Пока рано решать, что делать. Нужно было ждать.

* * *

Прошло два дня. Хабибулла не сидел на месте. Он знал, что Бертольд ждёт от него действий, но без лишнего шума. Шум, впрочем, получился неизбежным – в Кабуле ничто не остаётся незамеченным.

Он вышел из дома на рассвете, когда улицы ещё были пустыми. Прошёл через нижний квартал, где дома стояли вплотную, а между ними тянулись узкие проходы, заваленные мусором и сухими ветками. Во дворе за низкой глиняной оградой он нашёл Зарифа. Тот сидел на земле, спиной к стене, колени подтянуты к груди. Глаза полузакрыты, пальцы перебирают воздух, будто ловят невидимые нити. Рубаха грязная, ворот разорван, на подбородке и вокруг рта – тёмные следы копоти от трубки.

Хабибулла присел на корточки в двух шагах.

– Салам, Зариф.

Зариф медленно поднял голову. Узнал. Кивнул, не улыбаясь.

– Ва алейкум ассалам.

Хабибулла достал из внутреннего кармана рубахи маленький свёрток из промасленной бумаги, развернул его на ладони. Кусок опиума – тёмный, плотный, с лёгким маслянистым блеском, размером примерно с крупный грецкий орех.

Зариф смотрел на опиум неотрывно. Губы шевельнулись.

– Свежий?

– Самый свежий, – ответил Хабибулла. – Бери.

Зариф протянул руку, взял осторожно, будто боялся, что свёрток исчезнет. Понюхал, закрыл глаза на секунду.

– Хороший, – прошептал он.

– Это за сегодня, – сказал Хабибулла. – А если сделаешь, о чём попрошу, получишь ещё два таких же. И завтра, и послезавтра – тоже.

Зариф открыл глаза. В них мелькнуло что-то похожее на интерес.

– Что нужно?

Хабибулла говорил тихо:

– Есть парень. Фарид. Из квартала у старой крепости. Высокий, худой. Носит светлую рубаху и чёрную шапочку. Часто сидит в чайхане «У реки». Ты его видел?

Зариф подумал, кивнул.

– Болтает громко. Про караваны, про оружие.

– Да, это он. Плохой человек. Вор. Негодяй. Обижает людей, лезет куда не просят. Нужно его проучить. Чтобы замолчал. Чтобы другим неповадно было.

Зариф помолчал, повертел опиум в пальцах.

– Как?

– Подойдёшь к нему вечером. В той же чайхане. Скажешь громко, чтобы все слышали: он приставал к твоей сестре. Обвинишь. Он станет отрицать. Тогда достанешь нож. Несколько ударов – не больше.

Зариф смотрел на опиум. Потом поднял взгляд.

– А если меня сразу убьют?

– Не убьют. В чайхане всегда много народу. Они тебя свяжут. Посидеть придётся несколько дней, может, неделю – потом отпустят. А опиум будет ждать тебя после. Я позабочусь.

Зариф долго молчал. Потом кивнул.

– Ладно. Сделаю.

– Сегодня. После заката. Он приходит туда обычно около восьми.

Хабибулла встал, оставил Зарифа с опиумом в руках и ушёл, не оборачиваясь.

Вечер пришёл быстро. В чайхане «У реки» зажгли керосиновые лампы. Свет дрожал на глиняных стенах. Посетителей было немного: трое пожилых мужчин играли в нарды, постукивая костяшками по доске; двое молодых ели плов из общей тарелки; хозяин за прилавком протирал пиалы.

Фарид пришёл одним из последних. Сел за столик у стены, заказал чай и лепёшку. Рубаха светлая, чистая, чёрная шапочка сдвинута на затылок. Он выглядел спокойным, даже довольным – улыбнулся хозяину, когда тот принёс заказ, отломил кусок лепёшки, стал есть не торопясь.

Зариф появился минут через пятнадцать. Он вошёл пошатываясь – принял немного опиума заранее, чтобы унять дрожь в руках. Нож прятал под рукавом длинной рубахи – старый, с деревянной рукоятью, лезвие недавно точеное.

Он увидел Фарида сразу. Подошёл к столику, остановился напротив.

– Ты Фарид? – спросил он громко.

Фарид поднял голову.

– Да. А ты кто?

– Ты к моей сестре лез, – сказал Зариф, повышая голос так, чтобы услышали все в чайхане. – Приставал к ней на улице. Думал, никто не узнает? Думал, можно безнаказанно приставать к невинной девушке?

В помещении стало тихо. Игроки в нарды замерли. Хозяин перестал протирать пиалу.

Фарид нахмурился, отложил лепёшку.